Грязные танцы

      Он шёл вдоль аллеи, ведущей к его коттеджу, и не чувствовал под ногами земли. Песок, камни, запах моря — всё смешалось в едином шуме, будто кто-то закрыл ему уши и заставил смотреть на мир через толстое стекло. Тело двигалось по инерции, но внутри всё застыло. Его пальцы ещё помнили прикосновение — слишком живое, слишком реальное, чтобы поверить, что это было случайностью. Драко Малфой не верил в случайности. Он вырос в мире, где всё имело цену, смысл и расчёт. И всё же — этот поцелуй не поддавался ни расчёту, ни объяснению.       Он поднялся по ступеням на террасу и открыл дверь ключем-картой. Внутри пахло прохладой и лимоном. Коттедж был просторный, белый, с огромными окнами, выходящими на море. Когда-то он выбирал именно этот — подальше от остальных, с уединением и видом на горизонт. Тогда одиночество казалось благом. Теперь — наказанием. Драко прошёл внутрь, стянул рубашку, не включая свет, и позволил себе несколько секунд тишины. Только дыхание и далёкий шум прибоя. Тишина должна была успокоить. Не получилось. Всё внутри него было наполнено странным ощущением — смесью стыда, гнева и чего-то, что он боялся назвать. Он вспомнил её глаза — расширенные, полные ужаса и смятения, когда он отстранился. И то, как она потом ушла, просто обернувшись. Ждала ли она, что он остановит её? Что объяснится? Парень не знал. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая невидимый след. Никогда, ни одна женщина не заставляла его чувствовать себя настолько... уязвимым. Именно в этом была опасность. Не в её словах, не в прошлом, не в том, что между ними — пропасть. А в том, что одно её прикосновение разрушало то, что он строил годами: контроль.       Он подошёл к мини бару, налил себе немного виски и сел в кресло у окна. Снаружи мерцали огни на воде, мягко скользя по волнам. Тишина сжималась вокруг него, как узкий воротник. Он попытался думать о другом — о завтрашнем дне, о генеральной репетиции, о программе шоу, об обязанностях... но всё сводилось к одному — к ней. Грейнджер. Чёртова Грейнджер.       Он повторил её фамилию мысленно, с привычным раздражением, но теперь в этом раздражении было что-то иное — тепло, будто само слово отдавало не болью, а горечью, как слишком крепкий чай. Вспомнил, как терпко перекатилось на языке её имя: Гермиона. Вспомнил, как она стояла в центре зала — упрямая, злая, блестящая от усталости. Как падала, вырывалась, как снова поднималась, не позволяя себе сдаться. Он видел, как дрожали её пальцы, когда она поднимала лицо, отказываясь признать поражение. Он всегда ненавидел в ней это — несгибаемость. А сегодня — в какой-то миг — понял, что именно это когда-то и притянуло. Он поднял бокал, посмотрел на янтарную жидкость, и в отражении на стекле вдруг увидел себя — усталого, чужого, будто не из этого мира. Малфой, который всегда знал, чего хочет, не знал, чего теперь боится.       — Что ты натворил, идиот, — прошептал он в пустоту.       Голос прозвучал глухо, и тишина тут же поглотила его. Он опустил голову на спинку кресла. Сколько лет он учился не чувствовать? Сколько раз доказывал, что чувства — слабость, которой он больше не подвержен? И всё же — одно короткое мгновение, один поцелуй разрушил всё. Он не знал, кто начал первым. Не знал, кто из них поддался — он или она. Всё случилось само собой — и будто само пространство согнулось между ними, выталкивая воздух, сжимая время. Они оба сорвались. И в тот миг, когда губы коснулись её — весь этот мир, с его правилами и нормами, исчез.       Он резко встал, словно желая уйти от собственных мыслей, и подошёл к балкону. Море лежало чёрным зеркалом. Где-то внизу смеялись люди, играла музыка — лёгкая, почти невесомая. Он чувствовал себя вырванным из этого мира, чужим празднику, чужим самому себе. Казалось, что больше он не принадлежит ни одному из миров: ни волшебному, ни маггловскому. Он не хотел думать о ней — но мысли возвращались. Он не хотел чувствовать — но тело помнило. Он не хотел искать объяснений — но ум, привыкший всё анализировать, терялся перед этим хаосом.       Может, всё проще? — подумал он. — Просто... случайность. Нервы, усталость, атмосфера. — Он почти поверил в это. Почти. Но где-то глубже, на уровне, который не поддаётся логике, он знал: это не случайность. Это — неизбежность, к которой они оба шли с первого дня. Он не заметил, как бокал опустел. Не заметил, как ночь углубилась и шум прибоя стал тише. Лишь сидел, глядя на горизонт, и пытался убедить себя, что утро принесёт ясность. Утро всегда приносит ясность. Но он не спал. Даже не пытался. Ночь медленно утекала, как вода между пальцев — прозрачная, холодная и неуловимая.              Малфой так и сидел у окна, облокотившись на подоконник, глядя на тёмное море. Иногда казалось, что волны — это его собственные мысли: одинаково беспокойные, одинаково бессмысленные в своей бесконечности. Всё внутри него звенело — тихо, почти неуловимо, но настойчиво. Это был тот редкий случай, когда разум и чувство отказывались говорить на одном языке. Он привык управлять собой, привык знать, что и зачем делает. Но сегодня — он был чужим даже себе.       Он снова видел этот миг, как застывший кадр — свет, запах пота и пыли зала, дрожание воздуха между ними. Как за несколько минут "до" он испугался, так сильно испугался, что уронит её, не удержит так же как и Миранду, но он удержал Грейнджер в руках, чувствуя, что сейчас — или никогда. И когда она подняла на него глаза — усталые, взволнованные, растерянные — в нём что-то просто оборвалось. Он не планировал этот поцелуй. Он вообще никогда не планировал ничего, что связано с ней. С Грейнджер всегда всё выходило не так. Она рушила любую логику, любые планы, любую дистанцию. Её присутствие превращало его в того, кем он не хотел быть — живого, настоящего, без брони.       Драко помнил её запах — лёгкий, пряный, совсем не тот, что можно ожидать от бывшей лучшей подруги Поттера. Помнил, как дрогнули её губы, как замерло дыхание. Помнил ту секунду — до, во время, после — и как его пальцы непроизвольно сжались, будто боялись, что она исчезнет. А потом — тишина. Она отпрянула. Он — остался стоять. Их разделила не просто пустота — целая пропасть из всего, что между ними когда-то было. Он сжал кулак. Сколько раз он повторял себе, что прошлое — это прах, что он больше не тот мальчишка, который соревновался с ней в классах и в сарказме, прикрывая непонятное волнение? Но, видимо, не всё стирается временем. Некоторые вещи только прячутся глубже, чтобы однажды вернуться. Он встал, прошёлся по комнате. На тумбе лежала программа завтрашнего генерального прогона. Он взял её, пробежал глазами список номеров, но взгляд зацепился только за одно имя — Грейнджер, Гермиона. Смешно. Когда-то это имя звучало для него как раздражающий вызов. Теперь — как рана. Он попытался представить, что будет завтра. Толпа, сцена, репетиции, музыка, внимание, чужие взгляды. И — она. В нескольких шагах от него. Без права прикоснуться дольше, чем требует танец. Без права даже смотреть слишком долго. Он выдохнул, опустил программу на стол. Почему она ответила на поцелуй? Эта мысль вертелась в голове с самого вечера. Он мог бы поверить, что это случайность. Что она просто растерялась. Что в ней сыграли эмоции. Но в тот миг, когда их губы встретились — она не отстранилась. Она ответила. Сначала осторожно, будто не веря, потом — отчаянно, будто боясь, что это последнее, что у них есть. И это свело его с ума. Он пытался анализировать — искать логику, оправдания, хотя бы структуру происходящего. Но всё было слишком... живое. Неразумное. Не поддающееся контролю. Он за годы научился не думать о чувствах. Он научился быть холодным, собранным, безупречным — так проще выживать. Но сейчас, в этой тишине, он чувствовал, как изнутри его гложет нечто старое, забытое — почти детское. Он хотел увидеть её. Хотя бы на минуту. Убедиться, что с ней всё в порядке. Что она не жалеет... или жалеет — неважно. Главное — увидеть. Но это желание было как яд — чем больше думаешь о нём, тем труднее сопротивляться. Он подошёл к зеркалу. В отражении — всё тот же человек: собранный, уверенный, безупречно ухоженный. Но взгляд — другой. Чужой. Слишком живой, чтобы быть спокойным.       — Ты потерял голову, Малфой, — пробормотал он, и от собственного голоса стало не по себе. — Он опёрся о край умывальника, уткнулся взглядом в руки. Смешно, как быстро рушится броня, если в неё попадает одно-единственное слабое место. Смешно, как одно прикосновение способно перечеркнуть годы холодного безразличия. Он не знал, чего боится больше — того, что она всё забудет, или того, что не забудет вовсе.       К утру он был измотан. Когда первые лучи солнца коснулись окна, он стоял на террасе, с чашкой крепкого кофе, и смотрел, как загорается море. Всё казалось почти прежним. Но теперь каждый вдох отдавался болью в груди. Он собрался к генеральной репетиции механически — как человек, который идёт не по своей воле, а потому что так надо. Чёрные брюки, белая рубашка, холодная вода на запястьях, чтобы привести себя в чувство. Он даже улыбнулся своему отражению, но эта улыбка вышла пустой. Он знал, что должен быть готов. Но не знал — к чему именно. Когда он вошёл в зал, шум голосов, музыка, свет — всё ударило сразу. Он привычно кивнул коллегам, организаторам, не выдав ни единой эмоции. Зал был уже наполнен звуками, когда Малфой вошёл. Музыка — не громкая, но обволакивающая, — отражалась от стен, терялась под высоким потолком, разлеталась эхом между зеркалами и прожекторами. Он остановился, позволив глазам привыкнуть к свету, и только потом — заметил её.       Грейнджер стояла посреди зала. Сосредоточенная, собранная, почти непостижимо спокойная. Она повторяла па, движение за движением — медленно, отточенно, с тем самым выражением лица, когда всё лишнее исчезает. Ни раздражения, ни нервозности — только ритм, дыхание и пол под ногами. И всё бы было привычно, если бы не одно “но”. Она была… другой. Не просто красива — хотя именно это слово отчаянно просилось в голову, но Драко никогда не решился бы произнести его даже мысленно. Она выглядела по-другому. Платье — светлое, почти сливочное, лёгкое, будто сотканное из дыхания. Оно двигалось вместе с ней, ловило свет прожекторов, отражало каждый поворот, каждый изгиб. Волосы собраны, но несколько прядей выбились, мягко касаясь шеи и ключиц. А глаза... Он не мог оторваться от её глаз, даже на расстоянии. Она танцевала с пустотой, как будто невидимый партнёр всё ещё держал её за талию. И этот воображаемый партнёр был — он. Драко чувствовал это каждой клеткой, потому что движения, которые она повторяла, были их — знакомые, прожитые. Каждое касание воздуха — как воспоминание о его руке. Каждый шаг — как отголосок их последнего поцелуя.       Он сглотнул, сжал пальцы в кулак. Не сейчас. Не здесь. Он должен был просто дождаться своей очереди, выйти, отрепетировать и уйти. Это всё. Просто работа, просто выступление, просто... танец. Но стоило ей повернуться, стоило её взгляду на мгновение пересечься с его — и это “просто” растворилось. Она заметила его. Ни улыбки, ни жеста. Только лёгкий кивок — формальный, холодный, правильный. И всё же... в этом кивке было что-то, что пробрало его до костей. Он почувствовал, как внутри поднимается то самое чувство, что терзало всю ночь. Смесь сожаления, вины и... желания. Слишком человеческого, слишком живого. Такого, от которого он когда-то научился защищаться — но не от неё. Она снова повернулась к зеркалу, поправила платье. Музыка сменилась. Организаторы переговаривались у сцены, помощники проверяли оборудование. Всё вокруг было деловито, слаженно. Только внутри него царил хаос. Он не знал, что сказать, если она заговорит первой. Не знал, как вести себя, если она проигнорирует. Не знал, чего хочет больше — извиниться или снова нарушить расстояние между ними. Он подошёл ближе — неосознанно. Ноги сами несли его вперёд, как будто притяжение исходило от неё. Каждый шаг давался тяжело, будто воздух между ними стал плотнее, тяжелее. Она посмотрела на него через зеркало. И этого взгляда было достаточно, чтобы всё внутри него перевернулось. Ни слова. Ни приветствия. Ни малейшего намёка на эмоцию. Но глаза... Они были не холодные — усталые. Будто она тоже не спала. Будто в ней происходило то же, что в нём. Он остановился в шаге от неё. Пальцы дрогнули — хотелось поправить выбившуюся прядь, коснуться, хотя бы мельком, но он сдержался.       — Ты рано, — произнёс он ровно, как будто случайно. Она не обернулась.       — У меня дежавю или ты уже это говорил?, — Вернула она ему его же фразу, слишком тихо. В зеркале мелькнуло отражение её улыбки. Безрадостной, почти ироничной. Малфой отвёл взгляд, подошёл к столу, где лежали партитуры и листы с пометками, будто его действительно интересовали. Но каждая клетка чувствовала её присутствие. Этот запах — мягкий, с ноткой жасмина и чего-то более тёплого, человеческого. Этот звук — дыхание, чуть сбивчивое от репетиции.       — Начнём, — наконец сказал организатор, они только кивнули.       Их музыка зазвучала. Их. Как приятно это звучит, будто они в самом деле имели что-то больше, чем просто обязательства. Она встала напротив. Он тоже подошел ближе, занимая свою исходную позицию. Секунда — и их руки встретились. Кожа к коже. Движение — выверенное, отточенное, но за ним чувствовалось больше. Он знал это. И она знала. Казалось, что все вокруг, наблюдающие за ними — тоже знали. Почувствовали.       С каждым шагом, с каждым касанием между ними росло то самое напряжение, от которого уже не спрятаться. Он видел, как дрожит её ресница, как двигаются губы, когда она едва слышно считает про себя ритм. И всё это было снова слишком... живое. Ему хотелось отвести взгляд, но не мог. Хотел сказать что-то нейтральное, но горло сжалось. Она двигается — и время замирает. Он чувствует, как её дыхание касается его шеи, как сердце выбивается из ритма, как дрожь пробегает по пальцам. Всё тело помнит, всё хочет снова, но разум бьётся о стену, требуя: Остановись. И всё же он не остановился. Когда музыка стихла, они просто стояли напротив друг друга. Слишком близко, чтобы сделать шаг назад. Слишком далеко, чтобы позволить себе сказать хоть слово.       — Завтра всё закончится, — произнесла она, глядя куда-то мимо него. И почему-то в этих словах было не облегчение, а тихая, почти нежная тоска. Он хотел ответить. Сказать, что она ошибается. Сказать хоть что-то. Но не смог.