Утро после казни

Не помнил Иван как уснул. Сон царский был короток и тревожен, однако без ужасов и видений. Точно провалился в тесный колодезь. И негромкий голос порой то ли говорит, то ли напевает откуда-то сверху. Хотел посмотреть, да разве увидишь в кромешной тьме. Пробудился, когда зимнее солнце уже било в слюдяное окошко опочивальни. Увидел, что лежит, укрытый одеялом, а под голову подсунуты две подушки. Хотел приподняться да только охнул. Вот и разваливаться начал, батюшка. Лет через десяток шагу не ступишь без палки. Осторожно поворотил голову и обнаружил в тихой опочивальне чужое присутствие - невысокую темную фигуру у аналоя, справа от постели. Узнал по рыжей копне волос, блестевших золотом в ломпадном свете. - Малюта, ты? - Я, государь Опричник не торопясь загасил лучинку и поклонился. Покоен, будто спал сном праведника. Не подумаешь, что вчера сам рубил головы. - Ты откуда тут? - Ты, государь, не помнишь, что вчера было? - Помню..., - Иван поднес ладонь ко лбу. - Казнили. Басмановых. Память услужливо нарисовала картину. Бездонное небо над площадью. Снег в пятнах крови, будто в алых цветах. Плаха, висилица, котел на цепях, тесанные колья. Всклокоченная голова старшего Басманова, тело неестественно застывшее на колу. И Федька, бледный, измученный, в разодраной рубахе. Волосы падают на лицо тонкими змеиными прядями. В васильковых глазах, прежде насмешливых, не страх даже, а безысходное отчаяние. - Одни у нас с тобой грехи, государь! Народ православный! Хочу перед смертью покаяться в грехах моих! Хочу, чтобы все ведали мою исповедь! Слушайте, православные... Взметнулась Малютина рука с саблей, и голова, путаясь в волосах, покатилась под копыта лошади. Распахнутые глаза неподвижно уставились в небо. Многое отдал бы Иван, лишь бы забыть этот мертвый взгляд. Знал, что не было измены ни за Фёдором, ни за другими несчастными. Только веры никому из них все равно не было. Коли осмелились перечить государю да выгораживать изменников, предадут. Не нынче, так потом. Иван осторожно сел на постели. Ломота не ушла, но суставы двигались свободно. Пошарил по перине, и ладонь нащупала что-то твердое и гладкое. Обсидиновые четки, которые прежде не брал в постель, неведомо как завалялись между простыней. - Божий раб Григорий, - извлек находку и стал наматывать на запястье. - А скажи мне... кто теперь крамолу-то будет выводить? Выходит, никому верить нельзя. - Ты, государь, - Малюта ответил не сразу. - Ты один караешь изменников. Много их, но и верных слуг всегда можно сыскать. - Сыскать, говоришь? Твоя правда. Всех заменить можно. Тебя, к примеру. Иван ткнул в Малюту пальцем. Глухо брякнули на запястье четки. В тишине опочивальни даже такой звук казался раскатом грома. Теперь, подавшись вперед, жадно ловил каждое движение Малюты. Точно малое дитя мучит кошку, чтоб поглядеть, как та вопит да дергается. Зол был Иван. Зол за Федьку, но не на Малюту, а на себя самого. Давно уже все решил, а поди ж, сердце болит. А кому за царевы муки ответ держать, как не Гришке-холопу. - Можно. Ежели в чем оступился, накажи. - Так есть за что, Григорий Лукьяныч. За Басмановыми и Афанасием много было грехов, кто ж спорит. А за тобой подавно. Ай, хорошо! Заметалась лисица промеж елок. Небось гадает, куда клонит государь. Неужто ошибся в своих замыслах, и после Басмановых его черед пришел? Ну как решил Иван разом избавиться от всех своих опричных слуг. Сперва от Вяземского и Басмановых руками Малюты, а теперь и от самого Малюты. А чего ждал, пес, когда царь бояр да князей не щадит? Смотрит Иван на Малюту, а видит перед собой Федьку. Как стоит тот на коленях в расшитом летнике, цепляется за полы царского одеяния: - Солнышко ты мое ясное, государь, не губи меня! Вспомни, как я служил тебе, месяц мой ясный, как воле твоей ни в чем не отказывал! Нету за мной измены! Твоя правда, Федя, не изменник ты. Измену Иван вместе с Малютой измыслили в этой самой опочивальне. Письма к Жигмонту и новгородцам сочиняли. Их потом почерком старого Басманова переписали скуратовские подручные. А с тем, чтоб найти свидетелей, Малюта сам управился. Ему не впервой. Вот ляху рыжему и пеняй. Он погубил! Нашептывал, разговоры, подслушанные соглядатаями, доносил. Читал Иванову душу, точно открытую книгу. Умел и утешить, и ярость разжечь. Что греха таить, за то и любил Малюту. Исчезло видение. Снова стоит перед ним Малюта. Неподвижен, лишь пальцы правой руки слегка постукивают по рукояти ножа за поясом. Привычка старая. От волнения. Глаза неотрывно следят за царским лицом, выискивая малейшую перемену. Ждет. — Григорий... — заговорил Иван охрипшим голосом, и четки тихо звякнули. Взгляд скользил по парчовым занавесям, расписным сводам, ликам святых – куда угодно, только не на это рыжее, спокойное лицо. — А ну-ка... Подойди. Малюта сделал шаг, потом еще. Остановился у самого ложа. — Вчера... — Иван заговорил с трудом, глотая слова. — Вчера ты... рубил. Чисто. Одно движенье. Слыхал ведь, что Федька на плахе говорил? — Слыхал, государь, — тихо отозвался Малюта. Ни страха, ни раскаяния. Как на докладе. — Каялся перед народом. Народу-то на что его грехи? Мне каяться надо было... Мне! Иван вдруг резко схватил Малюту за рукав опричного кафтана. Тот не шелохнулся. Лицо каменное, только в глубине светлых глаз мелькнуло что-то – понимание? Удовлетворение? — Государское дело, батюшка. Крамола ли, не крамола... корень вырвать надобно. Чтоб и тени не осталось, - голос низкий, убаюкивающий, как минувшей ночью, когда унимал царскую дрожь. - Федька... слаб был. Сомневался. Твою волю, батюшка, ослушаться мог. Он сделал едва заметное движение, ладонь легла поверх руки, сжимавшей рукав. Нежность палача. — Знаю... Знаю, Гришенька..., — и резко дернул, принуждая Малюту опуститься на колени. Пальцы впились в рыжие волосы, грубо притягивая голову к груди. Иван зарылся лицом в жесткую гриву, вдыхая знакомый запах. "Мой... Никто... Никто не отнимет...". Малюта не сопротивлялся. Он знал этот путь: от ярости – к вине, от вины – к животной потребности в подтверждении власти, в близости, стирающей сомнения. Вчерашняя ночь после плахи повторялась. Царю нужно было забыться в нем, в абсолютной, нерассуждающей преданности, в теле, которое было продолжением царской воли. Иван откинулся на подушки, не отпуская Малюту. Его дыхание стало частым, неровным. Пальцы скользнули вниз, к вороту кафтана. Жест требовательный, не терпящий возражений. Знакомый. Малюта понял. Формальный гнев миновал. Наступило время иной близости, иного подтверждения верности. Он наклонился, его движения были отработаны до мелочей – и в пытке, и в этом. Губы коснулись царского виска, жесткие, как наждак, но Иван вздрогнул не с отвращением, а с жадностью. Забыться. Только забыться. - Твой, батюшка. До гроба, — прошептал прямо в ухо, и руки уже снимали с царя рубаху, знающую и его прикосновения, и прикосновения казненного вчера Федьки. И много чьи еще. Александрова слобода помнила все. И эта опочивальня была ее сердцем.