Грязные танцы

      Иногда тишина громче любого крика.       Она шла по узкому коридору отеля, и собственные шаги отдавались где-то в глубине, будто это не звук, а эхо мыслей, которые никак не могли успокоиться. Казалось, даже воздух стал вязким, тяжелым, и каждая попытка вдохнуть превращалась в усилие. Внутри всё было спутано — не боль и не злость, а нечто неоформленное, как клубок из нитей, где одна — из огня, другая — из холода. И чем сильнее пыталась распутать, тем запутаннее становилось.       На душе скреблись кошки. Та самая старая метафора, которой когда-то учили не верить — но сейчас она была до ужаса точной. Откуда-то изнутри шёл этот тонкий, противный звук, будто совесть или сердце пытались что-то сказать, но не могли подобрать слов. Хотелось всё исправить, но что именно — непонятно. Не было одной ошибки, одного слова, на котором можно было бы остановиться и сказать: вот здесь всё пошло не так. Всё шло не так давно — с того самого момента, как она впервые позволила себе чувствовать больше, чем должна. Она не злилась на него. Даже не могла. Он просто стал зеркалом — тем самым, в которое больно смотреть, потому что отражение слишком честное. В нём она увидела не врага и не партнёра — а себя, растерянную, слабую, упрямую, до смешного живую.              И от этого хотелось спрятаться.       Спрятаться от мыслей, от памяти, от сердца, которое било не в такт разуму. Она остановилась, провела рукой по холодной стене, словно надеясь ощутить под ладонью хоть что-то твёрдое, настоящее. Всё казалось зыбким — даже собственные чувства. А потом, где-то в глубине этого хаоса, пробился крохотный, почти детский свет — будто капля утреннего солнца, случайно прорвавшаяся через плотные шторы. Он не обещал покоя. Не предлагал прощения. Просто был. Когда Малфой извинился, слишком искренне, слишком близко подпустил к душе, которой раньше ей казалось и не существовало вовсе, что-то изменилось. Дало надежду. Может быть, всё ещё можно исправить. Может быть, не всё потеряно.       Она не знала, что именно изменилось. Только то, что боль стала чуть тише, дыхание — ровнее, а в сердце, среди осколков тревоги, впервые за долгое время промелькнуло что-то похожее на веру. Веру в то, что всё ещё можно починить, собрать из мельчайших осколков их душ, которые разбились очень-очень давно, у каждого по-своему. Было тяжело признавать, но Драко был прав, он ведь действительно сполна поплатился за свои ошибки. Даже непонятно, были то его ошибки или навязанные ему семьей, обществом в котором он рос и становился личностью. Нет, она не оправдывала его. Хотя именно этим она и занималась долгие три месяца в Министерстве, но это было другое. Теперь, когда он показал ей себя, дал шанс узнать снова, подпустил к себе настоящему — ей хотелось воспользоваться этим. Не для того, чтобы снова кому-то доказать свою правоту, силу или власть, а чтобы объясниться с Малфоем. Возможно, извиниться, если он позволит.       Не ведя счет времени, девушка дошла до своего номера, всё ещё витая в мыслях, угрызениях и мечтах о том, как всё обязательно наладится. С порога пахло сладкими духами Джинни, а на кровати снова валялась целая гора одежды. Судя по всему, у кого-то намечалось свидание. Это было очевидно по легкому, но подчеркивающему все необходимые углы макияжу, прекрасным волосам — спадающим легкими волнами по плечам, и очень привлекательному нижнему белью ярко красного цвета.       — Годрик, Гермиона! Где же ты так долго была? Мне необходим твой совет, что выбрать: вот это платье? — Ведьма приложила к себе облегающее платье прилично выше колена, изумрудного цвета, который так идеально подходил под её янтарные волосы, — или лучше этот костюм? — В другой руке была зажата летняя блуза на завязках и разклешенная юбка такой же длины, как и платье. Подруга смотрела на неё страдальческим взглядом, будто выбирала не между нарядами, а по меньшей мере метлу, на которой ей летать весь следующий спортивный сезон.       — Милая, с такими кружевами ты можешь вовсе ничего не надевать, надолго в одежде вы всё равно не задержитесь, — обычно такие шутки не были в стиле Гермионы, но с подругой она могла позволить себе те вольности, которыми ни с кем больше не имела возможности обменяться. Девушкам обычно легко делать друг-другу комплименты, даже если они слегка слишком.. Щеки Джинни вспыхнули, но они обе засмеялись. — Ну, а если серьезно, то смотря куда вы собрались. Первый вариант отличный для ужина в ресторане и продолжения в каком-то камерном месте, второй больше подойдет для прогулки пляжем или людной территорией.        Гермиона говорила со знанием дела, хотя у самой за плечами был опыт в свиданиях неприлично скудный, несколько встреч с Виктором, один неловкий поход с Маклагеном в Хогсмит, откуда она убегала быстрее, чем сверкали пятки, ну и Рон... Свиданий с ним, как таковых, никогда не было. Все их встречи обычно были в кругу друзей или в Норе, среди его семьи, не то чтобы это было плохо, просто не романтично, никакого уединения, помимо общей ночевки в его комнате, да и тогда они далеко не зашли. Гермиона не чувствовала, будто готова, а ещё она представляла себе свой первый раз явно не на односпальной кровати через стенку от братьев и родителей её парня. В общем, расстались они до того, как съехались, поэтому ничего не вышло. Пожалуй, так было даже к лучшему, ведь уже скоро они смогли вернуться к, практически, прежним дружеским отношениям. После Рона у неё никого не было, сначала они разгребали последствия войны: бесчисленные похороны, скитания по больницам, недели проведенные в судах Визенгомота. Много сил ушло на восстановление памяти родителям, а ещё больше на налаживание с ними коммуникации, ведь такого поступка от дочери они ждали в последний момент, даже если это и было во благо. Ну а потом они приехали сюда и мысли об отношениях не посещали её, до момента встреч с Малфоем. О нет, она не станет думать о нём снова. Сейчас Гермиона нужна была своей лучшей подруге и она сделает всё, что в её силах, чтобы поддержать и успокоить свою милую Джинни. Её выбор, кстати, таки пал на платье, которое сейчас Гермиона помогала ей застегивать. Они с Блейзом договорились встретиться в местном ресторане, а там уже решить, куда отравиться после ужина. Уизли-младшая умоляла подругу пойти с ней, подстраховать хотя бы за соседним столиком, ведь это будет их первое настоящее свидание и, мало ли, что могло пойти не так. Шатенка со вздохом согласилась и отправилась собираться к предстоящему "караулу".       Пар клубился в воздухе, медленно рассеиваясь, как остатки усталости. Гермиона закрыла воду, позволив каплям стечь по коже, горячим следом обрисовывающим линию шеи, ключицы, запястья. Душ был коротким, почти ритуальным — не для удовольствия, а чтобы смыть день, шумный, вязкий, эмоционально изматывающий. Казалось, всё в теле просит передышки, а разум — тишины. Она обернулась в полотенце и на мгновение застыла перед зеркалом. Отражение глядело чуть уставшими, но всё ещё ясными глазами. Никакой магии — только она сама, без защиты, без роли. Удивительно, как просто выглядит человек, когда остаётся один. Вытерев волосы, она взяла палочку и, едва шепнув короткое заклинание, высушила их до мягкого блеска. Пряди упали на плечи — лёгкие, чуть взъерошенные, будто ветер успел коснуться их раньше, чем она. Она провела пальцами по ним, задумалась: не стоит, наверное, слишком стараться. Но рука всё равно потянулась к небольшой косметичке. Капля тонального крема — не чтобы быть красивее, а чтобы спрятать усталость под глазами. Немного туши, чтобы взгляд не терялся. И совсем чуть-чуть цвета на губах — бледно-розового, естественного.       Это не было кокетством. Скорее, привычкой — оставаться собранной, даже когда внутри всё рассыпается. На очереди был гардероб, шкаф щёлкнул замком, и перед ней раскрылся ряд вещей, которые вдруг показались чужими: слишком открытые, слишком яркие, слишком не о ней. Она искала не наряд, а компромисс — между желанием не выделяться и страхом затеряться. Пальцы скользнули по лёгкому платью цвета серого жасмина — простому, но с мягким силуэтом, подчёркивающим движение, а не фигуру. На плечи — тонкий кардиган, на запястье — часы. Образ собрался сам собой, без усилий. Практично, скромно… и всё же в этом было что-то женственное, невольно притягивающее взгляд. Она посмотрела в зеркало ещё раз — и чуть улыбнулась. В отражении стояла не студентка, не воительница, не гриффиндорка, которая всегда борется за правду. Стояла просто девушка.       Внизу, за окном, уже вспыхивали огни — мягкие, тёплые, звали к жизни. С террасы доносились звуки фортепиано и приглушённый смех гостей, тех самых, кто, кажется, не умел жить иначе, как будто каждый ужин — повод для дефиле. Гермиона вздохнула. Она не собиралась сидеть там долго — всего час, максимум два. Просто поужинать, присмотреть за подругой, в чьем кавалере почему-то не сомневалась ни на галеон, сделать вид, что всё в порядке, что сегодняшний день не оставил шрамов.       Она наденет улыбку, как ещё один аксессуар, и будет вежлива, ровна, немного отстранённа.              Рука легла на дверную ручку, мир за порогом дышал светом и музыкой. Она шагнула туда — лёгкая, собранная, и чуть-чуть не своя. Джинни ушла десятью минутами ранее, чтобы не вызывать подозрений, всё таки хотелось предстать перед ухажером в лучшем свете. Было забавно наблюдать за смущением подруги, за этими робкими попытками казаться, а не быть, как обычно бывает на первых этапах отношений, но Гермиона отчего-то была уверенна, что у этих двоих всё выйдет. Забини повзрослел, достаточно возмужал за годы войны, да и раньше он казался достаточно неплохим парнем, сдержанным, в какой-то мере даже дружелюбным к их "вражескому" факультету.       Мысли снова поглотили её, опомнилась она уже около дверей, ведущих в ресторан. Люстры под потолком напоминали капли янтаря, медленно стекающие вниз, и воздух был наполнен тихим гулом голосов, приглушённым звоном бокалов, лёгкими переливами музыки, — чем-то таким безмятежным, что хотелось на мгновение поверить, будто всё в жизни действительно может быть просто. Большие окна выходили на террасу, где за стеклом отражалось вечернее море — спокойное, цвета стали, в котором дрожали отсветы свечей. Пахло розмарином, лимоном и чем-то обжигающе тёплым — свежим хлебом и специями. Где-то сбоку шуршали официанты, неуловимо быстрые, с выученной улыбкой и подносами, уставленными тарелками, похожими на маленькие произведения искусства. Меню было изысканным: лёгкие салаты с цитрусами, морепродукты, паста с трюфельным маслом, запечённые овощи, десерты в прозрачных бокалах, где каждая ягода лежала словно на своём месте по воле художника, а не повара. Это был не просто ужин — ритуал вкуса и статуса.       Гермиона вошла тихо, не желая привлекать внимания. Скользнула взглядом по залу — и замерла. Все столики, кроме тех, что уже были зарезервированы заранее, оказались заняты. Люди смеялись, переговаривались, чокались бокалами, создавая ощущение мира, в котором нет места одиночеству. Ну конечно. Стоило прийти без брони… Она едва заметно вздохнула, пытаясь не выдать раздражения. В конце концов, это просто еда. Можно ведь поужинать где-нибудь позже. Или заказать наверх. Но в этот момент взгляд той, ради которой она и пришла, привлёк её внимание. Подруга сидела у окна, сияющая, как всегда рядом с Блейзом, который расслабленно ухмылялся, будто весь этот курорт существовал исключительно ради него. Гермиона чуть приподняла бровь в молчаливом вопросе: я тебе здесь нужна? Джинни, перехватив её взгляд, улыбнулась шире — и, почти незаметно, кивнула головой влево. Гермиона последовала направлению этого едва ощутимого движения. И сердце пропустило удар. Через пару столов от них, в полутени, сидел он. Один.       Спокойный, внешне безупречный, как всегда — с этим выученным равнодушием, за которым, она теперь знала, скрывалось слишком многое. Его рубашка была расстёгнута на одну пуговицу, рука небрежно касалась бокала с белым вином. Взгляд — направлен куда-то в сторону моря, будто он раздумывал, не допить ли вино и не исчезнуть отсюда, не оставив следа. Мир вокруг будто на мгновение стал тише. Гул голосов растворился, и лишь пульс, отчётливый, как удар метронома, отдавался в висках. Джинни снова посмотрела на неё, с тем выражением, что говорило: ну же, иди, он ведь сидит один, ты можешь подсесть. Она, конечно, ничего не знала. Ни о ссорах, ни о той репетиции, ни о том, как Гермиона после неё долго стояла у зеркала, не узнавая собственные глаза.       Вот только… как объяснить ей это сейчас?              В горле пересохло. И почему-то именно сейчас воспоминания вспыхнули снова — его голос, резкий, колючий, его взгляд, тот самый, от которого хотелось и сбежать, и остаться. Но он сидел спокойно. Даже не заметил её — или сделал вид, что не заметил. Она стояла в проходе, не зная, сделать ли шаг. Было бы глупо уйти. И ещё глупее — подойти. Между ними — несколько метров, пара столов и целая пропасть несказанных слов.