Избалованная девица

Французские дороги были ничем не лучше испанских - то же месиво из ям, рытвин и луж, так что конь спотыкался на каждом шагу. Броуди было не привыкать — сколько он за последние полгода уже повидал таких дорог! Они с Иньиго месяц за месяцем мотались по всему побережью — от Сантандера до Бильбао и обратно, заглядывая в самые глухие места, такие, как Пасахес. Но высокая темноволосая молодая англичанка с господским выговором все время от них ускользала. Испанское побережье давно слилось для Броуди воедино. Всюду одни и те же приземистые толстостенные церкви. Всюду ряды низких беленых домов с коваными балконами и темными ставнями и узкие переулки, ведущие к рыночным площадям с грудами апельсинов, кругами овечьего сыра, кадками с оливками и бурдюками с оливковым маслом. Всюду фонтаны с мутной водой, которую женщины в черных шалях набирают в глиняные кувшины, обмениваясь новостями гортанной испанской скороговоркой. Одни и те же постоялые дворы, где хозяин стремится выгадать лишний песо на заезжем госте, одна и та же опасливая оглядка при упоминании солдат — все равно каких, английских или французских — и герильеро, тоже все равно каких — те давно не разбирали, кого грабить. Война шла в Испании шестой год, и все приспособились к ней, как к дурной погоде. И бесконечные дешевые бордели: за занавесками в покосившихся лачугах, на чердаках над винными лавками, в палатках в полевых лагерях. Женские лица: всегда ярко раскрашенные и фальшиво улыбающиеся. И женские глаза: наглые и расчетливые, льстивые и подобострастные, потухшие и тупые. И всегда в них таился страх, и всегда они были не те. Деньги мистера Дарси утекали как вода: на кислое вино, которое не хотелось пить, на разговоры, которые не стоило слушать и на обещания, которым нельзя было доверять. Пара песо за то, чтобы похвальба обернулась подробностями, еще пара — чтобы убедиться, что подробности выдуманы на ходу, реал — за адрес, по которому давно никого нет, и еще реал — за то, чтобы хозяин внезапно вспомнил, куда они подевались... Мистер Дарси, правда, не скупился и исправно присылал через полевой комиссариат все новые векселя. Общая сумма давно перевалила за сотню фунтов. Впрочем, для такого знатного джентльмена это было ничто. Собственный счет Броуди в банке Хоарза на Флит-стрит тоже исправно рос. Только в этом испанская маета себя и оправдывала. Благодаря щедрости мистера Дарси Броуди еще в Сантандере смог нанять слугу. Испытав при этом почти детское удовольствие — у Билла Броуди появился собственный слуга! Иньиго Ларраньяга, хмурый немолодой баск, с начала войны терся при английских обозах, прилично говорил по-английски, и почти так же хорошо — на кастильском наречии. Он умел торговаться со знающими себе цену и обнаглевшими за шесть лет войны возчиками, мог разговорить молчаливого крестьянина, за шесть лет твердо выучившего, как опасно лишний раз открывать рот, и помнил, на каком постоялом дворе надо сразу совать хозяину в руку монету, а на каком достаточно будет обещаний. У него был редкий дар оставаться невидимым в углу таверны, пока не будет сказано то, что может стать зацепкой. Впрочем, все его таланты не помогали — темноволосая барышня по имени Лидия словно растворилась в испанской кровавой круговерти. На сейчас след был почти верный. Темноволосую барышню из благородных, выражавшуюся не хуже пьянчуги в трактире, видели в полевом борделе при 45 пехотном, стоявшем в Бассюссари. Бассюссари ничем не отличался от деревень, в которых Броуди во множестве побывал по ту сторону французской границы. На площади в мелкой, обросшей мхом каменной чаше журчал фонтан, и две курицы деловито копались в булыжнике. У одного дома чернел опаленный фасад, у другого вместо окна были свежие ставни из грубо отесанных досок. И, конечно, они опять опоздали. Полк уже ушел под Байонну вместе со всем обозом, включая походный бордель. Так что Броуди отправил Иньиго поговорить с местными просто порядка ради. Тот вернулся с привычными новостями. Да, стоял бордель. Девки? Да, были девки. Молодые? Кто там их возраст разберет... Как говорили? Как девки говорят — кто бы их слушал! Одна торговка вспомнила, что какую-то девку вроде убили, когда гарнизон из Байонны совершил вылазку. Какую? Да кто ж их различит! Спросите отца Эстебана, он ее хоронил. Приходской дом стоял за церковью — солидный, каменный, с черепичной крышей и резными ставнями. У двери рос розовый куст, и к ней вела мощёная дорожка — редкость в этих краях, где даже у зажиточных крестьян под ногами обычно лежала утоптанная земля. Отец Эстебан Уркиса, маленький и полный, в старой вытертой сутане принял их с самым любезным видом. — Верно, — согласился он на баскском, как только Иньиго закончил вопрос. — Была такая женщина. Меня вынудили ее похоронить. Уверяли, что испанка и католичка, но могли и солгать, чтобы я согласился. Иньиго перевел. — Как ее звали? — спросил Броуди через Иньиго без всякой надежды на успех. — Я молился за душу Марии Консепсьон, но и тут могли солгать. Еретикам это ничего не стоит, — добавил кюре с глубоким убеждением. Он запнулся, вспомнив, кто перед ним стоит, и попытался смягчить сказанное виноватой улыбкой. — А как она выглядела? — Откуда мне знать, сеньор? Когда ее принесли, она уже была в саване. Броуди вздохнул. И вот так всегда. Иньиго, однако, продолжал упорствовать: — И кто хоронил? — Английский солдат. Кажется, сержант, я не очень разбираюсь в ваших званиях. Грубый, невоспитанный хам. — А подружки ее были? — Были. Двое. — А они как выглядели? Кюре обиженно поджал губы: — Вы что, сеньор, полагаете, я разглядываю непристойных женщин? То, что я вообще согласился ее похоронить — уже великая милость! Он перекрестился. — Господи, прости ей согрешение её! Броуди еще раз вздохнул и достал из кошелька пиастр. Иньиго почтительно вручил серебро отцу Эстебану: — Это для бедных, святой отец. Священник взял испанскую монету без малейших колебаний. — Если желаете, могу показать ее могилу. Она совсем рядом. Броуди покачал головой — к чему? Значит, теперь надо ехать в Байонну.