Избалованная девица

По Редфлиффской дороге тянулась вереница открытых ландо, запряженных четверкой. Подобранные в масть ухоженные лошади двигались ровно и слаженно, кучера в темных шляпях с кокардами, застыв на высоких козлах, едва заметно шевелили вожжами. На левых передних лошадях ехали форейторы в коротких синих камзолах с бежевой оторочкой и высоких кавалерийских сапогах, начищенных до ослепительного блеска. На запятках с каменными лицами покачивались лакеи в пудреных париках и тоже в синем с бежевым — цветах герцогского дома Бофор. На дверцах ландо блестели золотом львы и лилии герба и вилась по ленте грозная надпись: "Презираю и страх, и измену". Его Светлость Генри Чарльз Сомерсет, седьмой герцог Бофор вёз своих гостей показывать бристольские доки. Толпа жадно высматривала его острый профиль, но герцог, видно, из уважения к гостям решил ехать в последнем ландо. Так что пока все с удовольствием обсуждали его свиту. И было что обсудить! В ландо, покачиваясь на мягких рессорах, сидели джентльмены в высоких цилиндрах и тёмных сюртуках. Надменные лица, вздернутые головы, высокие накрахмаленные воротники — каждый второй наверняка лорд, если не каждый первый. А дамы! Из-за них вся процессия казалась движущимся цветником. Бледно-зелёные, васильковые, персиковые, коралловые, лиловые — самые изысканные оттенки привычных красок переливались на солнце; вздувались широкие рукава, тяжёлые шали, богато расшитые шёлком и золотом, спадали мягкими складками, поблёскивали драгоценности, мерцало кружево на воротниках и манжетах. И, конечно же, шляпки! Энн глаз от них не могла отвести. В ее девичьи годы все было гораздо скромнее: отделка проще, ленты уже, а сами шляпки ниже. Теперь они обрамляли лица широкой овальной рамкой и были сплошь увиты шелковыми цветами — розами, фиалками, жасмином, — выполненными так искусно, что казались живыми. Над высокими тульями колыхались султаны из страусовых перьев, трепещущими дугами вздымались переливающиеся перья фазанов, тончайшее кружево спадало на виски воздушной вуалью, и словно этого было мало, в него были вплетены мелкие жемчужины или золотые нити. Широкие шелковые ленты, завязанные под подбородком, ложились длиными концами на плечи. Разглядывать все это можно было бесконечно. Дамы сидели, словно в гостиной в герцогском поместье в Бэдминтоне. Улыбались джентльменам, вели неторопливый разговор, лениво обмахивались веерами и не удостаивали зевак ни малейшим вниманиям. — Мама, а они настоящие? — вдруг звонко спросила Фанни. Вокруг захихикали. — Настоящие, настоящие, — рассеянно ответила Энн, не сводя глаз с очередного экипажа. Ее глаз зацепился за маленькую темноволосую даму, сидевшую ближе к краю ландо. На гладко уложенных волосах был под косым углом закреплен пышный малиновый берет, украшенный тремя короткими страусовыми перьями. Бархат мягко поглощал солнечный блеск и выделялся даже среди общего великолепия. Напротив дамы устроился седоволосый смуглый джентльмен в темно-синем фраке. Он оживленно о чем-то рассуждал, размахивая руками, и при каждом движении перстни на его пальцах вспыхивали резким блеском. До Энн донеслось: "Divina señora…" . Надо же, испанский! Может, это и есть испанский принц, о котором судачили с утра на рынке? Испанец сказал: "...аstillero". Этого слова Энн не знала, и вновь перевела глаза на головной убор его собеседницы. Смелая какая — не побоялась нарядиться всем наперекор. И ведь хорошо получилось! Дама рассеянно повернула голову, скользнула глазами по вывеске трактира и вдруг застыла. Энн опустила взгляд на ее лицо и их глаза встретились. Она почувствовала, как к щекам разом прихлынула кровь. Они смотрели друг на друга, кажется, целую вечность. Потом ландо с дамой сменил следующий экипаж, за ним еще один, зеваки зашумели: "Герцог! Герцог!", и по улице проехала последняя карета, в которой восседал сам герцог Бофор с сыном и какой-то пожилой дамой в черном кружеве. Энн так и стояла в оцепенении, пока прямо над ухом не раздался голос Фанни: — Мама, отпусти, мне больно! * * * День подходил к концу. Дневные посетители, всласть обсудив герцога и его гостей, разошлись по делам, вечерние только начали собираться. Сейчас за столами устроились только трое лавочников с соседней улицу, и пара старших докеров, у которых как раз подошла к концу смена. Они пили пиво и негромко беседовали о своем. Энн вместе с Молли приводили в порядок кухню. Горошница и чоудер давно разошлись по мискам, очаг был очищен и прикрыт, котлы вымыты и отставлены к стене. На полках стопками стояли чистые миски, на подносе лежали протертые ложки и вилки. На краю стола Энн поставила накрытый салфеткой поднос: ломти холодного мяса, нарезанный хлеб, головка сыра и плошка с пикулями — чтобы Джексон мог подать тем вечерним посетителям, которым к пиву захочется закуски. — Что-то ты сегодня смурная, — заметил Купер, заглянув на кухню, чтобы проверить, как идут дела. — Просто устала, — тихо ответила Энн, не оборачиваясь. — Иди наверх, — сказал он, — Милли сама пол помоет. — Конечно, мэм, — яростно закивала Милли. Энн напоследок еще раз обошла кухню: поправила крышки банок с приправами, проверила, не забыла ли Милли убрать остатки масла в прохладное место, понюхала и пощупала, как там в бадейке маринуется в уксусе с перцем и луком говядина на завтрашнее жаркое, и захлопнула дверцу решетчатого шкафчика, где стояло мясо — чтобы крысы не добрались. Потом сняла фартук, повесила его на крюк у двери, задержалась на миг у порога, еще раз окинув взглядом своё царство — и, чувствуя, как наваливается усталость, повернулась и пошла вверх по лестнице.