Симфония Чумы

      Плавание проходило спокойно. Лишь изредка над ними пролетали птицы, лениво размахивая подранными крыльями, иногда оставляя на вычищенной палубе собственные перья. Убирать их никто не пытался, ибо же в любом случае когда-нибудь они полностью покроют металлическую пластину, закрывая искрящийся чистотой пол пушистым подобием подушек.       Сами же они находились в весёлом молчании. Лишь изредка Тенген позволял себе совсем не литературные высказывания в сторону волн, что игриво толкали лодку в бока, слегка раскачивая её. Почти белоснежная кожа на свету становилась завораживающей, блестящей. Чужие глаза были удовлетворённо прикрыты, закрывая кровавые очи, что в томительном ожидании следили за каждой волной, за каждым пером, за каждым шорохом. Отчего-то разум его окутало неприятное чувство липкого ожидания, что ледяными копьями впивалось в разгорячённую кожу, заставляя едва заметно съёживаться. Оно яростно цеплялось за спину, рваными разрядами проходилось по позвоночнику и становилось мандражом в руках.       Оно обвило сердце, заточив его в холодные оковы ужаса. Не позволяя биться полноценно и чётко, ровно и спокойно. Рваными отрезками проходило беспокойство по нервам, сжимая и растягивая, возбуждая воспалённое сознание на ужасные фантазии. Там было мерзкое алое море крови, что красиво устилало песчаный берег. Изуродованные тела, что безупречными нагромождениями лежали друг на друге. Ледяное пламя, что тёплыми волнами проходило по коже. Собственное рваное дыхание, что спокойным эхом отражалось от кровавых зеркал, медленно стекающих с побледневшей кожи. Чужие впалые глаза, походившие более на стекло, нежели на прежде радостный взгляд. Аккуратные разрезы на шеях, что уродливо украшали глотки.       Это казалось чем-то неизбежным. Чем-то грядущим, но неясным. Словно полная картина зеркальными осколками застряла в чьей-то памяти, заглушая помутившееся эхо правды. Будто бы без чужой подсказки увидеть цельный портрет всей истории было невозможно. Подобное порождение собственной фантазии уже вселяло неминуемый страх, но опасаться стоило отнюдь не этого. Его фантазия ещё всё приукрасила, но реальность наверняка окажется обжигающе-колючей и невероятно жестокой.       Из пучины собственных раздумий его вырвал возглас. Встревоженными шепотками прошёлся он по бушевавшей волнами глади воды. прежде чем донестись до чужих ушей.       — Эй, Тенген! Погляди-ка сюда! — слова Ренгоку прозвучали отлично от тех, которые он произносил ранее. Ранее звучание их было подобно лучу солнца — прямое и тёплое, согревающее душу. Теперь же звучало оно тревожно и беспокойно, словно пугливое завывание потерянного ветра.       Выключив мотор, альбинос торопливым шагом направился к зовущему. Два неравномерных пустых стука — и он уже стоит рядом. Чужая рука лежит на погнутых металлических перилах, которые где-то вообще отсутствовали, а где держались на добром слове и синей изоленте. Чужой взгляд казался грустным и слегка опустошённым, словно спокойный океан: никому и никогда не узнать, что лежит на самом дне и как до этого добраться. Нечто может ужалить, либо же наоборот — приласкать сладкими речами и честными поступками. Даже Тенген не мог подозревать, что сейчас томится в глубоком ожидании тёмных глубин.       Огонёк молча махнул головой, провожая чужой взгляд до морских скал, на которых лежал громобой. Собственное тело дрогнуло, словно тяжело натянутая струна наконец освободилась и ударилась о невидимые прутья. Только лишь хотел он прикрыть Ренгоку собой – как происходит при солнечных затмениях – чужая рука жестом остановила и не дала продолжить дело, которые принесло бы лишь мнимую защиту и полный конфуз. Узуй замер в молчаливом непонимании, но быстро ощутил в пальцах — грубо укрытых широкими стальными обручами — бинокль. Поднеся его поближе удалось заметить, как тварюга извивается, словно мурена, выброшенная на берег. Чешуя чужая побледнела, а глаза выгнили, оставив после себя лишь тишину томительной неизвестности. Отростки – когда-то бывшие крылья – теперь напоминали разодранные в клочья куски ткани, оставленной спокойным поколением — так они прозвали людей, живших до глобальной катастрофы. Его голосовые связки также прогнили и порвались: теперь он не сможет даже поесть, не то что подняться в воздух. Зрелище не было бы мерзким, разве что жалким и неприятным, если бы кожа не была покрыта дырами, а из носа выплывали реки чего-то зелёного и нелицеприятного, издавая предсмертные фыркающие звуки.       Казалось, что он смотрел на картину целую томительную вечность, а на деле прошли лишь какие-то жалкие мгновения, тянувшиеся мёдом, полным дёгтя. Кёджиро рвано выхватил бинокль и положил обратно в карман. Они оба понимали, что это было, но вслух говорить не спешили. Хотелось забыть это, словно дурной сон, словно бредовую фантазию. Но это было обжигающе горячей и колкой явью, что резала кожу, упираясь в мышцы и сухожилия. Собственный взгляд опустился в пол, не желая больше созерцать подобное убожество, проживавшее последние дни в, пусть и воспалённом, но всё ещё в сознании. Что осколками впивались между чешуек, причиняя неумолимые страданья.       В горле запершило накопившиеся неприязнь и отвращение, что болезненным комом встали поперёк горла, ограничивая доступ к кислороду, который потяжелел, словно наполнившись свинцом. Грудь стала рвано метаться вверх и вниз, в немых попытках успокоиться. Страх липкими путами впился в разум, до того момента разгорячённый беспричинным ожиданием. Чужие щупальцев резко отступили, только заслышав взвод курка, а полностью они исчезли лишь тогда, когда тяжёлый воздух был пронзён громовым разрядом пули.       Плечи вздрогнули, а тело покачнулось, словно лодка от игривых волн. Подняв взгляд в боязливом предвкушении он заметил, что тварь успокоилась и мёртвым удовлетворением разлеглась на скале. Костлявый позвоночник уродливо пронзил кожу, окровавленными скалами проступая через буйный океан. Движимый отвращённым нетерпением он отвернулся, краем глаза подмечая, сколь напряжённым стало бывшее солнце KNY. Руки, подрагивающие в устрашённом напряжении. Лицо, пучки бровей на котором сдвинулись и стали теперь напоминать горы. Губы, что сжались в тонкую беспокойную линия, какая проступает в последние минуты заката на небе.       Альбинос отходит к штурвалу и снова запускает двигатель. больше не хочется здесь оставаться. Ни на секунду дольше положенного.       — Как думаешь....— чужой голос неуверен и робок, местами смешивается с шумом волн. В любом случае, он слегка разбавляет свинцовую тишину, нависшую над ними стальной тучей. Но стоит ему замолчать, рвано переводя дыхание, как туманные облака тотчас же стягиваются воедино, быстро вырастая из ничего. — Почему оно здесь? — Видимо, и его сознанье теперь неприятно разъедает молчаливая кислота. Они оба понимают, что это просто попытки сгладить ситуацию, объясниться, в первую очередь пред самим собой. Пусть даже Тенген просто назовёт его придурком, пусть даже ответит что-то непонятное и неразборчивое. Главное просто услышать хоть что-то. Он готов готов пожертвовать всем, лишь бы избавиться от этой ноши. Пожалуй это и есть истинное определение чистого отчаяния.       Конечно Тенген понимает, что это просто глупые и несуразные попытки завести разговор. Они оба понимают, что Ренгоку имеют ввиду. Но лгут.       Лгут сами себе. Никчёмно делают вид, что всё в порядке. Жалостливо стараются не обращать внимания. Ну что за убожества?       Узуй прекрасно знает, что ответ на вопрос не требуется. Он слишком очевиден. Слишком понятен. Но почему тогда он только тяжко вздыхает и также тихо отвечает? Наверное, он и сам устал носить въевшуюся маску притворства, не иначе.       — Хер знает. Обожрался наверно чего. — собственный голос размерен, так звучат обычно степенные старики, долго рассуждающие о вечном. Но так быть не должно. он должен быть ярким и игривым. Точно не таким.       Ему противно и страшно. Как и всем. Все мышцы вмиг напряглись и застыли, мраморной статуей украшая лодку. Звуки заведённого мотора, крики разбушевавшихся птиц, тихие голоса волн — всё это теперь привносило не немое утешение, а надоедливую головную боль, что церковными колоколами била по черепушке. А ведь впереди ещё около трёх часов мучительного плавания.

***

Веселье? Кажется оно было поглощено чем-то, что разглядеть и почувствовать они не могут. Это неприятно. Лишаться чего-то яркого и весёлого из-за...этого. Оно преследует всегда. Куда бы ты не пошёл, где бы не находился. Оно найдет. И при первой же возможности заразит своим ядом. Смакуя твою смерть. Оно убьёт не сразу, растянет этот миг на две недели. За эти две недели ты должен либо покончить с жизнью, либо сбежать. Первое проще и понятнее. Но этого никто не оценит. До того момента, пока твоё тело полностью не превратится в инкубатор — все будут печалиться. А дальше забудут. Как страшный сон. Как нечто нереальное. Пускай ты и спас десятки или тысячи всего одним действием. Собственной смертью. Для этого нет понятий вроде "Жизни" или "Смерти". Есть лишь "Проклятье" и "Кара". "Кара" равняется "Искуплению". Лишь пройдя его ты сможешь вновь забыть, что такое страх и боль. "Проклятье" же лишь их и дарует, не привнося наград. Конечно, у него аналоги были. Страшны ли они были? Безусловно. Боялись ли их? Естественно. Но поравняться с этой твариной никто не мог. Никто из оставшихся так не смаковал смерть. Никто из оставшихся так не пытал. С ними всё безболезненнее. С ними всё быстрее. И защититься от них тоже проще. Потому их лишь побаиваются.       Но никто не страшиться. А стоило бы. Пусть "Искупление" от них получить и проще, но путь до него будет тернист и запутан. Кости сломаются. Горло иссохнет. Тело откажет. Ты умрёшь на больничной койке. Без славы. Без чести. Лишь немая тишина проводит тебя до гроба. А потом и она растворится в ничто, оставив тебя наедине со всеми мыслями. Они будут летать вокруг тебя оторванными лоскутами, что никогда не соединятся воедино. Лишь будут часто скручиваться в ураган и рваться сильнее. Пока не превратятся в мелких сошек, надоедливо подлетающих к тебе. Каждый раз больно кусая. Словно отрывая от тебя частичку. Они все страшны, просто по-своему. В некоторых страх лежит на подкорке. А некоторые требуют чуть большего раскрытия, чтобы детальнее рассказать про весь тернистый путь искупления.

***

      Домашний пирс встретил их лёгким весельем и прилежной работой. Солдаты чинили корабли, некоторые красили в маскировку блестящие металлические пластины. Кто-то сидел на пеньке, оставшемся после древней сосны, и зашивал боевые раны на одежде, пришивая к ней разноцветные ткани и кожу драконов.       В отличии от моря здесь кипела жизнь, настоящая, спокойная, безопасная. Без солдат другой фракции и без смелых попыток убийства. Слишком хорошо. Настолько, что можно наконец изгнать все гложущие мысли и расслабиться. Пусть потом будет больно снова напрягаться, снова получать синяки и ссадины. Пусть потом сердце будет бешено биться и клетку рёбер от страха перед исполинскими чудовищами. Пусть от стресса будет неприятно звенеть в ушах, застилая любые другие звуки. Пусть ноги увязнут в грязи, а тело статуей застынет на земле. Плевать Это дом, и здесь поддержат. Здесь любят. Здесь уважают.       Пара солдат оглянулась на них с недоумением, но сразу же очнулась и подбежала ближе. Их цепкие ручонки буквально выхватили сумку с собранным и потащили её на склад. Видимо, они были слишком тяжёлыми, чтобы можно было нормально их нести. Выглядело это забавно: словно маленький ребёнок, что отчаянно хочет помочь маме донести продукты после тяжёлого рабочего дня. И с силой тащит по полу квартиры, лишь бы помочь. Верность? Преданность? Любовь? Банальное исполнение обязанностей? Он сам не знает. Хотя...И думать об этом не хочется. Просто быть уже будет достаточно. Достаточно чтоб забыть о той зверюге и о том проклятии.       Чужие голоса веселы и непреклонны, собственный же крепок, словно древние руины могучих цивилизаций; не только поколения Спокойного. Он говорит и про Рим, и про Византию; но звучит очень по-родному. Его голос всегда отдаётся в чужом сознании как что-то чистое, словно стеклянное, и очень домашнее. Во многих мыслях "Дом" ассоциируется именно с его голосом. С его образом.       Он знает. И радуется. Приятно ощущать себя чем-то родным и спокойным. Но больно       Больно понимать, что все: кто тебя любит, кто защищает, кто подбадривает. Умрут. И смерть их будет неожиданна и нелепа. Словно ливень, что появляется также резко, как и пропадает. Больно осознавать, что он никак этому не помешает. Что все попытки изменить реальность бессмысленны и глупы. Чужая рука подбадривающе падает на плечо. А губы собеседника растянуты в радостном оскале. — Ну что, теперь чаи гонять? — Пусть Тенген и замечает очередные самокопания друга, но не решается снова портить ему настроение. Точно не на глазах у всего отряда. Хотя, честно признаться, Ренгоку делал это довольно умело. Улыбка всё ещё оставалась на загорелом лице, а вот взгляд стекленел и покрывался тонкой пеленой ледяного инея. Ответом ему служит блистательная улыбка и радостный взгляд. Стоит только представить, каким может оказаться собрание на лице появляется весёлый оскал, а руки дрожат от тремора. Двулично. Зато весело.

***

Небольшой домик на дереве таит в себе атмосферу уюта и страха одновременно. Как? Да хуй знает. Из-за тонкой деревянной двери слышится частушка, проговоренная нараспев: "Милый мой красивый очень, Да и я красавица. Только он меня не хочет, Ему брат мой нравится." Его определённо ждёт что-то весёлое. От девчонок или от Токито, правда – другой вопрос. Открыв его сразу получает пару удивлённых взглядов и мысленно перечисляет, кто пришёл. По небольшим расчётам пришли почти все. Кроме них. Ха-ха. Им пиздец.       — Как оправдываться будете? — голос Шинобу немного ядовит и через него сквозит сарказмом, но никто на это внимания не обращает.       — Настолько похуй, что аж неудобно. — весело говорит Тенген, слыша на фоне себя несколько одобрительных смешков, и садится на свободное место, сразу же хватая чай. "Моя прелесть", — проносится у него в голове. Ренгоку поступает также, но заходит молча.       — Ну и как, что нашли? — голос ученицы пусть и звучит немного уставшим, но в нём слышится радость от возвращения наставника.       — Да одних крыс поди. — голос слегка хриплый, тихий и шипящий. Словно спокойное и размеренное шипение змеи. Конечно сразу и не разобрать, но он уверен, что это сарказм. К тому же, если прислушаться, можно услышать тихое эхо беспокойства, что бесцветным отражением пропадает в пучине смешений.       — Есть у меня такая традиция...— задумчиво начинает Узуй, но уже через секунду продолжает:       — В рот ебать чужие ожидания. — конечно, в его стиле.       — Мда уж, хороший у тебя характер, — снова Шинобу. Её голос уже не такой ядовитый и жуткий. Просто что-то более расслабленное и спокойное.       — Характер у него прелестный. Просто у вас нервишки дрянь. — заступается за возлюбленного Огонёк. Замолкает на мгновенье, а затем добавляет: — Сегодня повезло: два рюкзака забиты до отвала.       — Ага, а ещё в наличии пара подорванных дураков и новая цитата: "к мрази с гранатой обращаются на вы"! — после этих слов он звонко засмеялся и глотнул чаю. Краем глаха огонёк заметил, как сидящий в углу Муичиро тихо хмыкнул, а потом что-то шепнул Обанаю, который после этого действия щёлкнул его по носу.       От подобных слов о себе Кёджиро немного ёрзает на стуле. Пусть в руках и находится согревающий напиток, в комнате резко холодеет, как будто уже началась зима. Он немного смущается и опускает взгляд вниз, на собственное отражение, что мирно качается из стороны в сторону под ритм чужого смеха.       — Кстати, — вдруг прерывает тишину Гию. — Муи, а где тучка? — и правда: центральный стул пустует. Но заметил он это только сейчас. Вот уж правда "Изумрудная тень"....       Лицо собеседника меняется: до того он был слегка радостным, а теперь он съёжился и лик его изменился в неуверенном искажении. Он помялся несколько секунд, а затем выдал голосом, больше похожим на неуверенное течение ручейка произнёс:       — Он сейчас наверное.... — только лишь разносятся эти слова по стенам домика, как слышится капризный скрип ржавой ручки и чьи-то шаги. Мгновение спустя из проёма выглядывает человек, почти идентичный тому, на которого сейчас все смотрят. Разве что нашивка отличается. И форма подрана слегка меньше: старшего близнеца и в правду можно было спокойно назвать лучшей версией Токито. Аккуратный, рассудительный и спокойный. Что ещё нужно?       Он уверенными шагами проходит внутрь, оставляя на обветшалых досках тёмные отпечатки. Быстро проскальзывает к свободному стулу и ловко хватает чашку, сделанную из обожённой смеси глин. Рисунок на её поверхности резко покалывает разноцветными оттенками, которые быстро ложатся на поверхности тернистые и текстурные. Уже хочет пробраться обратно к выходу, но чужая рука оказывается проворнее и хватает за тонкое и светлое запястье, останавливая.       — Ты чего это так спешишь? — тон неумело балансирует между чем-то грубым и беспокоящимся. Шинадзугаву явно не устраивает такое отношение к традициями. которые уже успели стать чем-то родным и душевным.       — Времени не шибко много. Опять новобранцы полезли, а ещё O-NI опять что-то задумали. — ни одна мышца на его лица ни дрогнула, а взгляд всё тем же ледяным лезвием упирался в Санеми.       — Ну вообще.., — неуверенно начал подросток. — Их активность довольно стабильна. Спокойно перевозят себе ресурсы, не трогают никого. — всё это время он отчаянно старался не сталкиваться с заточенным клинком, постоянно отводя взгляд. Его пальцы — и механические , и живые – до белых костяшек сплелись в изысканный узор вокруг глиняной посудины.       — Спасибо.Муичиро. — его голос подобен лезвию – всё такой же холодный. Но теперь в нём проскакивают частички ярости и раздражения. своим лезвием он прожигает чужие глаза. Младший из Токито отворачивается и пытается сжаться ещё сильнее. "Мда уж. Какой накал", — пусть подобное и можно было увидеть довольно часто, но каждый раз это было неприятной новизной, нежели приевшейся привычкой.       Напряжение грозовой тучей разрастается над небольшим деревянным столиком. Генералы зачастую не конфликтовали: лишь изредка Шинадзугава мог побурчать, но дальше никогда не заходило. Только близнецы привносили в их маленькую идиллию что-то неприятное и странное. Однажды Игуро даже предложил не впускать их в госпиталь — даже его уже успели достать эти межличностные распри — но ему очень нетактично отказали. Они тоже часть их команды. Часть их припизднутой и больной команды. Тишину прервал тяжёлый вздох старшего. Он вырвал запястье из чужого захвата и сделал пару шагов назад, плюхнувшись на бочку, полную Белой Ивы.       Его пальцы — все, кроме запротезированных естественно — казалось, были почти что синими. И, Ренгоку уверен, очень холодными. Они сильно сжали огрызок консервной банки, который использовался как кружка. Ледяной взгляд резко смягчился и уставился куда-то в отражение.        — Как обход? — Мицури смотрит слишком радостно и весело. Вот уж кто точно не теряет оптимизма. Даже не смотря на то, в какой же они заднице.       — Неплохо. Недавно новые змеевики пришли. Кажется... — он задумчиво замолчал и немного отпил чая. — А, да. Одного из них Иноске зовут. Давненько я такого припизднутого не видел. Но от драконов хорошо отбивается. Это плюс. — голос тихий и даже не ледяной, словно оттаявший от горячего напитка. Видимо, он наконец успокоился после разведки. Иногда Токито был слишком уж нервным после неё.       — Кстати, — резко начал Юичиро. — А где Химеджима?       — Кажется, у него сейчас миссия, — немного сонно произнесла Шинобу. — А ты что, переживаешь? — на её лице теперь красовалась ухмылка.       — Я просто не хочу, чтоб Глава снова страдал из-за нехватки сильных солдат. — Старший в несколько глотков допил варево и ловко пробрался к двери. — Пока. — как обычно: тихо, словно он говорит это сам себе. Со всех сторон вдруг лезут шёпотки: "До свидания", "Пока", "До встречи" и другие. "Мда уж, как обычно", — подумал Огонёк.               "Ха, а ведь этой 'встречи' может и не быть" — обречённо подумал Старший Токито и пошёл спускаться.

***

      Небосвод, стоящий прямиком над многолетними джунглями, уже начал застилать закат. Пушистые облака теперь разноцветными овечками паслись на лугу. Было невообразимо красиво. Всем хотелось подольше задержаться и закрепить необыкновенную красоту прямиком в голове, и никогда её не забывать.       Но Юичиро пришёл не за этим. Сейчас хотелось лишь нырнуть с головой в воду, а затем наконец лечь спать. Сегодняшний день был выматывающим. Буквально высосал из него все соки. Наконец перед глазами предстали знакомые края. До базы разведкорпуса топать было не долго, но всегда хотелось делать это помедленнее. Даже ему. Пейзажи были невероятными. Даже лучше, чем сегодняшнее небо. Пусть под ногами и неприятно хлюпала размытая грязь. Пусть из-за дождя он так и норовил соскользнуть с серых великанов, что большими валунами обрамляли обрыв над шумным морем.       Всё равно было красиво. Море, полное разноцветных клякс, разбивалось о скалы, создавая невероятные водные ураганы. Деревья, чьи листья прикрывали от яркого солнца, которое не скрывалось даже в самом конце осени.       А ещё с этого — Северо-Западного — побережья по праву открывался лучший вид на гору Страданий. Назвали её так из-за того, что вся её поверхность была покрыта царапинами разной величины и глубины, и разломами, оставшимися от адски-горячего пламени кочегаров, которые частенько тут бывали.       Неожиданно от размышлений его отвлекли солдаты. Выглядели они странно: простуда в купе с дичайшим насморком были налицо. А ещё их глаза отчего-то были слишком бледными. Хотя, ему наверное кажется. Он просто прошёл мимо, но напоследок сказал:       — Сходите к Шинобу, вам будет полезно. — в ответ послышалось сопливое "Так Точно, Генерал".       "Странные они. Надо будет предупредить Бабочку. А то хер знает, чё они там вычудили. Не к добру это", — последние мысли Генерала перед тем, как он получит заслуженный отдых.