Грязные танцы

      Гермиона не помнила, как именно всё началось.       Точнее, она помнила — но старалась не думать.       Адреналин тогда хлынул в кровь, как буря, сметая осторожность, логику, здравый смысл — всё, на чём она годами строила себя.       Сначала это было просто упрямство. Желание доказать.       Он довёл её, спровоцировал, заставил показать зубы — и она, устав от его насмешек и холодного превосходства, решила, что сломает его, заставит признать, что не только он умеет играть в грязные игры. Она не собиралась делать ничего дурного. Просто ответить. Поставить его на место.       Но азарт, как всегда, имеет собственные законы.       Он сладок, пока не начинает жечь.       В то утро она чувствовала себя всемогущей. Каждое слово, каждый его взгляд, каждый нерв на лице — будто под её контролем. Ей казалось, что она ведёт партию идеально: шаг за шагом, уверенно, точно. Она читала его как открытую книгу, чувствовала, где он напрягается, где теряет самообладание.       И в этом была власть.       Та, от которой кружится голова.       Она не заметила, как эта власть превратилась в нечто другое — острое, опасное.       Как азарт начал вытеснять здравый смысл.       Как её жесты и слова перестали быть защитой, а стали нападением.              В тот миг она почувствовала триумф.       Её сердце билось как безумное, в груди горел огонь, разум плыл где-то далеко. Она видела в его глазах то, что так хотела увидеть — растерянность, почти поражение. И в этот момент всё внутри неё ликовало. Вот оно. Я смогла. Он больше не смеётся надо мной. Это длилось секунды, может — меньше. Но именно в эти секунды Гермиона Грейнджер переступила ту самую грань, за которой уже не было правоты, только тень от неё. Она не знала, откуда в ней взялась та развязная девчонка, неужели она столько лет спала внутри неё, не подавая знака о своем присутствии. Ладно, этот вопрос был явно не первостепенным, теперь нужно было придумать, что делать с Малфоем. Такие вещи просто так не забываются, они бы могли закрыть глаза на всю эту историю, если бы она не остановила его, дала уйти и остыть им двоим. Но вместо здравого поступка, овладевшая пьяненной властью, она вцепилась в его крепкую ногу, как дикая пантера, и черт возьми, её слишком понравилось это чувство. Гермиона взяла верх, показала, что она тоже может вести и будет это делать, если посчитает необходимым. И она готова была поклясться, что Малфою это тоже понравилось, слишком сильно, как и ей самой. Его возбуждение было бы заметно даже с другого конца зала, у неё же была куда лучшая обзорная позиция. Стоя перед ним на коленях так, как она не стояла не перед одним мужчиной в своей жизни, она чувствовала себя слишком хорошо, будто это место всегда было ей предназначено. Его блестящая от пота шея, глаза полные льда в пламени, руки сжатые в кулаки и член пульсирующий в штанах — были ещё одним подтверждением этому. Ей нужно было его отпустить, дать им обоим прийти в себя, но её гордость, азарт и ещё что-то.. не давало этого сделать. Ей было необходимо увидеть, как он растает прямо перед ней, даже если она стоит перед ним на коленях, а не наоборот. Эта позиция была доминирующей, только в их ситуации, только для Малфоя и Грейнджер. Наверняка её щеки пылали, но он всё равно не заметил этого в своем то состоянии, становилось слишком жарко и душно, выбившиеся прядки липли к лицу, поэтому их хотелось скорее убрать подальше, собрать в хвост или пучок. А ещё было очень влажно. К своему стыду, эти игры завели и её саму, видеть Малфоя таким уязвленным, подконтрольным и подвластным только ей — очень возбуждало. Ноги сами собой свелись теснее, помогая достичь разрядки или хотя бы не растечься лужицей на этом паркете, прямо у его ног. О святой Годрик, он заметил. Только вместо того, чтобы рассмеяться над ней, над глупой гриффиндорской заучкой, которая решила поиграть в такое, в чем ничего не мыслит, он застонал и стыдливо опустил взгляд на свои брюки, которые потемнели в районе паха прямо напротив её глаз.       Позже, когда зал опустел, когда она молча отпустила своего "партнера", когда шум его шагов и громкого удара дверьми стих, её дыхание всё ещё не выравнивалось. В голове не осталось ни одной связной мысли, только обрывки: его взгляд, её слова, звук собственного голоса, слишком громкий, слишком резкий, его стон. Что я сделала? Сначала она не хотела думать об этом. Мозг будто отказывался складывать картину. Но чем больше проходило времени, тем отчётливее становилось всё — до мельчайших деталей. Она села на пол, прижав ладони к лицу. Пальцы дрожали. Воздух казался вязким, липким, не хватало кислорода. Зачем? Этот вопрос не имел ответа. Её поступок — как вспышка на солнце: ослепительная, безумная, мгновенная. Она просто хотела выиграть. Доказать. И не заметила, как сама превратилась в того, кого ненавидела. Чем больше она вспоминала — тем сильнее становилось ощущение, будто под кожей горит яд. Каждое слово, которое она тогда произнесла, каждое действие отзывалось эхом — громким, неумолимым. Я не должна была… Она закрыла глаза, в висках пульсировала боль. Перед внутренним взором — его лицо. Не злое, не насмешливое, а просто… ошеломлённое. Так он смотрел тогда, когда не знал, что ответить. И это было самое страшное. Не крик, не спор — молчание. Это молчание теперь звенело в её голове, будто кто-то бил по стеклу изнутри. Как ты могла, Гермиона? Этот внутренний голос был не обвинением, а приговором. Она всегда гордилась своей справедливостью, своим контролем, тем, что не поддаётся эмоциям. А теперь — вот она, сидит на холодном полу, дрожит, как после кошмара, и боится собственных воспоминаний. Адреналин давно ушёл, оставив после себя пустоту. Пустоту, в которой не было победы. Она вспоминала — как легко было, когда её захлёстывало это чувство власти. Как приятно было видеть, что Малфой теряет равновесие. Как внутри всё пело от триумфа, будто она наконец взяла реванш за все прошлые годы, за унижения, за его вечный сарказм. Но теперь это пение превратилось в звон в ушах — навязчивый, мучительный. Она не чувствовала себя победительницей. Она чувствовала себя разрушенной. Боль — странная штука. Иногда она приходит не сразу, а тихо, ползёт изнутри, заполняя собой всё. Гермиона впервые за долгое время ощутила себя маленькой. Беззащитной. И виноватой — так, как никогда прежде. Она не знала, как теперь смотреть ему в глаза. Не знала, как продолжать. Что, если он больше не захочет даже стоять рядом?       Эта мысль вонзилась острее любого обвинения. Её ладони бессильно опустились на колени.Она сидела в полумраке зала, и только свет из окна ложился на пол длинной полосой — словно черта, которую нельзя переступать. И она знала — переступила. Всё, что оставалось теперь — пепел. От гордости, от злости, от этого безумного желания победить. Пепел, из которого уже не сложить прежнюю себя.              Она глубоко вдохнула, но воздух не приносил облегчения. Слёзы подступали, но она не позволила им выйти. Слёзы были бы слишком лёгким выходом. Гермиона Грейнджер не плачет. Она учится жить с тем, что натворила. И, возможно, это самое страшное наказание из всех.

***

      Утро оказалось слишком светлым.       Таким светлым, что хотелось зашторить окна, спрятаться, исчезнуть — хотя бы на несколько часов, пока мир не перестанет быть таким ослепительно реальным. Гермиона сидела на краю кровати, сжимая пальцы до боли. Воздух был неподвижен, в нём висел запах кофе, бумаги, новых стен — запах, который раньше успокаивал. Теперь он душил. Она не спала. Вообще. Ночь прошла в том самом состоянии, когда время будто ломается — не идёт, а застревает между сердечными ударами. Она перебирала в голове каждое слово, каждый жест. И чем дольше вспоминала, тем меньше понимала, как могла зайти так далеко. Сначала — оправдания. Он заслужил это. Он сам начал. Он хотел увидеть, как я сорвусь. Но чем чаще она повторяла это себе, тем глуше звучало. Оправдания не спасали. Ни одно не делало её поступок менее уродливым. Солнечный луч упал на край стола, на разбросанную Джинни косметику, парфюм и стопку книг. Одна из них — раскрытая, помеченная её рукой. Чернила потекли — то ли от пролитого чая, то ли от слёз, которых она не заметила. Гермиона вздохнула, встала, собрала волосы в небрежный пучок. Лицо в зеркале встретило её усталым взглядом. Тени под глазами казались чернилами в уголках век. Она попыталась выпрямиться. Ты Грейнджер. Соберись. Но где-то внутри — тот же гул, тот же стыд, как тихая вибрация, не отпускающая ни на секунду. Она знала: сегодня ему придётся увидеть её. Они будут в одной комнате. Неизбежно. И от этого знание во рту становилось сухо, как от железа.       В ресторане стоял запах свежеприготовленной яичницы с беконом, чего-то сладкого, возможно, панкейков и фруктов. Все переговаривались, неторопливо завтракали и выглядели так, будто в их жизни ничто не изменилось. Только она знала — для неё изменилось всё. Он уже был там. Сидел у окна, спиной к ней, опершись о подлокотник кресла. Забини с Джинни стояли у шведской линии о чем-то довольно воркуя, не собираясь пока присоединяться к своим друзьям. Глаза снова нашли Малфоя, в руках столовые приборы, профиль напряжённый, взгляд устремлён в куда-то за стекло. На секунду Гермиона подумала — развернуться. Соврать Джинни, что ей стало плохо. Уйти. Но шаг уже прозвучал. Один. Второй. Слишком поздно. Он услышал. Малфой повернулся. И всё. Мир, кажется, перестал дышать. Они встретились взглядом. Без слов, без попытки что-то сказать. Просто — смотрели. Его глаза были другие. Не холодные, не насмешливые. Скорее тихие. Настороженные. Как будто он и сам не знал, что теперь чувствовать. Гермиона почувствовала, как горло сжимается. Хотелось что-то сказать. Любое слово — извинение, объяснение, даже грубость. Но язык будто прирос к нёбу. Он не отвёл взгляд. Только слегка выдохнул. Так тихо, что звук почти растворился. В этот момент ей стало ясно — он знает. Не в смысле фактов, а глубже: он понял, что вчерашняя Гермиона — не та, что сейчас. Что в ней что-то надломилось. Она опустила глаза, не выдержав. Пальцы нервно сцепились.       — Ты… — начала она, но голос предал. — Слово утонуло в воздухе. Он молчал.Секунда. Две. Потом произнёс ровно, почти спокойно:       — Не стоит. — Просто эти два слова. И всё. Но от них стало хуже, чем если бы он крикнул, или обвинил. Потому что в его голосе не было злости. Только усталость. И — странное, почти жалкое сочувствие. Она кивнула. Сделала вид, что понимает. Хотя внутри всё рвалось. Всю оставшуюся часть утра она старалась не смотреть в его сторону. Они молча дождались сладкую парочку, у которых всё слишком быстро развило серьезные обороты. Слушали их рассказы, стараясь посмеиваться или кивать впопад, как будто всё в порядке. Но каждое движение напротив отзывалось в ней чем-то острым, болезненным. Когда он прошел мимо, воздух будто сжался. И она снова чувствовала то, что не могла назвать. Не стыд — нет, это было раньше. Теперь — сожаление. Тяжёлое, бесконечное. Сожаление о том, что в попытке доказать свою силу она потеряла себя. А он — увидел это.       Когда завтрак закончился, Гермиона вышла на улицу. Ветер был прохладный, почти осенний, и впервые за прошедшие сутки она смогла вдохнуть по-настоящему. Она знала: исправить уже нельзя. Но можно — пережить. Не прятаться, не убегать, а встретить всё это лицом к лицу. Может быть, однажды он простит её, а она саму себя. А может — нет. И всё равно — она обязана будет смотреть ему в глаза. Потому что только так можно вернуться к себе.       Тренировка начнется через полтора часа.