Симфония Чумы

       Спать на одном-единственном матрасе неудобно, но он не жалуется. Не на полу — уже хорошо. Старые пружины неприятно давят на уставшую спину, а фактически прозрачное одеяло никак не согревало. Сон, как назло, приходить словно и не собирался. Даже не смотря на то, что он досчитал уже до 1208 сожраных овечек. Видимо, уснуть ему действительно не удастся. Мда уж, печальная судьба. Лёгкий холод прошёлся по оголённой молочной коже, что белоснежным мрамором светилась под лунными лучами. Даже не смотря на то, что жалкое подобие окна, являвшееся лишь неопрятной дырой в стене небольшого домика, было прикрыто большим листом папоротника, проворные лучи нередко заглядывали в небольшую комнатушку. И, разочарованно увидев одну несчастную раковину, усеянную многолетней паутиной трещин; Два пролёжанных матраса, на которых можно было увидеть смутные границы худощавых силуэтов; Несколько стопок книг, неаккуратными грудами копившиеся на голом полу, вымощенным подгнивающими досками; они, отчего-то не убегали. Лишь маленькими треугольничками оставались. Чего ради — доколе никому неизвестно. Есть шанс, что это лишь минутное любопытство, но тогда они бы не ждали вымученного пробуждения и убитого взгляда, смотрящего в потолок. Не видели бы прозрачных мыслей о том, как поживает брат. Как проходят его будни. Последнему стоит радоваться.       Он никогда не выразит этого открыто, но подобные мысли глубокими ожогами высекаются на собственном мозгу. Нет бы — прямо подойти и спросить. Но нет, надо же ему строить из себя камень, не способный на малейшее проявления слабости.       Или эмоций? Наверное это синонимы. Не хочется снова быть бесформенным нечто, что под горечью собственной слабости монотонно изничтожает собственную сущность непрекращающимся потоком размышлений. Он выжигает душу изнутри, оставляя на ней ожоги. Они не обычные, словно химические какие-то. Словно добавь ты на них льда — всё мигом ухудшится. Лёд должен помогать и расслаблять. А на деле ранит.       Пусть даже не осознанно. Пусть даже не нарочно. Но всё равно больно до жути. Все эти фразы. что неловким эхом проходятся по памяти. Все эти действия, что пытаются вернуть всё как было.       А "как было" уже не будет. Никогда.       И не в его фразах дело. И не в поведении. Тихий скрип отвлекает. Ледяными каплями проходится по коже, лишь только достигнув ушей. Он резкий и режет слух, но Юичиро плевать.       Брат аккуратно закрывает дверь и старается достигнуть желанного матраса как можно быстрее. Тело, уставшее и изнемождённое молит о отдыхе и покое, а разум из раза в раз отгоняет навязчивые идеи. Чужие шаги — словно круги на воде. Отследить их легко, а расслышать ещё проще. Он не прошёл и до середины дома, а уже столько раз заскрипел. Наконец старший Токито перестал мучать себя ничтожными попытками сбежать от проклятой реальности и попытками не затащить брата в постель насильно. Проводить за ручку, словно ребёнка. Пусть он уже далеко не маленький.       И уж точно не беспомощный       Он встаёт с отлёжанного места и его тотчас обжигает воздух. Прохладный, не ледяной. Лёгкая ткань спадает, обнажая тело, на которое сейчас неряшливо натянута старая майка и застиранные штаны.        — Я....Я думал, ты спишь, — Муичиро обеспокоен и тревожен. Видимо переживает, что разбудил его.       — Не переживай, я и так не мог уснуть, — собственный голос слабый и, первое время, хриплый до безумия. Чужое лицо немного покрывается тонкой плёнкой блаженного спокойствия. — Пошли, — собственная рука тянется быстро, не дожидаясь ответа собеседника, хватает за ледяное предплечье. Металл обжигает кожу мгновенно, словно яд, льющийся по горлу. Тянет за собой, словно не замечая чужого недоумевания. — Сядь и повернись ко мне спиной. — его голос теперь не ледяной, только разве что спокойный до ужаса. Это не страшно и не неприятно, только странно до жути, хотя Муичиро уже немного привык к тому, что старший, оставаясь наедине, позволяет себе слегка приоткрыть туманную занавесу ледяной маски. Это приятно — осознавать, что тебе могут открываться всегда приятно, но и страшно — нечто, смотрящее оценивающим взглядом может оставить на душе шрам. Он не зарастёт, не покроется багряной коркой, не станет незаметным полупрозрачным пятном, наоборот — будет ярким мазком алой краски на холсте белоснежном и чистом.       За размышлениями его, словно тряпичную куклу, дотащили до такого же старого матраса. Чужой голос отрезвил сознание, заплутавшее в грёзах, отчего он слегка вздрогнул. Но просьбу, граничащую с приказом, выполнил. Ещё один раз Юичиро позволил себе взглянуть на отражение, такое светлое и нетронутое, и запустил руки в чужие волосы. Хвост множеством длинных прядей осыпается по натренированной спине, укрытой крупной металлической пластиной, вшитой в ткань. Собственные руки аккуратно собирают их и начинают расчёсывать.       Небольшие прядки поддаются с большим усилием, иногда роняя жёлтые листки. Попеременно это сопровождается чужими тихими ойками и айками. После одного, особо громкого, старший бросает:       — Терпи. Это ведь не я тебя по кустам таскал. — но гребень, сделанный из хребта щуки, начинает ходить нежнее. Тонкие волоски почти светятся под луной, создавая красивый узор. Следом на чужой голове появляется наспех сделанный хвост, но выглядит он красиво, пусть и слегка неряшливо. После собственные пальцы торопливо скатываются к ледяному протезу.       Несколько юрких движений и он теперь безжизненной железякой валяется рядом со спальным местом. А в груди почему-то нарастало что-то тёплое и чуждое.       Мозг наконец успокаивается и даёт вернуться на нагретый матрас. Укрываясь тонким одеялом он неряшливо произносит:       — Спокойной ночи. — а после тихо добавляет. — Постарайся не умереть. — за спиной вмиг слышится невесёлый хмык. Голова тотчас заполняется мыслями и становится тяжёлой, словно её сделали из свинца.       Особенно та встреча с солдатами. В последний раз он видел их всего неделю назад и тогда таких симптомов не было. Всё время после они проводили на острове, а значит простудиться они могли только из-за моря, но и это вряд-ли — они хорошо закалены. тут явно что-то было не чисто. Но что? Этот вопрос сквозь пальцы ускользал, оставляя после себя разочарованное послевкусие. Словно ответ лежит на поверхности. Словно подумай чуть дольше — и догадаешься. Словно ему просто лень искать ответ.       Словно....Словно....       Разум вмиг осветляет тихое и доброе:       — И тебе спокойной ночи, братик. Да, ему определённо стоит выспаться. как там говорится: "Утро вечера мудренее".

***

      Раннее утро встречает липким неприятным холодом, молниями струящимся по оголённой коже. Проникает под неё, проходится по чувствительным окончаниям, раздирая кожу вязкостью и морозом. День сегодня непримечательный, словно камень, пролёживающий дни и ночи под звёздным небом. Сдвинуть его можно, и легко, но ничего от этого не поменяется: рыбалка, простая бытовуха вроде помощи с лепкой посуды или ремонта лодок, торговля, путешествия. Отсрочить это всё невозможно: под любым обстоятельством заставят встать с постели и пойти приносить пользу.       Но точно не сегодня....       В этот ничем не примечательный день поздней осени солдаты разведкорпуса остались в постелях, а после пошли на осмотр к Шинобу. Они не могли дышать: настолько сильно нос был заполнен какой-то непонятной зелёной жижей, которая изредка окрашивалась в ярко-красный. Кожа бледнела, словно лист бумаги, порванный и старый. Глаза казались дешёвыми стекляшками такой же дешманской куклы, которые выпускались тысячами, а оттого страдало качество. Клей под весом мутных бусин, просаживался, а от старости лет они начинали только сильнее мутнеть. Словно взлохмаченная чьими-то босыми ногами, вода в реке. Они молили о том, чтобы им принесли попить, либо же сами, словно марионетки на проволоке, подскакивали со спальных мест и пытались прорваться к океану.       Но даже когда они получали желанное и, словно животные в засуху, торопливо вливали в себя воду, всегда выталкивали её обратно. И всегда она была полна животной крови. Их руки тряслись, расплёскивая ценную жидкость на деревянные полы. Пальцы произвольно сжимались, словно борящаяся за жизнь, выброшенная на сушу мурена, что пытается вернуться обратно.       Общались они на слух. На вопросы отвечали отрывисто: как будто нечто постоянно душило их, не позволяя нормально говорить. Будто когтями вгрызалось в нежную плоть, разрывая кожу. Сердце болело, а самому хотелось броситься к чужому телу, начать успокаивать. Второпях заговорить, что всё будет хорошо. Что всё это пройдёт. Что их всех вылечат. Что они смогут жить нормально. Пусть такого и не будет. Никогда.       А ты заместо этого стоишь на месте, словно врос в скрипящие половицы. Будто смотришь не на товарищей, а на неживых чудовищ из блядски дешёвого ужастика, который до сих пор крутят на старом канале, что существует ещё с постсоветских времён. А название у него такое же блядски тупое, въедается в тонкую корку подсознания и застревает там до самой смерти. Вспоминаешь его в самых неподходящих ситуациях. Ты его ненавидишь, но с затаённым дыханием ждёшь каждую новую серию. Идут они монотонно и ожиданно. Всегда одно и то же время, место, ситуация. Ты его ненавидишь: он скучен и туп, но ты каждый раз ждёшь нового сезона. Выпускаются они всегда неожиданно: даже не анонсируются толком. Так, намёки дают, а об остальном думайте сами. "Жизнь" имя ему.       Мышцы сводило от несправедливости, неимоверно хотелось упасть на колени. Взять в руки нож и покаяться. Долго карать себя за лицемерие и бездействие. Вплоть до того момента, пока сталь сама не потечёт кровавыми реками с рук, а тело не дрогнет в пучине слабости. Не видеть чужих лиц, жаждущих спасения. Не видеть рожи, скривлённые в гримасе адских мук и колкого осознания. А все уверены — они прекрасно понимали, что уже живые мертвецы, а не люди. Им хотелось встретить тишину.       Немую. страшную. Уродливую. Но она не тронет. Не заставит страдать. Проводит и отпустит. Это же будет мучить до конца.       Осмотр проходил отвратительно: пусть Шинобу и пыталась сохранить нежную улыбку, она сквозила расколами страха и отчаяния. Её руки мелко подрагивали из-за осознания, что гнилым мясом вывалили на прилавок и заставили жрать, при этом улыбаясь, словно это было лучшим деликатесом в её жизни, а не смертельной отравой. Чужие лица искажались в истинном прошении, а она не могла ничего сделать. Лишь лицемерно притворяться, будто она может занять место самого Создателя и вылечить любую болезнь. Убожество. Лицемерная тварь, не способная сказать отвратную правду в лицо.       После этого парада искалеченных этим уродов она заперлась в Лазарете, не пуская туда никого, кроме своих дорогих помощниц. Одиночество в подобных ситуациях являлось лучшей медитацией, что листьями белой ивы травило могильным ядом тело и не позволяло ничего сделать. Как не пытайся, а судьбу тебе не обмануть. Ровно как и сейчас. Одиночество не успокаивало, а лишь сильнее жгло воспалённое сознание.       Боль волнами протекала по голове. В ушах стоял непрерывный звон, а руки крупно дрожали. Осознание ядом текло по синим венам, страданием отзываясь в каждом уголке тела. Старая дверная ручка жалобно скрипнула, а половицы начали трещать. Чужие шаги были мягкими и неторопливыми и вскоре остановились прямиком за её спиной. Слабое прикосновение к плечу на секунду остудило, а затем заставило полыхать с новой силой. Его голос спокойный и размеренный. Словно не его солдаты сейчас умирают.       — Здравствуй, Шинобу, — звук, исходящий от него спокоен и заточен под невероятно странным углом. Он может и ужалить, и похвалить — зависит сугубо от желания Главы. Она чувствует, что тот вот-вот продолжит, поэтому не раскрывает пасти. — Как прошёл осмотр? — вопрос риторический, не требующий ответа. Угол голоса смягчается: Глава в целом никогда не злится, но приближённые всё равно всегда пытаются выложиться на все 200%.       — Говорите так, словно не знаете. Вам ведь уже всё рассказали, — собственный голос звучит до крови в ушах жалко. Словно скулящая собака, которую ногами забили до полусмерти.       — Ты как всегда проницательна, — угол становится ещё мягче, но это чужие страдания не облегчает. — Сможешь их излечить?       Сначала она ничего не отвечает, лишь думает о том, как бы не разрыдаться от слов, которые так и норовят соскользнуть с языка. Через тяжёлый вдох и мандраж в руках она постепенно произносит: — Нет.... Не на такой стадии и не в таких условиях, — собственный голос крохотным листиком на крупном осеннем ветру отражается в голове, а за спиной раздается немного разочарованный вздох, но тон не меняется, когда он снова говорит:       — Что ж, как я предполагал. жалко, несомненно очень жалко, — он замирает на секунду и явно подбирает слова помягче, но Кочо невежливо прерывает:       — Собираетесь убить целую дюжину разведчиков? — прозвучало это резко и слишком странно. она продолжает, но уже плавнее: — На такое никто из Генералов не согласится. да и мы никогда с подобным не сталкивались: не сможем нормально утилизировать трупы и все солдаты заразятся. — уши чувствуют тихий и обречённый смешок. довольно скоро она слышит ответ:       — Тоже верно. Но не обязательно ведь заставлять заниматься этим наших солдат, — угол заострился на слове "наших". Он продолжил: — Да и сама подумай: что тогда они о нас подумают: что мы без разбора убиваем людей? Они-то ведь не знают о болезни. А на слова нам никто не поверит. Это посеет ненужные раздоры.       — Собираетесь нанять киллера? И где же вы его найдёте? — вопросы полны притворного любопытства, но Глава словно не обращает на это внимания и отвечает:       — На Архипелаге можно найти что угодно: от киллера до кузнеца. Разве это не твоя цитата? — в голосе слышится безобидная усмешка.       — Моя. Но сами подумайте: кто на такое согласится? Будто каждый первый так и пышет желанием выкашивать заражённых, — собственное звучание переполнено меланхоличностью и безысходностью. Кажется, что в их ситуации уже ничего не поможет.       — У меня на примете есть несколько кандидатов. У тому же — спрос рождает предложения. Поэтому давай договоримся: ты вводишь часть разведкорпуса в карантин и изолируешь их от здоровых солдат, а я найду для нас подходящего человека? — чужие слова звучат так, будто после всех этих тонн лицемерия их вообще можно назвать "Генералами" и "Героями". Это так противно и так по-блядски логично. Так логично, что Глава не хочет беспорядков. Так логично, что он не хочет очернять репутацию своих приближённых. Но так лицемерно. От этого воротит и грозит вывернуть желудок наизнанку, но переборов себя из глотки вырывается лишь сухое и невзрачное "Да". Только заслышав это Глава проговаривает последнее условие: — Только ты не расскажешь об этом никому, кроме привлечённых к этому делу. Своим помощницам в особенности, — получив в ответ короткий кивок он убирает руку с чужого охладевшего плеча и отходит к двери. Но почему-то перед самым концом его прерывает Шинобу:       — Почему мы не можем быть просто честными с ними?       Она чувствует, как воздух в Лазарете тяжелеет. Её Господин только вздыхает.       — Боюсь, что если бы я был честен со всеми, то KNY не продержалась бы и года. Я просто хочу сохранять здесь спокойствие и порядок. Настолько, насколько это возможно, — секундная слабина вмиг скрывается за толстым слоем плавлёного железа, искуссно превращённого в невзрачную маску. Снова раздаётся скрип, но на этот раз он прощальный.       "Стоит заняться карантином", мелькает в голове и она встаёт с насиженного места. Как жаль, что ничего не бывает безгрешно