Грязные танцы

      Мягкий, тусклый свет пробивался сквозь тяжелые кулисы, заливая всё вокруг золотистым сумраком. Сцена перед ним жила — где-то звучали голоса, кто-то проверял микрофоны, кто-то нервно смеялся. Но здесь, за этой чертой света, было почти тихо. Почти — потому что Драко слышал собственное сердце. После вчерашнего генерального прогона — он решил не изменять своему решению, снова заказал ужин в номер, снова не выходил за пределы своего убежища. А вокруг жизнь шла своим чередом, будто без него, всем было даже лучше, спокойнее, правильнее. Даже Блейз не докучал ему. Он всецело, от макушки до пальцев ног, был увлечен своей огненной ведьмой. Малфой был счастлив за друга, искренне и беспрекословно. Уизлетта была хорошей партией для его друга, особенно, учитывая, что Забинни еще с третьего курса положил на неё глаз. Пусть даже и не хотел в этом никому признаваться, Драко всё видел и понимал. Потому что он был в такой же ситуации.       Он стоял, облокотившись на стену, пытаясь не смотреть туда, где она. Но, разумеется, взгляд снова и снова возвращался. Грейнджер стояла чуть поодаль, разговаривала с осветителем, делала какие-то пометки, и всё это — с тем же сосредоточенным выражением, которое он когда-то считал надменным. Теперь же видел в нём другое: усталость, силу, и — чёрт — ту мягкость, что ломала его изнутри. Он не знал, зачем пришёл раньше. Мог бы спрятаться где угодно, отсидеться на своей вилле, выйти прямо к началу. Но, видно, внутри осталась какая-то глупая потребность — увидеть её ещё раз, прежде чем всё закончится.       Последний день. Последнее выступление. Последний раз, когда им позволено стоять рядом.       Гермиона повернулась к нему. Неожиданно. Просто на секунду — взгляд, короткий, почти случайный, и он весь, как будто, рассыпался. Её глаза были спокойны, почти ледяны, но под этим спокойствием было что-то ещё — то, что он слишком хорошо знал. Она отвернулась первой. Конечно. Драко выдохнул, медленно, стараясь не показать, что этот выдох — спасение от собственных мыслей. Она, наверное, уже решила для себя всё. Она всегда всё решает заранее, рационально, без пафоса. Он — наоборот. Вечно тянет до последнего, надеясь, что в мире, где всё давно распределено по полкам, может остаться хоть капля случайности. Но здесь, на этом курортном острове, где даже луна над морем казалась подстроенной для туристов — не было случайностей.       Был только он, Грейнджер, и глупая, слишком сильная тишина между ними.       Он вспомнил тот поцелуй. Как она дрожала — не от страха, не от брезгливости, а от того самого, что не должно было быть между ними. Как её руки почти коснулись его плеч, но всё же остановились. Как потом она вырвалась — как будто боялась не его, а себя. А он? Он не догнал. Даже не попытался. Потому что понял: если догонит, уже не сможет остановиться. Драко усмехнулся — тихо, с горечью. Всё так просто. Он, Малфой, и Грейнджер — символ всего, что не должно было случиться. Она — героиня, он — позор. Она — будущее, он — напоминание о прошлом, от которого весь их мир бежит до сих пор.       — Малфой, — раздался рядом её голос. — Он вздрогнул, хотя не должен был. — Ты готов? — Она стояла уже ближе, чем они могли себе позволить. Свет сцены мягко обрисовывал её контуры, и в этом свете она казалась нереальной — почти прозрачной. Он хотел что-то ответить, но слова застряли. Готов ли я? — мысленно повторил он. Нет. Ни к выступлению, ни к тому, что будет после.       — Да, — сказал он. Она кивнула, опуская взгляд. Молчание снова повисло, вязкое, как сироп. За кулисами кто-то окликнул их — пора на сцену. Они пошли рядом, не касаясь, но ощущая друг друга кожей, дыханием. Каждый шаг отдавался гулом в груди. И перед самым выходом на свет — Гермиона остановилась. Повернулась к нему. Смотрела долго, как будто хотела что-то сказать. Он уже почти видел это — как дрогнут её губы, как вырвется короткое «прости» или «спасибо», или хоть что-нибудь, что оставит им шанс. Но она лишь тихо выдохнула и ничего не сказала. Он кивнул. И не спросил, что именно она хотела ему сказать. Он понял. Слишком хорошо.       Музыка началась не сразу — сперва лишь лёгкий шелест кулис, лёгкий треск динамиков, потом первые аккорды, будто сердце делало вдох.              Он стоял чуть позади, смотрел, как она выходит в свет, — и впервые за долгое время почувствовал, что не способен дышать. Не потому что волновался. Потому что всё в ней — каждый поворот головы, каждый шаг — казалось уже недосягаемым, окончательным.       Так смотрят не на человека. Так смотрят на что-то, что теряют.       Она была в том самом костюме, который он видел вчера на последней репетиции — лёгкая ткань, цвета выцветшего золота, мягко переливающаяся при каждом движении. Простая, без украшений, и потому — невозможная. Этой девушке не нужны были никакие дополнения, потому что она сама была воплощением гармонии, идеальности. Чистоты и красоты. Она была уже не та девочка с непослушной копной волос, не та, что знала ответ на любой вопрос профессоров, а если не знала — молчаливо расстраивалась до конца дня , не та, что спорила с ним о количестве ингредиентов для зелий, не та, что бросала на него взгляды полные огоня ненависти. Это была женщина, у которой больше нет времени на ненависть. Только на то, чтобы дожить до конца этой мелодии.       Драко сделал шаг вперёд.       Те самые несколько секунд, когда из тьмы выходишь в свет, всегда казались ему пыткой. Но сегодня — это был выход в их общую тишину. Он почувствовал, как сцена под ногами будто дышит. Зал — огромный, тёплый, живой. Люди где-то там, но будто не существовали. Был только он и она. И последний танец.       Он положил руку ей на талию. Слишком осторожно, будто касался стекла. Она подняла глаза, и он увидел — не слёзы, нет, — просто какое-то страшное спокойствие. Такое бывает у тех, кто уже всё понял, кто принял окончательное решение.       Музыка пошла мягкая, плавная. И они двинулись. Первые шаги — отрепетированные, выверенные. Движения привычные, заученные телом. Но внутри всё было по-другому. Каждый поворот головы отзывался болью, каждая поддержка — как просьба: Не уходи. Будто эти слова что-то значили, будто могли хоть что-то изменить. Но Малфой знал, что это не так. Они навсегда останутся теми, которые не смогут оставить прошлое, которые не забудут, не простят и не поймут. А если бы они смогли, тот новый мир, который воцарился после победы — никогда не примет их. Никогда героиня войны не сможет выйти в свет с осужденным пожирателем смерти. Никогда её друзья не пригласят её вместе с таким как он, в гости на Рождество. Ему было плевать на эти мелочи, на самом деле, но он знал, что всё это значило бы для неё. И не мог позволить себе причинить ей ещё больше боли, чем уже успел за все прошлые годы.              Он почувствовал, как дыхание Гермионы сбивается, как она старается не смотреть ему в глаза. Но иногда — на долю секунды — взгляды всё же пересекались. И каждый раз, когда это случалось, что-то рушилось. Наверное, надежды. Он думал, что сможет держать дистанцию. Что достаточно просто отыграть. Но эта сцена стала приговором. Без слов, без права на повтор. Её ладонь в его руке — горячая, сухая. Движение плеч, изгиб талии, мягкость шага — всё казалось невыносимо живым.       Сколько лет он избегал этого? Честности. Простого человеческого чувства, которое не спрячешь за сарказмом и холодом. А теперь оно смотрело на него её глазами.       Когда музыка пошла быстрее, Гермиона сделала поворот, чуть оступилась — как и тогда, на репетиции. И он поймал её — не так, как учили, не по сценарию. Цепко, сжимая с такой силой, как будто спасал тонущего в неизведанном глубочайшем океане. И на секунду, всего одну, она задержалась у него на руках. И взглянула прямо в него. Без страха, без стыда.       Всё замерло.       Он понял, что запомнит этот взгляд до последнего дня. Не поцелуй — взгляд. Как точку, в которой всё, что было между ними, обрело смысл. Музыка закончилась. Аплодисменты раздались не сразу — будто зал сам не поверил, что всё кончено. Потом — волна света, звука, овации. А он стоял, не чувствуя ни рук, ни ног. Смотрел, как девушка чуть кланяется, как уходит в сторону, за кулисы.       Не оборачивается.       И в этом — всё.       Он остался на сцене. На мгновение. Пока свет не стал резать глаза. Пока кто-то не тронул за плечо. Он пошёл следом, в темноту за занавесом, но знал — поздно. Слишком поздно. Она стояла там, за сценой, уже в полутьме, и разговаривала с кем-то из организаторов, спокойно, как будто ничего не случилось. Как будто это не была их последняя встреча. Как будто они не прожили целую жизнь в одном танце.       Драко остановился в нескольких шагах. Слова не шли.       Он хотел подойти, хотел сказать хоть что-то, но всё, что было на языке, звучало бы ложью. То, что он действительно желал сказать, невозможно в их случае. Неправильно, опасно, безнадёжно. Он видел — она чувствует его присутствие, но не поворачивается. И это тоже — её прощание. Если бы она только обернулась, подарила ему ещё один взгляд —он бы наплевал на всё, подошел и поцеловал её прямо здесь, у всех на глазах, пообещал бы ей свою душу, лишь бы она дала ему шанс, выслушала и попробовала понять. Но она не смотрела. Он выдохнул. Тихо, почти беззвучно.       И ушёл.       Пока свет сцены не догорел у него за спиной.