Избалованная девица

Было холодно и душно, резко воняло смолой, трюмной водой и гнилью. По углам сновали крысы, временами нагло обнюхивая ее босые ноги. По брусьям стекала влага, веревки поскрипывали в бухтах, бочки глухо покачивались, и временами корабль стонал, словно живое существо. Лидия сжалась в комок за бочками. Грязи, вони и духоты она больше не замечала. Вся ее жизнь подчинялась звуку склянок. Колокол ударил восемь раз — конец вахты. Потом стук сапог по трапу и начинается ее собственная вахта. На второй день она перестала сьеживаться, заслышав колокол. Она ложилась на спину, разводила ноги и опускала руки вдоль тела. Она и раньше знала, что так быстрее и не так больно. Значит, закончат раньше, и она сумеет урвать еще кусочек сна до того, как снова пробьет колокол. Только этого ей и хотелось — спать. Лежать в темноте и ничего не чувствовать. Пока через четыре часа все не начнется снова. Первый раз она еще не знала. Услышала стук сапог и мужской смех, потом темноту прорезал свет мутного фонаря. Они вытащили ее из угла, куда она забилась, дали пару оплеух, чтобы не пряталась, и принялись командовать, словно стояли на рее. — Кормой вперед! — негромко распорядился один, шлепнув ее по бедру. — Парус разверни по всей форме! — так же тихо добавил другой. — Товар покажи! — Ну, парни, пошли по вантам! Кто первый? Они даже не спросили ее имени — называли трюмной крысой, подкладным грузом, солонинной бочкой. Каждый изощрялся как мог. Когда она застонала, ей отвесили крепкую затрещину, и, поставив на четвереньки, овладели по очереди. Один из них, кажется, рыжий — лиц она все равно не различала, сплюнув, пояснил: "Учись считать склянки, дуреха. Восемь ударов каждые четыре часа. Песочек в стекле перевернули — одна вахта закончилась, другая началась. Тут твой черед и приходит. Мы свое не упустим!" Все радостно захохотали, и тут же оборвали смех. Теперь она не только по звону колокола, но и по шарканью усталых ног легко распознавала, когда вахта уходит. А по бодрому стуку сапог, пронзительному свистку и сиплому окрику боцмана: "Тяни, живо! Концы закрепи!", когда начинается новая. Это означало, что скоро и по ее трапу застучат сапоги и в ее закутке появится мерцающий свет. Мозолистые руки щупали тело, грубые голоса перешептывались: "Ходи, парни! ", "Трамбуй крепче!" Их дыхание отдовало ромом и гнилью. Они все время торопили друг друга: "А то четыре склянки пробьет!". С ней они не разговаривали. Перекидывались полупонятными фразами поверх ее головы: "Как мокрый парус — сама идет!" или "Шустрая стала, как шкив в гюйсе!". Кто-то обязательно поминал "лежачий такелаж" и каждый раз все сдавленно смеялись. Как-то молодой матросик заметил: "Шлюха-то поднатаскалась — знает, что лучше быстрее печи расставить". "Ага", — ответил другой, грубо толкаясь в нее. — "Смекалистая попалась. Быстро поняла, что к чему". Слова вонзались в уши, как шипы, пока она не ускользала в темноту. Чем дольше они говорили, тем дальше ее уносило. Она видела себя словно с высоты: голая девушка, растянутая на мокрых досках, и мужчины — суетятся вокруг, шутят и ругаются непристойными словами. Не Лидия. Вообще не человек. Просто вялое полуживое тело, которое берут раз за разом. Которое покачивается в такт с кораблем, отсчитывая склянки, словно перебирая бусины. Потом все кончалось. Свет гас, по трапу снова стучали сапоги и затихали где-то вдали. — До следующей вахты, подстилка! — бормотал кто-то.Они поднимались по трапу едва не бегом, ступеньки скрипели под их весом. В ее закутке наступала тишина, нарушаемая только стоном дерева и дыханием моря. Лидия лежала, как они ее оставили, с раздвинутыми ногами и без рубашки. Двигаться не было сил. Она вслушивалась в темноту — скоро раздастся новый колокол. Тогда они вернутся, растолкают ее, и все начнется снова. Она ненавидела этот колокол. Не матросов, не затрещины, не грубые шутки — колокол, который мешал ей спать.