Remorse / Раскаяние

      Она сидела на нём — не по собственной воле или из-за упрямства, просто тело ещё не слушалось, как будто не верило, что опасность уже прошла. Даже когда дыхание более-менее выровнялось, шум в ушах оставался тем же — глухим, щемящим, перекрывающим почти всё, что происходило вокруг. Только где-то на периферии сознания мелькало: «Надо встать, надо отойти, надо зажать бок, пока не стало хуже». Но двигаться не хотелось, не получалось, не выходило, потому что каждый вдох отзывался в груди тяжестью, будто воздух был слишком плотным, а мышцы — ватными.       Тянущая боль расползалась по телу. Рана была тупой и горячей, как бывает после удара чем-то тяжёлым, как гематома, только располосованная, от рёбер до тазовой кости, с четырьмя параллельными бороздами — не слишком глубокими, но цепкими, будто когти не столько рвали, сколько выдирали полоски кожи по касательной, оставляя за собой разлохмаченные края, которые теперь набухли, покраснели, и из них сочилась кровь — не фонтаном, а медленно, вязко, цепляясь за ткань рубашки и заливая джинсы.       Такая рана не убивала, если не дёргаться резко и не разорвать мышцу. Но и отдыхать она не давала. Каждый поворот корпуса, каждый вдох — всё отдавало в бок, в спину, в поясницу, и то, что раньше было просто дискомфортом, теперь ощущалось как чужеродный предмет под кожей, будто кто-то засунул туда раскалённую проволоку и время от времени чуть тянул за неё, чтобы не дать забыть.       Когда шум в ушах вдруг оборвался — как будто кто-то выкрутил звук на ноль — и на его место встал слабый, не сразу понятный звук воды, чуть в стороне, где-то среди деревьев. Мысль, что пора встать, наконец оформилось во что-то чёткое, но прежде чем тело послушалось, нужно было заставить его сдвинуться. Медленно, с усилием, Элли разжала руки, перенеся вес на одну сторону, наклонилась чуть вперёд и, опираясь одной ладонью в землю, другой прижала рану всей плоскостью ладони, сильно, до колющих искр в боку, так, чтобы боль пришла сразу — и сразу же подтвердила, что да, всё на месте, да, не смертельно, да, жить пока можно.       Оттолкнувшись ногами, она соскользнула с тела заражённого, а когда встала — почти сразу снова оперлась на ближайшее дерево, не чтобы отдышаться, а просто потому что ноги слегка подкосились, не от слабости даже, а от напряжения, которое теперь начало спадать, и стоять без опоры оказалось непривычно.       Лес не изменился. Всё было ровно так же, как и до драки — те же стволы, та же трава, та же тишина. Ни одна ветка не качнулась. Ни один лист не дрогнул. И в этом, пожалуй, не было ничего удивительного — лесу плевать, кто кого убивает у него под боком, он стоял до неё, будет стоять после, двадцать, пятьдесят, сто лет, и, скорее всего, никто даже не заметит, если Уильямс так и останется здесь лежать, переломанная, истекающая кровью, медленно умирающая от удара головы или открытой раны. Ему всё равно.       А ей… ей не всё равно. Или хотя бы должно быть. Если она вообще хочет дожить до следующего утра. Хотя вопрос, зачем ей это нужно, возвращался в голову с завидной регулярностью — каждый день, каждый час, каждую сраную минуту — и каждый раз оставался без ответа.       Повернувшись, она снова посмотрела вниз, на тело. То, что раньше было лицом сталкера, теперь больше напоминало вязкую, кровавую кашу. Лоб раздавлен, одно глазное яблоко лопнуло, челюсть смещена, кожа сползла, открыв под собой что-то вроде мяса, серо-розового цвета, с осколками раздробленного черепа, и вся эта масса утопала в земле, листьях, грязи и крови. Кровь была везде — и на ней, и на нём, и под ними. Запах уже начинал становиться сладковато-приторным, мерзким.       Стоп. Она добила его булыжником. Не ножом.       Рука тут же проверила — и, ожидаемо, стилета на месте не оказалось. Паника накрыла рывком. Элли, рухнув на землю, начала шарить по траве, быстро, обеими руками, не разбирая, что хватает — листья, ветки, мох, грязь — всё летело в стороны. Он мог выпасть, когда она катилась по склону, мог остаться наверху, мог быть под чужим телом, или просто исчезнуть, и если так — она только что потеряла единственное, что осталось от матери. Единственное, что вообще было её, а не чьим-то.       Пальцы были в крови, под ногти забилась грязь, всё чесалось, болело, его нигде не было. И только когда дыхание стало резким, частым, а плечи начали сводить от напряжения, она услышала голос. Пение. Птица.       Обернулась. На траве, чуть выше, сидела Певчая. Прыгала на месте, щёлкала клювом обо что-то под лапками. Элли прищурилась — блеск. Она поползла — не думая, не медля, просто рванулась, не заметив, как боль в боку отозвалась спазмом. Птица отпрыгнула чуть в сторону, но не улетела. Уильямс вцепилась руками в землю, откинула листья, и вот он — стилет. Лежал так, будто всё это время ждал, пока она вернётся.       Схватила, сжала, больше не отпуская. Вытерла об джинсы, проверила лезвие, сложив, засунула в задний карман и посмотрела в сторону, где ещё секунду назад сидела птица.       — Спасибо, — прошептала Элли, почти не шевеля губами.       Никогда бы не подумала, что скажет это птице, но день и без того оказался настолько странным, что временами хотелось проверить — а точно ли всё это происходит, а не просто ей снится.       Рюкзак лёг на плечи неровно, перекрученная лямка врезалась в кожу сразу, стоило только потянуть её на себя, и в этот момент Уильямс почти вслух выдохнула сквозь зубы что-то совсем неприличное, потому что и без того казалось, что по её спине только что прошёлся каток, а теперь этот сраный рюкзак решил добить остатки баланса, которого у неё оставалось и так — с гулькин нос. Она навалилась плечом на ближайшее дерево, перенеся вес с одной ноги на другую, и пару секунд просто стояла. Голова всё ещё немного плыла, дыхание выходило обрывками, а шум воды, что прорвался сквозь звон в ушах, слышался чуть чётче, но никак не хотел выдавать направление.       Оглянулась медленно, будто в шее заржавели суставы. Звук шёл справа, вроде бы, хотя крутящийся в кронах ветер всё ещё сбивал его, откидывая то влево, то обратно, и из-за этого казалось, что либо ручей движется по кругу, либо у неё и правда сотрясение, что, учитывая падение, драку, удар головой и блуждание в полусознании, исключать было бы глупо. Хотя сотрясение или нет — какая, в сущности, разница, если ты и без него видишь белые пятна при каждом наклоне головы?       От боли в боку никуда не деться — то ли рюкзак давил не туда, то ли при падении задело ребро, но в основном это была та же рана, разодранная когтями почти по диагонали, с распухшей кожей и кровью, что уже впиталась в рубашку и подсохла, но при каждом шаге снова теплилась где-то в глубине, особенно когда она дёргалась слишком резко или сжимала живот. Резких движений было лучше избегать, да и медленных — по возможности тоже.       — Отличный день, — пробормотала она уже не впервые. — Просто охренный, мать твою.       Думала она об этом каждый день. Без преувеличения. Просто так, без повода, иногда между делом, как фоновая загрузка. Всё кажется хуже, чем вчера, тело болит сильнее, есть хочется чаще, сны становятся короче, а шаг тяжелее. Иногда такие мысли накрывали внезапно, как будто кто-то выстреливал ими прямо в голову, и только чтобы не выносить себе мозги в сотый раз за день, Элли решила прислушаться снова.       Шум воды усилился — значит уже ближе. И тогда, не отрывая руки от ствола, она двинулась — медленно, почти волоча ноги, цепляясь за всё, что попадалось под руку, чтобы не упасть в какой-нибудь овраг или не насадиться правым боком на очередную сучковатую ветку. На каждом шаге казалось, что ноги двигаются отдельно от остального тела, и то только пассивно соглашается с этим, не предлагая никаких улучшений.       Через двадцать метров, может чуть меньше, лес проредился, между стволами показалась полоса светлее, и звук стал совсем близким.       Ручей.       Не такой глубокий и бурный, но достаточно бодрый, чтобы сразу понять — вода чистая. На дне были видны серые камни, между ними не плавало мусора, и когда она подошла ближе, воздух ударил в лицо — свежий, холодный, пахнущий чем-то настолько чистым, будто сама земля выдохнула сквозь него. Элли почти упала на колени, потому что в ногах больше не было ни грамма сопротивления, и пальцы тут же ушли в воду.       Холод обжёг, но не остановил. Она задержала руки в потоке, потом зачерпнула, смыла с лица всё, что там накопилось — пыль, грязь, кровь, засохшую у виска. Выдохнула. Повторила. Два раза. Потом села чуть удобнее, аккуратно сдвинула рюкзак, расстегнула его и достала скомканную ткань, ту, что ещё не успела пропитаться всем подряд. Смочила её, пока руки дрожали от усталости, и подняла рубашку, отлепляя её от бока с тихим хрустом — ткань прилипла к коже, кровь засохла, и пришлось дёрнуть. Между полосами от когтей собиралась свежая кровь, а под одним из краёв раны, ближе к боку, что-то чуть запеклось, будто грязь попала, и теперь уже не выйдет сама. Тряпку приложила плотно, прижала, задержав дыхание. Боль пришла быстро, отозвавшись даже в шее. Подержала. Смочила снова. Повторила.       После второго прикладывания отпустило. Не совсем, но терпимо. Она сполоснула руки, стёрла кровь с пальцев, наскоро промыла тряпку в воде и вновь приложила к ране. Села под ближайшее дерево, прислонившись. Спина после такого сразу заныла, но было уже плевать. Грудная клетка всё ещё поднималась рывками, как будто лёгкие работали в полсилы, и пришлось несколько раз выдохнуть в сгиб локтя, чтобы просто перестало мутить. Дышать стало легче, но в голове оставался гул. Элли сидела не думая ни о чём. Потому что думать сейчас значило выбирать между плохим и худшим. А сил выбирать не было.       Как она вообще до этого дошла? Не до ручья, не до боли в боку и не до этих двух деревьев, между которыми сейчас сидела, прислонясь спиной к одному из них, а до всего этого целиком — до глухого одиночества, до состояния, где каждый день начинается с вопроса «зачем», и заканчивается тем, что она всё ещё не на дне, но уже и не на поверхности. До жизни, в которой Элли просто существует, доживая остатки чужих решений и собственных ошибок, сжимая зубы каждый раз, когда внутри поднимается тот тупой, вязкий страх, что вот, теперь всё навсегда. Сидит одна, в лесу, без цели, без людей, без нормальных снов и хоть какой-то перспективы, и с каждым днём всё сложнее не сойти с ума — не от звуков, не от темноты, а от собственной головы, которая не замолкает, даже когда всё остальное давно стихло. Такой жизни она хотела? Конечно, нет. Но дело даже не в этом — она ведь до сих пор не может сказать, какой жизни желала на самом деле.       Возможно, той, в которой Джоэл всё ещё жив. Где они с Диной вместе, остаются на ферме и растят Джей-Джея, не лезут к другим, не открываются, не надеются, просто живут тихо, собираясь изредка с самыми близкими, только с теми, кто по-настоящему важен. Встречаться иногда, вспоминать ерунду, смеяться с того, как Томми врал про свои подвиги, говорить о прошлом, как будто оно не было кошмаром, а просто историей, после которой можно спокойно лечь спать, зная, что ночью никто не вырвет тебя из сна криками, удушьем и паникой, в которой ты больше не понимаешь, что было правдой, а что — сном.       Мечты, мечты…       Элли ведь сама выбрала — уйти и раствориться, сделать вид, что её нет, чтобы не вредить ни себе, ни другим. Хотя насчёт себя — спорный момент. Если не вредить себе значило оказаться вот так: с разодранным боком, с пульсирующей головой, с ощущением, будто внутри всё склеено из остатков прежней жизни и боли щемящий в груди, то да — отличное решение, ничего не скажешь. С одиночеством было проще. Оно сопровождало её всю жизнь, сидело за спиной с самого начала, и, по большому счёту, не вызывало удивления, не ломало — просто молча присутствовало. А вот отсутствие тепла, дыхания рядом, возможности прижаться лбом к чужому плечу хотя бы один раз за много дней — вот к этому привыкнуть так и не удалось.       Она и раньше представляла, как останется одна. Не «если», а именно «когда». Потому что понимала: все её действия, решения и выборы ведут именно к этому. К пустоте. К изоляции. К финалу, где никто не держит тебя за руку. И пусть это был самый жуткий страх, но он был — её. Он ждал, он шёл рядом, и Элли это знала. Это было закономерно. Это было ожидаемо. Это было честно.       Теперь ей светят разве что редкие встречи с заражёнными — раз в месяц, может, два, если не шуметь. Лес отрезал её от остального мира, и это казалось разумным: чем дальше от людей — тем целее кожа. Хотя, как показала практика, и это — не гарантия. Она даже не сразу поняла, откуда взялся этот сталкер. За всё время, что шла сюда, она не встретила ни одного человека, даже следов, ни костров, ни обломков, ни запаха. И откуда он вылез в этой глуши — вопрос, который хотелось бы не задавать, потому что сам ответ был бы неприятнее. Выглядел он не слишком потрёпанным: движения ещё скоординированные, кожа не сползла, одежда местами целая — если и был заражён, то недавно, может, месяцев шесть назад, год максимум. В щелкуна он не превратился, а значит, или он, как и сама Элли, шёл один, заблудился, затаился, а потом вылез, или — где-то в этом лесу есть люди. Мысль об этом заставила пальцы сжаться сильнее, а плечи — чуть приподняться, будто готовясь к удару.       Встреч с людьми она хотела избегать любой ценой. Не хватало ещё вляпаться в историю с очередными каннибалами или с одиночками, у которых давно съехала крыша и которые при виде чужого лица вспоминают только, как резать по горлу и прятать трупы под мхом. Не так ли, Элли?       Глубоко выдохнув, она опустила голову и отняла тряпку от бока. Кровь почти перестала идти, тряпка уже не мокрая, только чуть тёплая от тела, а под отёчными следами когтей проглядывался старый шрам. Санта-Барбара. Ещё одна её ошибка из-за невнимательности, ведь если бы она тогда была чуть более вменяема, возможно, смогла бы разглядеть ловушку прямо у себя под носом и не вспороть бок об острый сучок, что так удачно оказался именно на этой высоте. Даже вспоминать тот день было физически больно, и Элли как можно реже старалась возвращаться к воспоминаниям о том, как почти без сознания болталась, подвешенная за ногу, обезвоженная, покрытая собственной засохшей на жарком солнце кровью, и вглядывалась в фигуры, подходящие к ней, у одной из которых было слишком уж знакомое лицо…       Эбби.       Где она сейчас? Мертва? Гниёт где-то на берегах Калифорнии, труп распух, лицо пошло пятнами, глаза вылезли, а кожа треснула по скулам, мухи, личинки, зловоние? Или, наоборот, жива, ухожена, сыта и живёт свою лучшую жизнь на пару с мальчишкой-шрамом? В том, что тот был Серафитом, Элли не сомневалась — порезанное лицо тому доказательство — но как Эбби вообще с ним связалась? У них же была война, а они были по разные стороны баррикад.       Почему Уильямс вообще о ней думает? Какое ей до неё дело? Их дороги разошлись там, на берегу, в тот же день, когда всё уже начало разлагаться. Когда всё между ними, даже то, что оставалось невысказанным, уже воняло, как мясо, забытое в рюкзаке на третий день жары. Там не было ни прощения, ни мира — только насилие, только жадное желание вцепиться друг другу в глотки и тянуть до последнего, пока одна не сдохнет, а вторая не осознает, что осталась не победителем, а просто той, кто выжила.       Эбби — не просто ошибка. Она — застрявший в горле кусок стекла, грубо обломанный, острый, из тех, что режут с внутренней стороны, так что даже глотать больно. Элли знала, что ненавидит её, и всё равно продолжала вспоминать — потому что тело помнило, как было тогда, как руки тряслись от ярости, как зубы ломались об кулак, как кровь — своя, чужая — лилась ей под ногти, под язык, в глаза. И всё это было связано с ней. С Эбби.       Если Эбби жива, пусть живёт. Пусть жрёт свою еду, пьёт воду, носит того мальчишку на руках или стрижет ему волосы в чистой ванной. Пусть спит спокойно, если может. А Элли… у Элли не осталось даже тени на земле, в которую она когда-то вросла. Всё, что у неё осталось — осадок и гной, что теперь не выскрести никогда. Только носить дальше. С собой.       Вот с этим она и останется.       Элли мотнула головой, откидываясь к стволу, спина тут же заныла от контакта с корой, будто решила напомнить, что расслабляться рано. Вот уж о ком, о ком, а о ней она вспоминать не собиралась, не сейчас, не в этой тишине, не в тот момент, когда всё уже было позади, и всё, что касалось Эбби, должно было оставаться именно там. Сейчас думать нужно только о себе и начать хотя бы с самого простого — где она сегодня разложится, с какой стороны обопрётся на стену, если стена вообще будет, или на какой мох свалится, если не повезёт.       Глаза сами собой поднялись вверх — пробежались по стволам, уходящим в небо, зацепились за птиц, мелькавших между веток в коротких прыжках и перелётах, перескочили к белым вершинам гор, едва заметным сквозь кроны, скрытыми под тонкой завесой тяжелого, серого неба, которое не обещало ни ясной погоды, ни солнца, просто висело над головой, как что-то давнее, равнодушное. В нос забился запах мокрого мха вперемешку с древесиной, чуть отдающий смолой, а заодно — этой резкой до мурашек свежестью горного воздуха, который, кажется, был настолько чистым, что кружил голову сильнее любого спиртного. Журчание ручья где-то с левой стороны сливалось с шелестом листвы, как будто природа сама выбрала для неё идеальную музыку — нейтральную, ненавязчивую.       Здесь было красиво. По-настоящему. В такой тишине, пожалуй, и правда можно было бы жить — если закрыть глаза, если забыть, если отрезать от себя всё то, что уже не исправить, что уже не вернуть. В такой тишине легко раствориться. Просто сосредоточиться на дыхании, на тяжести век, на том, как холодок от камней под ногами ползёт вверх по спине, на запахах и звуках, которые не угрожают, не зовут, не требуют внимания, и просто — исчезнуть, хотя бы на пару минут…       И Элли почти удалось. Голова поехала в сторону, плечи начали обмякать, рука, прижимающая тряпку к боку, медленно заскользила вниз, и, возможно, она бы уснула, прямо так, сидя, не дожидаясь ни ночи, ни укрытия — если бы в голове внезапно не звякнуло. Именно звякнуло — резко, точно и неприятно, как если бы нож упал на камень где-то совсем рядом, но так, чтобы протрезветь в одну секунду. Она дёрнулась, почти судорожно, и тут же потянулась к лицу, протирая глаза ладонями — грубо, с усилием, больше от раздражения, чем от желания что-то увидеть.       Нет, так дело не пойдёт. Сильной кровопотери у неё быть не могло — бывало и хуже, и куда глубже, и с куда большими последствиями, — рана хоть и неприятная, но не смертельная, не такая, чтобы терять сознание посреди бела дня. Просто усталость, просто нужно поспать.       Элли убрала руки от лица, пальцы сразу отозвались пощипыванием от трения, глаза налились болью, а в зрачках мелькнули искры — белые, короткие, как после слишком резкого подъёма, и среди них — странное, неподвижное, почти чёрное пятно, затерявшееся среди зелени. Она моргнула, снова и снова, ожидая, что оно исчезнет, как всё, что обычно мерещится от усталости, но пятно оставалось.       Очертания становились яснее. Возможно, просто куча поваленных веток, может, ствол, может, валуны, а может — здание. Что-то квадратное, чёткое, тёмное. Что-то, чего в лесу быть не должно.       Элли выдохнула и с трудом оттолкнулась от дерева, опираясь одной рукой на ствол, другой всё ещё придерживая рану. Подняться полностью удалось не сразу — нога дрогнула, поясницу снова кольнуло, но через пару секунд она уже стояла на ногах, наскоро, стиснув зубы, перематывая царапины на боку, держа тряпку сильнее, чем надо, потому что ткань уже не просто липла, а вызывала раздражение от постоянного трения. Рюкзак пришлось подцепить одной рукой, закинуть на плечо, удерживая равновесие всем телом, и только потом — медленно, не торопясь — она начала осматривать местность, ища способ перейти ручей.       Тот был неглубоким, максимум по колено, если зайти прямо, но широким, с камнями, которые торчали то тут, то там, и раньше она, не задумываясь, просто шагнула бы в воду, замочив ботинки до щиколоток — плевать, высохнет. Сейчас не хотелось. Ботинки были единственные, на ногах уже не первую неделю, в ночи бывало так холодно, что зубы сводило, а запихивать ноги в мокрую ткань каждый день — себе врагом быть надо. Да и потрепанные кеды в рюкзаке и то были скорее сувениром, чем запасом.       Она уже приготовилась снимать ботинки и лезть в ледяную воду, когда взгляд сам юркнул в сторону и зацепился за вытянувшуюся через воду корягу, упавшую, видимо, с берега после последнего ливня. Она лежала на повороте ручья, метрах в десяти, не особо прочная на вид, но достаточно, чтобы хотя бы попробовать.       Подойдя ближе, Элли осторожно ступила одной ногой на влажное дерево, которое тут же прогнулось под весом, скрипнув где-то в середине. Рука потянулась к ближайшей ветке, вторая ловила баланс, шаг — второй — и почти у берега, когда уже оставался один рывок, коряга чуть сдвинулась, как будто захотела провернуть с ней финт с падением. Элли едва не сорвалась, нога соскользнула, рука быстро ухватилась за ближайший выступ, и только это удержало её от падения — холодный плеск был в десяти сантиметрах. Тихое «срань», ещё один шаг — и она уже на другой стороне.       Земля здесь оказалась мягче, чем ожидалось, склон поднимался плавно, без камней и торчащих корней. Элли чуть подалась вперёд, поправив рюкзак, и пошла вверх, прямиком к пятну в зелени, которое с каждой секундой всё меньше походило на что-то природное.       Пришлось получить по роже парой вечно норовящих цапнуть еловых веток, чтобы протиснуться между деревьями, растущими на этом участке леса подозрительно близко друг к другу, так что каждый шаг вперёд требовал почти акробатической ловкости, особенно в состоянии, в котором была сейчас Элли. Но стоило только выйти из-под тени хвои, как ноги сами собой остановились — не от усталости, не от боли в боку, а от вида, открывшегося перед ней: небольшой кусок вырубленной земли, будто вырезанный прямо из тела леса, и посреди него — дом.       Деревянный. Не хибара, не обвалившееся строение, а именно дом — пусть и потрёпанный, как старик, не получавший должного ухода на протяжении пятидесяти лет. Полметра фундамента из гладких камней, чуть покосившееся крыльцо, вдавленная крыша, которую придавила упавшая сосна; ставни закрыты, тяжёлые, криво висящие, но на месте. Дом стоял. И смотрел в ответ, будто и сам удивился её появлению.       Элли сделала несколько шагов вперёд, и если бы не опыт, не десятки ловушек, подвалов, сгнивших лестниц и заколоченных дверей, она бы, наверное, уже подумала, что судьба на мгновение решала перестать быть сволочью. Протянуть ей что-то, похожее на крышу над головой. Но слишком хорошо она знала, что такие домики чаще всего не предназначены ни для ночлега, ни даже для того чтобы в них присесть. Но ей, по правде говоря, было плевать. После ночей на траве, на корнях, на мокрых камнях, под деревьями, любая конструкция с намёком на стены и хоть какими-то остатками крыши казалась чуть ли не роскошью. Особенно если учесть, какое нависло небо — серое, темное, тянущее за собой характерный сырой запах: за ночь всё вымокнет, и потом, как обычно, ходи суши одежду на себе пару суток, если не повезло укрыться.       Дом был маленький, один этаж, возможно чердак. Даже меньше, чем её родной гараж в Джексоне. Но из-за пристройки слева казался массивнее. Элли подошла ближе, рукой откинув заросшие мхом листы фанеры, прикрывавшие боковую щель. Там оказался дровник, неожиданно не пустой. Дрова, конечно, оставляли желать лучшего — сырые, некоторые в труху, но если покопаться поглубже, где меньше попадала вода, можно было бы наковырять пару-тройку сухих. Она уже мысленно прикинула, сколько из них можно расколоть вдоль, когда заметила — там же, в глубине, стоял стол. Узкий, перекошенный, со следами то ли гнили, то ли крови, с распухшей от влаги поверхностью, покрытой чернеющими разводами. Выглядел он, как место, где кого-то не раз потрошили — слишком характерная высота и оставленные ножом линии. Чуть сбоку — пень с небрежно вбитым в него топором. Вбит грубо, по самую железку. Рукоять растрескалась, металл заржавел. Элли за ним даже не потянулась. Просто посмотрела, отметила — есть. Если понадобится — хотя вряд ли — тащить его незачем, а лишний вес в рюкзак не полезет.       Боль в боку, между тем, будто бы начала отпускать. Или ей это уже казалось — то ли от голода, то ли от удара головой, что пришёлся явно не по касательной — но руку она отняла, оперлась о стену, выдохнула, держа себя в вертикальном положении, и медленно поднялась на крыльцо.       Как и ожидалось, дверь в была заперта. Толстая, тяжелая, с древним заржавевшим замком, который даже не звякнул, когда она его дёрнула. Уильямс обошла дом, проверяя есть ли открытые окна, чердак или просто щель, через которую она могла пролезть. Всё глухо. Слева сосна, справа бурелом, сзади — отвес. Вернулась.              Стилет оказался бесполезен. Только палец порезала, да и нервов потратила больше, чем стоило, а вот охотничий нож, тот самый, что Томми вручил ещё давно, пригодился. Она вставила лезвие в щель между косяком и дверью, аккуратно провернула, приложив больше силы, услышала характерный хруст, потом ещё один. Через полминуты упорной возни дверь, будто нехотя, поддалась и наконец впустила её.       Внутри пахло мерзко. Настолько мерзко, что даже для Элли, нюх которой давно притупился к гнили, пыли, плесени, крови и всему, что только может разлагаться в этом мире, стало резко не по себе. Воздух будто встал в горле стеной, густой, вязкий, воняющий старостью, затхлостью, крысами, чем-то ещё, чему она даже не могла подобрать название и подбирать не хотела. И так ясно, что проветривать тут не просто надо, а срочно нужно, иначе она либо задохнется, либо её вырвет прямо на пороге.       Прихожая оказалась такой же убогой, как и снаружи. Узкий проход, на полу — доски, местами разошедшиеся, где-то с гвоздями наружу, где-то просто с дырами в пустоту. Справа на крюке висели штаны — плотные, выцветшие, скорее всего, лесничьи, с карманами по бокам, в которых что-то хрустнуло, когда она к ним прикоснулась. Под вешалкой — простая деревянная полка, голая, покрытая толстым слоем пыли. В ногах скрипел люк — как раз там, где пол становился особенно шатким. Вниз она пока не лезла. Сначала — верх. Всегда сначала верх.       Вторая дверь открылась тяжелее, будто её заклинило. Элли приложилась плечом, снова закололо в боку, так, что во рту стало кисло, — зато прошла вперед. Фонарь включился почти сразу, но света толком не дал. Луч света отражался от пыли, словно в тумане, и рассыпался, не доходя до противоположной стены. Всё было тускло, серо, как в тюремной камере, где лампу специально приглушают, чтобы глаза болели от полумрака. Ни одного окна — ставни снаружи всё ещё были закрыты. Элли дёрнулась к ближайшему окну, пальцы нащупали глухую щеколду, потянули. Дерево хрустнуло, скрипнуло, но поддалось. Свет прорезал тьму. Тусклый, рассеянный, лесной — но этого было достаточно, чтобы понять, в каком аду она оказалась.       Справа у стены стояла кровать. Не то чтобы стояла — скорее, держалась на одной вере. Рама давно пошла трещинами, ножки шли врозь. Матрас, как и следовало ожидать, продавленный, весь в тёмных разводах. Поверх — задубевшие шкуры, местами склеенные между собой сыростью, местами облезлые. На них — гнёзда: мышиные, с остатками рваной тряпки, соломы, и тараканы. Много. Шустрые, блестящие, слишком жирные, как будто этот матрас был их домом последние пару лет. Элли только поморщилась, отвернувшись.       Слева — камин. Кирпичный, старый, по краям трещины, в топке валялась зола и несколько головешек, одна даже выглядела относительно целой. Пахло копотью, сухой и тяжёлой. Над камином висела перегородка, деревянная балка, на которой что-то когда-то явно сушили. Теперь там пусто. Ниже — завалившийся табурет и ржавая кочерга.       Дальше в углу — кухня. Дровяная печь, пузатая, с облупившейся эмалью. Плитка вся в нагаре. Столешница — обычная доска, рассохлась, в одной из трещин жили муравьи. Ящики выдвигались с хрустом, но поддавались. В первом — пара ложек, нож без лезвия, клочок тряпки и моток бечёвки, скрученный в гнездо. Во втором — что-то вроде садовых перчаток. Прорванные, грязные, липкие от времени, но лучше, чем ничего. Элли натянула их, чуть поморщившись — те липли к ладоням как кожа дохлой рыбы, но по крайней мере защищали.       Шаг за шагом она возвращалась к кровати. Подняла одну из шкур — вонь накрыла с головой, как плесень из старого подвала. Зажав нос рукавом, стащила остатки тряпья, вытащила на улицу, бросила прямо на траву у стены — пусть сохнет, хотя вряд ли это сильно поможет. Вернувшись, схватила покрывало с матраса, разодрала его пополам, скрутила в нечто вроде мешка. Скинула туда все ветки, мусор, что был под кроватью, крошки, какие-то обрывки бумаги, комья перьев.       Потом — матрас. Громадный, тяжёлый, мокрый внутри, провонявший насквозь. Тянула она его через комнату буквально на одном упрямстве. Правая сторона тела ныла — под рёбрами отдавало так, будто кто-то вбил туда гвоздь и теперь прокручивал. Боль была тупая, тянущая, но резкая в каждом движении. Грудь сдавило, дыхание сбилось, в глазах поплыли тени. Матрас пришлось бросить, согнуться, прижать руку к ране и досчитать до десяти, чтобы не потерять сознание. Потом снова. Дотащила до двери, волоком, как тушу. Выволокла наружу, бросила рядом со шкурами, плюхнулась на крыльцо. На минуту. Просто перевести дыхание.       А после — снова встала. Подобрала проволоку с полки, смотала несколько веток, получилось что-то вроде метлы. Начала выметать сор, пыль, обрывки, всё, что не пригодится. Всё — в мешок и по возможности — за дверь. Хотя бы так, просто очистить себе угол и не думать.       Ливень пришёл так, как это обычно и бывает в горах — сразу, будто кто-то ударил по рубильнику. Тучи словно срослись в единый сплошной купол, и свет вырубился почти моментально — всего пару минут назад ещё можно было различить очертания деревьев, а теперь будто бы дом встал на дне холодного колодца, откуда ни звука, ни вспышки. Только дождь — плотный, шумный, с хлёсткими каплями, бьющими в крышу так, что стены начали подрагивать в такт.       Элли постаралась запереть дверь настолько надежно, насколько позволяли её скудные ресурсы: сначала задвинула щеколду, потом вогнала под ручку деревянный клин, который раньше держал одну из полок в дровнике. Дверь при этом заскрипела так, будто протестовала, но поддалась, и это было главное — ночевать в доме с незапертой дверью она не собиралась.       И только после этого — когда замолкли последние капли, сорвавшиеся с капюшона на пол, когда спина окончательно прогнулась от усталости, а руки тряслись уже не от холода, а от слабости, — Элли позволила себе сесть. У стены, под самым дальним углом, подальше от кровати, подальше от щелей и окон. Где темно и безопасно. Насколько это возможно. Но даже сесть оказалось целым делом. В боку снова тянуло, и это глухое жжение, что раньше напоминало о себе только при ходьбе, теперь отдавало в каждое движение, будь то вдох, наклон или просто взгляд вниз. Она тихо чертыхнулась, потянулась к молнии, сбросила куртку и медленно, мучительно, начиная с одной пуговицы за другой, начала раздеваться: сначала рубашка, будто влажная и засохшая одновременно, запёкшаяся от грязи, потом майка, мокрая насквозь, прилипшая к телу. Примотанная тряпка с трудом отлипала от бока, и когда наконец обнажилась кожа — стало понятно: один из следов всё же пошёл глубже, чем она надеялась.       Три длинные полосы — неглубокие, потемневшие, уже начали запекаться. А вот средняя, та, что чуть ближе к центру, разошлась сильнее. Небольшая, но глубокая. По краям красно-серый ободок воспаления, из середины медленно сочилась мутная кровь, перемешанная с сукровицей. Элли, глядя на эту картину, лишь выдохнула сквозь зубы и полезла в рюкзак.       Игла нашлась быстро. Нитка — тонкая, почти прозрачная, одна из тех, что когда-то Дина подсунула ей для ремонта куртки. Она была не для этого. Совсем не для этого. Но сейчас других вариантов просто не оставалось. Иглу она немного обожгла над огоньком, предварительно разожжённым в лампе. Руки тряслись, потели, и только понимание того, что рана сама себя не зашьет, позволяло не уронить всё к чёртовой матери. Положив руку чуть выше пореза, Элли зажала кожу пальцами, насколько могла, и ввела иглу. Боль пришла сразу. Не тупая, как от ушиба, а именно резкая, чистая, сверлящая — та, от которой хочется скулить. Воздух вырвался из груди со свистом, мышцы сжались. Она укусила губу, зажала её зубами, чтобы не завыть, и продолжила.       Стежок за стежком, медленно, криво, рывками. Иногда приходилось останавливаться, нить запутывалась, кровь застилала глаза, а один раз игла вышла слишком близко к старому шраму от ловушки. Тогда было хуже. Тогда она вообще думала, что не выживет. Тогда — тоже одна, тоже подвешенная и тоже почти без чувств. Интересно, если бы она знала тогда, как всё повернётся, попыталась бы спастись? Или просто дала бы самой себе истечь кровью под палящим солнцем?       Элли резко дёрнула — нитка прорезала кожу, кровь потекла сильнее. В глазах поплыли звёздочки. Стянула последний стежок, завязала узел — и только тогда позволила себе выдохнуть. Грудь ходила ходуном, лоб покрылся потом, руки налились тяжестью. Бок пульсировал, будто под кожу засунули живое существо, которое пыталось вырваться. Она приложила остаток чистой ткани, замотала как смогла и только тогда сползла вниз, к полу, позволив себе согнуться и полежать так пару минут, пока всё внутри перестанет трястись.       Дождь за окном начал усиливаться, бил в крышу, бил по ставням, по стенам, будто кто-то хотел пробиться. Элли лежала на полу, подложив под голову свернутую куртку, закутавшись в спальник, и в последний момент, перед тем как сознание ушло в темноту, подумала: «Это всего на пару дней. Не больше — просто переждать и восстановиться. А дальше — как получится».

***

2040 сентябрь

      — Сраная крыша, да чтоб тебя эта сосна, нахер, проломила.       Спина от удара о твёрдую землю заныла вновь — негромко, но вполне отчётливо, так, чтобы напомнить о себе каждой клеткой, и вряд ли это могло удивить, потому что упасть с крыши этого «сарая», как называла его сама Элли, было занятием из разряда не самых приятных — и отнюдь не самых безопасных. Вот уже три часа кряду Уильямс безуспешно пыталась отпилить хотя бы часть веток у поваленной сосны, рухнувшей на крышу дома, по всей видимости, ещё задолго до её появления здесь. Сама сосна намеревалась, кажется, окончательно проломить и без того хлипкое перекрытие, и, судя по хрусту досок под ногами, у неё это вполне могло получиться. Дом, в котором Элли, к собственному немалому удивлению, решила остаться, уже за недели четыре — хотя считать она, конечно, не считала — из временного укрытия превратился в нечто большее. Или просто — в паузу. В провал между прошлым и чем-то, чего пока что не существовало вовсе.       Сначала больной бок, почти вспоротый когтями сталкера, дал о себе знать так, что первые пару дней в этой глуши Элли едва могла встать, не то чтобы двигаться: до ручья она доползала буквально на локтях, отмачивая тряпки в холодной воде, волоча их обратно, и уже дома, на полу, прикладывала к телу, не особо надеясь, что это даст хоть какой-то результат. На третий день рана вроде как чуть отступила, швы отзывались тупым, но терпимым жжением, зато появилась другая боль — нудная, тяжёлая, самая противная: в ногах. От переутомления. От долгой дороги. От нехватки сна и еды. Ноги дрожали даже при самой незначительной нагрузке, и каждый раз, когда Уильямс пыталась встать или просто дотянуться до чего-то повыше, приходилось сжимать зубы и уговаривать себя не психовать — хотя чаще всего не помогало.       С едой всё было просто: её не было. Охотиться было трудно. Тетиву лука натягивать с такими травмами — то ещё занятие, и каждый раз, когда пальцы срывались или мышцы отказывались тянуть дальше, Элли крыла себя последними словами за эту слабость. Ту самую слабость, что в Санта-Барбаре даже с пробитым боком не мешала ей целиться и стрелять без промаха. А теперь она жалкое подобие на ту себя. Тогда — жажда мести. Сейчас — … А что сейчас? Вот и пришлось перебиваться тем, что осталось: немного вяленого мяса, жёсткого, словно она сушила его не два месяца назад, а десятилетие, горсть ягод, что росли у ручья, и холодная, хоть и чистая, родниковая вода, которой приходилось запивать и боль, и усталость, и молчание.       После недели пребывания здесь — или что-то около того, дни сливались, как грязь в лужах под крыльцом, — только когда боль в боку перестала сжимать до полуобморока, а голова позволила думать хоть чуть-чуть яснее, Элли наконец заставила себя подняться. Не просто приподняться на локтях или перетянуться ближе к стене, а встать на ноги, выровняться, пусть и криво, пусть и с опорой на косяк, как будто дом мог выдержать её лучше, чем она сама себя. И в этот момент злость вспыхнула с такой силой, что ей захотелось кого-нибудь ударить. Хотя бы себя. Особенно — себя. За то, как легко позволила себе скатиться в это болото апатии, как приняла собственную беспомощность за временную передышку, за то, что вообще дала слабости место.       Если бы продолжала лежать — где бы она сейчас была? Возможно, уже мёртвая. От обезвоживания, от заражения, от собственного безразличия. И ведь не сказать, что ей было бы жаль. Просто… это было бы глупо. Сдохнуть не потому, что кто-то выстрелил, схватил или разорвал зубами, а потому что не встала. Потому что не захотела.       Она даже всерьёз подумывала уйти — собраться, потянуть рюкзак на плечо, снова надорвать всё, что хоть как-то заживает, и просто идти вперёд — неважно куда. Но куда, чёрт подери, и главное — зачем? Без карты, без направления, без цели, без нужды. Просто по прямой — пока не упрётся в обрыв? Или в чью-то винтовку? А это место было… странное. Тихое, спокойное, быть может даже… приятное. Лес шептал сам с собой, ручей журчал, как будто ничего не знал о мире, который за пределами этих деревьев пошёл трещинами. И за всё это время — лишь один заражённый. Один. Как будто его сюда заслали исключительно для того, чтобы проверить — жива ли ещё Элли. Не сошла ли с ума окончательно. Не превратилась ли в один из тех гнилых пней, среди которых спала.       Вот так она и решила — остаться. Не навсегда, конечно, — просто ещё на неделю. Пока не разберётся, не подумает, пока хоть немного не перестанет дрожать. Сидела на мокрых ступеньках, облокотившись спиной о перила, пережёвывала последние остатки вяленого мяса, будто оно могло дать ей ещё хоть каплю сил, и слушала, как дождь колотит по крыльцу, по ржавому ведру, что стояло где-то сбоку, по голым веткам, как будто весь лес стонал от этой влаги. И вместе с ним — она.       Но раз уж решено остаться — первым делом нужно было разобраться с домом. В таком вонючем свинарнике, конечно, жить можно, вот только спать на голом полу под тонким спальным мешком, который пропускал холод, как дырявая крыша — воду, слушать, как с потолка капает на лоб, и гадать — это мыши в стене или уже в волосах копошатся, — удовольствие из разряда «максимальное дно». Уильямс к мерзости привыкла, но даже для неё это был предел. А потому, как только закончился трехдневный ливень — Элли, продрогшая до костей, но ещё способная на движение, выбралась к дровнику, цепляясь за идею найти хоть какие-то дрова: сухие, целые или хотя бы те, что не превратятся в труху от одного касания. Хоть что-то, что можно было бы сунуть в камин и не задохнуться в пламени гнили. И заодно проверить — не развалится ли печь, если сделать с ней то же самое. Ей повезло, почти. Весь мусор, что мог забиться в дымоход, вывалился в дом, как только она отодвинула заслон у камина, и лишь перспектива убирать его с уже очищенного ею до этого пола заставляла глаза Уильямс закатываться от раздражения. Не что-то похуже, и это не могло не радовать.       Потратив на уборку мусора и растопку камина весь тот день, Элли без задних ног провалилась в сон. За всё время пути ей не снилось почти ничего адекватного — либо беспокойный белый шум, либо невнятные, склеенные будто мерзкой слизью и кровью между собой моменты жизни: не то Сиэтл, не то Санта-Барбара, не то Джексон. И всё время, в каждом сне её преследовала чья-то тёмная тень, нашептывая абсолютно бессвязные фразы, утягивая её всё глубже и дальше от единственного блика света, что она видела перед собой. Но вот, впервые за долгое время, почему-то именно в этой глуши, под шум листвы и завывание прохладного ночного ветра, Уильямс не приснилось ничего. То ли горный воздух и впрямь очищал мысли, то ли она сама чуть успокоилась, понимая, что пока что, пусть и ненадолго, но можно остановиться на одном месте, но проснулась Элли тогда выспавшись так, как ей не удавалось, пожалуй, последние несколько месяцев.       Следующие пару-тройку дней ушли на то, чтобы наконец довести этот полусгнивший снаружи и задохнувшийся внутри дом до состояния, в котором можно было не только спать, но и не вздрагивать от мысли, что под утро тебя сожрут мыши или зальёт дождём. Каждый раз, когда она опускала ведро с водой на пол и начинала оттирать въевшуюся в доски грязь, казалось, будто счищает не просто налёт времени, а что-то большее — застарелое, как будто сам воздух здесь пропитался чужим забвением. И ведь вода в этих железных ведрах, натасканная из ледяного ручья, будто нарочно становилась ещё тяжелее, когда в её голову снова и снова лезло ощущение, что всё, что она делает, — просто отсрочка. Отсрочка перед чем — не ясно. Но необходимость в действиях всё равно побеждала.       Погреб, отворившийся не с первого раза и даже не со второго, встретил её тухлым воздухом и почти полным отсутствием чего-либо полезного: несколько банок с мутной жидкостью, в которой можно было бы сварить нечто, вызывающее язву, но никак не суп, россыпь мелочёвки — ржавые крючки, гнутые гвозди, старая верёвка и, на удивление, холодные, но сухие ткани вместе с остатками странной то ли ваты, то ли свалянных волокон, по-видимому, для утепления стен.       И вот среди этого мусора, пыли и отмытых ею ящиков — не сразу, но почти как по сценарию — начали всплывать вопросы. Кто жил здесь? Не поверхностно, не в формате «лесник» или «одиночка», а — кто он был? Человек, что выбрал одиночество не как наказание, а как путь? В доме не было ни излишков, ни лишнего хлама, ни попытки сделать быт комфортным — только самое необходимое, да и то в состоянии «лишь бы держалось». И всё же, судя по деталям и хаосу, творящемуся во всех выгребенных ею ящиках, Элли почти сразу поняла — мужчина. Не просто житель, не просто фигура — именно мужчина, старый, уставший, тот, кто однажды повернулся к обществу спиной и решил — хватит. Тот, кто больше не хотел ни говорить, ни слушать, ни ждать.       И, может, потому её так перекосило, когда среди всего хлама она нашла один единственный ящик, заполненный не мусором, а личными вещами человека, которого, скорее всего, уже давно нет в живых. Деревянные фигурки: звери, деревья, вырезанные криво, но с какой-то детской тщательностью. Она провела пальцем по резьбе — и внутри будто что-то дёрнулось. Это напомнило ей Джоэла, который в последний год своей жизни решил заняться подобным. И от этого вдруг, неожиданно, из ниоткуда — удар прямо в грудь. Элли выдохнула, рвано, коротко, словно воздух в лёгких стал гореть. А потом — молча отложила. Как если бы ничего не почувствовала. Несколько книжек, которые Уильямс не открыла, но подметила, также остались в стороне, а вот единственная выцветшая фотография под треснувшим стеклом задержалась в руке подольше. На ней был изображён мужчина лет пятидесяти с женщиной, что крепко обнимала его сбоку, и двумя маленькими улыбчивыми девочками, ухватившимися за подол куртки и штанину. Счастье — такое наивное, невыносимо далёкое. Перевернув фото, Элли заметила выскобленный на сколотой раме год: «2012» — и надпись: «Первый поход Сюзан и Хлои. Медисон-Боу».       Похоже, у него была семья, но, судя по отсутствию какого-либо намека на женские или детские вещи в доме, жил он здесь один и, судя по всему, провел в этом месте годы. Возможно, потерял родных в первое время вспышки и после решил провести остаток дней в этих лесах, так и дождавшись смерти?       Интересно, каково это — умирать одному? Без похорон, без прощаний, без того, чтобы кто-то хотя бы знал твоё имя? Кто его закопал? Закопал ли вообще? Или так и остался лежать где-то в этих же лесах, среди камней, вросший в землю, с пустым взглядом в небо?       А если Элли умрёт здесь — кто похоронит её?       Остаток недели Элли провела в рутине, от которой голова не успевала забиться вопросами. Ловила рыбу, что по какой-то счастливой случайности водилась в ручье, собирала кривые ловушки на зайцев, проверяя их с периодичностью раз в три часа, будто надеялась поймать не добычу, а само чувство контроля. Занималась луком: тетива ослабла, древесина рассохлась, но, в отличие от остального оружия, он хотя бы не требовал патронов — их оставалась горсть, и даже она казалась роскошью, которую не было смысла тратить. И пыталась сколотить из найденных досок что-то похожее на кровать, чтобы перестать корчиться на твёрдом полу. Не потому что это было необходимостью, — хотя как посмотреть, — а потому что иначе можно было сойти с ума от ощущения, что дни ничем не отличаются друг от друга.       Так прошла первая неделя, затем вторая, а после третья и четвёртая. И лишь к исходу этого почти безымянного месяца Уильямс наконец добралась до чердака — к той самой сосне, проломившей крышу. Починить топор едва ли удалось — лезвие после первого же пробного замаха чуть не отрубило ей полноги, отлетев на приличное расстояние, в очередной раз напомнив: в этом мире убить может буквально всё. Психанув окончательно, на фоне того что ещё и в ловушки, которые она расставила по периметру, не попалось за всё это время никого, кроме полудохлого бурундука, и даже криво заштопанная рана не перестала болеть, хоть и стала меньше напоминать о себе, Элли, сжав челюсть, полезла наверх с охотничьим ножом в зубах, волоча за собой молоток, ставший последним союзником в войне с деревом. Безуспешно, как оказалось. Какое-то количество веток ей срезать удалось, особенно толстые разломила молотком, но вот тяжелый ствол сдвинуть не получалось ни в какую, сколько бы усилий она не прилагала. Будто он говорил: «Ты — ничто».       Она сорвалась, резко рухнув вниз. Промахнулась, не удержалась или просто не выдержала. Удар о влажную землю был щедрым: хруст спины, вспышка боли в правом боку, тихий стон, вылетевший сквозь зубы, и пустота в голове, как после удара кулаком по черепу. Несколько секунд она просто лежала — не потому что не могла встать, а потому что не знала зачем. Кто ж знал, что жить вполне обычной жизнью на одном месте в одиночестве тяжелее, чем бродить по всему западному побережью Америки в поисках человека, загубившего её жизнь? Элли, конечно, не всерьез так думала, уже скорее издевалась сама над собой от безысходности, но доля правды в мыслях, которые она старалась гнать как можно дальше, была. Она и впрямь не знала, что ей делать дальше, не понимала, в кого превращается, пока лежит вот так посреди леса, вглядываясь в небо, на котором погода менялась раз в полчаса, и в кроны деревьев, напоминающих сейчас цепочку вен на её ноющих от усталости руках. Уильямс не позволяла себе зарываться в свою голову глубже, ставила настолько мощный барьер, насколько могла в нынешних обстоятельствах, и держать все в себе, даже будучи одинокой, пока что выходило.       Но на долго ли это?       Хотелось разныться, как ребенок, из-за комка, вставшего поперёк горла, как маленькая девчонка, которой не объяснили, зачем вообще быть сильной, если от этого не становится легче. Но нельзя. Даже здесь, где никто не видит. Даже сейчас, когда она одна, как никогда. Потому что если развалится — не соберётся. А кто её подберёт, если не она сама?       Ответ был прост. Никто.       С этими мыслями, протяжно выдохнув, она поднялась и, потирая спину, больше по привычке, чем от боли, направилась в сторону дома. За последний месяц он действительно изменился: не в магическом, конечно, смысле — крыша протекала, камин потрескивал, но внутри всё стало… чуть ближе к жизни. На полу — парочка новых досок, не идеальных, но хотя бы без дыр. В углу — самодельная кровать, хлипкая, перекошенная, зато уже не холодный спальник на полу. Даже освещение — пусть примитивное, слабое — позволяло не тыкаться в углы, как слепой. Рабочее место она оборудовала в дровнике, но и стол в доме стал вполне сносным для мелкой работы. Иногда даже уютным.       Кинув молоток в ящик в прихожей, сделав пару вялых шагов, Элли наконец опустилась за стол и, воткнув нож в его край, принялась возиться с луком, тетиву которого она пыталась поправить уже не первый день. Стрел почти не осталось. Несколько с собой, ещё с фермы, остальные — из того, что нашла в погребе, но прочные, длинные перья для новых было брать попросту неоткуда. Ни тебе гусей, ни диких индеек. Ни одной подходящей птицы с того момента, как она здесь, разве что кроме Певчей. Та попала в сетку, что Элли соорудила из тонких верёвок и марли для ловли рыбы, оставленную вчера на ночь в ручье. Каким образом, конечно, она даже не представляла, но несчастная птичка бултыхалась в воде уже на последнем издыхании, когда Уильямс вытащила её и сняла прицепившиеся к лапкам нитки.       Убивать? Зачем? Мяса — ноль. Перья — бесполезны. А та как будто поняла, что жить ей разрешили, и не улетела. Просто осталась. Сидела у неё на ладони, греясь под теплыми лучами, и смотрела ей в глаза так внимательно, будто хотела спросить: «Ты правда одна?» — поворачивая голову вбок так, что в ответ на это действие по лицу Элли расползлась неосознанная, глуповатая улыбка. Давно она не улыбалась. «И правда, как люди», — думала Уильямс, смотря в ответ на светлые перья, что переливались, подсвечиваясь редким утренним солнцем, и удивлялась тому, как птица до сих пор не соскочила у неё с руки.       Кое-как докрутив тетиву до нужного натяжения, Элли с тяжёлым вздохом отложила лук в сторону, словно тот упрямился нарочно, лишь бы довести её до очередного срыва, и, скользнув взглядом к углу, потянулась к рюкзаку, который, кажется, и забыл уже, что его вообще можно использовать по назначению, принявшись выискивать внутри хоть одну пригодную для носки тряпку. С одеждой была настоящая беда — и если раньше это ощущалось просто как неприятность, то теперь, когда в доме переставало пахнуть только плесенью и начинало — сыростью, холодом, приближающейся осенью — она превратилось в настоящую угрозу. Тогда, в самый первый день ухода, она не подумала, сколько одежды взять с собой. Было плевать. Полная голова дыма, полное сердце ворон — и только ноги знали, куда её нести. А теперь — пожалуйста: единственные джинсы уже давным-давно порвались на коленях, рубашку и футболку, что подрал когтями сталкер, пришлось порезать на лоскуты, и оставшийся скудный набор в виде пары потасканных маек, белья, ещё одной рубашки с ветровкой и куртки Джоэла говорил лишь о том, что в конечном счёте она либо останется голой, либо помрёт зимой от переохлаждения.       Натянув рубашку поверх уже успевшей отсыреть майки и впихнув стрелы обратно в рюкзак, она, не отдавая себе в этом отчёта, почти молилась о том, чтобы первый за всё время выход в лес на нормальную охоту не обернулся неудачей. Хотелось поймать хоть что-то. Хоть одного кролика. Хоть птицу. Хоть живое мясо. Потому что иначе — дело дрянь, и из-за голода она загнётся прямо в этом сарае.       В самом начале, в одном из ящиков, она нашла что-то похожее на карту — выцветшую, порванную, с еле заметными пометками, которые могли бы указывать на старые тропы, места охоты, что угодно. Тогда это казалось находкой. Сейчас, шагая уже второй час по одной и той же сырой земле, утопая в тропах, которые сама себе и оставляла, Элли проклинала всё — и того, кто эти пометки делал, и себя, которая их не разобрала. В лесу она ориентировалась хуже, чем на любой другой местности, ещё и масла в огонь подливали мысли о том, как она сможет выжить тут зимой. Еды хватит на пару дней. Одежду она наскребла дома. Но что дальше? Как она, чёрт возьми, собиралась зимовать в этой глуши, если даже карты не может использовать как следует? Если зверьё будто испарилось, оставив её одну?       Мысли о зиме всплывали всё чаще, а вместе с ними и воспоминания. Сильвер-Лейк. Ледяной воздух, кусавший лицо так, будто пытался содрать кожу заживо. Пальцы, что теряли чувствительность после каждого привала. Боль в животе, свернувшаяся внутри, как камень, — голодная, мучительная, жгучая. И Джоэл рядом, в том самом состоянии, когда страх за него был сильнее страха за себя. Вспоминать было больно. Настолько, что казалось, тот самый ветер, сухой и колючий, сейчас снова режет ей щёки. Словно она и не уходила оттуда никогда.       Туго ей будет, очень… Но и не с таким справлялась, верно?       Когда они только пришли в Джексон, Уильямс держали при заборе, не подпуская к патрулям, как будто боялись, что она не выдержит или натворит глупостей. Потом начались вылазки с Томми. По чуть-чуть. «Наблюдай. Учись. Делай, как я. Слушай. Запоминай», — говорил он, и Элли слушала — пока не перестала. Так же, как и с Джоэлом: сначала — каждое слово в голову, каждое движение за ним, а потом — всё это отступало куда-то на второй план. Ориентиры уходили, пространство размазывалось, а деревья были одинаковыми, тропы — зеркальными, лес — как бесконечное эхо, не дающее опоры. Через какое-то время она перестала обращать внимание на слова, погружаясь в собственные мысли, смотря на деревья, даже не задумываясь о том, как ориентироваться в таком пространстве, если останется одна.       Со временем, конечно, она научилась — пришлось. Но это ни в какое сравнение не шло с тем, как быстро она могла пробираться через городскую местность, которая по сути была лесом лишь наполовину из-за обильной растительности, что оплетала дома и улицы. Элли тогда только ориентир дай — она мигом найдет, через какую дыру пролезть к желаемой цели, построит в голове маршрут, даже не зная толком, что её ожидает, главное, подкрепи это мотивацией, и дело с концом.       Мотивация — вот чего сейчас ей по-настоящему не хватало. И как бы Уильямс ни пыталась убедить себя в том, что смерть от голода — аргумент весомый и самый очевидный, для того, чтобы как можно быстрее понять, как ей пробираться через заросли, — всё внутри сопротивлялось. Такой конец её вполне мог бы и устроить, хоть себе в этом она признаться была ещё не готова.       Уже откровенно забив на сухость кед — потому что ботинки, по её разумению, стоило сберечь до первых заморозков, если не до настоящего снега, — Элли одной ногой ступила прямо в ручей. Вода оказалась ледяной, сжимающей ступню так, будто хотела оставить след под кожей, но она пошла дальше и, преодолев ещё несколько метров, замерла, когда где-то в стороне хрустнула ветка. Все рецепторы в ту же секунду всполошились, улавливая всё, что можно было унюхать, увидеть или услышать. Вся она напряглась до предела, вслушиваясь в тишину, что сгущалась между деревьев. Рука с луком медленно поднялась — как по накатанной, на автомате, так, как делала это сотни раз, — длинные пальцы уверенно зажали влажные перья, тетива натянулась, скрипнула под кожей. Элли дышала через нос, почти неслышно, затаив воздух где-то на полпути к горлу. Сторонний наблюдатель, окажись он рядом, мог бы и вправду подумать, что она не дышит вовсе. Уильямс двигалась медленно, предельно точно, будто наизусть зная, где и какая ветка под стопой может подломиться и хрустнуть. Глаза метались по просветам в листве, всё тело держалось в напряжении, от плеч до кончиков пальцев.       Ещё шаг, ещё движение — и вот она уже стоит между двумя толстыми деревьями, прикрытая стволами, будто щитом, и перед её взглядом открывается небольшая поляна. Прямо посреди чуть примятой зелени на задних лапах сидел достаточно крупный заяц. Уши вверх, нос дергается, и чёрные бусины смотрят прямо в сторону Элли. Он видит её и ждёт, так же неподвижно, как и она. Плечо ныло, вся правая рука горела, но всё ещё держала тетиву в максимальном натяжении. Она проморгалась для лучшей картинки, чуть прижалась к дереву и прицелилась прямо на неподвижное шерстяное пятно. Дыхание остановилось, грудная клетка не двигалась. Но стоило ей отвести локоть чуть назад, напрячь пальцы и приготовиться отпустить стрелу, как она ощутила — лук начал выскальзывать из руки. Сначала немного, потом больше. Всего пара градусов, и угол сместился, а ладонь не выдержала — рукоять дрогнула, и стрелу она отпустила слишком рано. Та полетела в направлении зайца мгновенно, но он успел отпрыгнуть вбок, едва ли она достигла цели, а через секунду и вовсе скрылся в кустах.       Вся концентрация разлетелась, как разбитое стекло. На её месте тут же вспыхнуло раздражение, смешавшееся с обидой и глухой досадой, что приходит в те моменты, когда ты слишком старался — и всё зря. Элли осела на ствол, скинула лук в траву и, прикрыв лицо ладонями, лишь выдохнула сквозь зубы:       — Сука… твою ж мать…       Что с ней случилось? Где та точность, которая будто сама по себе включалась в Сиэтле, где взгляд — прицел, движение — выстрел, и всё ложится ровно туда, куда нужно? Почему сейчас руки не слушаются? В Санта-Барбаре она стреляла, даже когда сознание уже по-настоящему мутнело от жары, — и попадала. А теперь?       Но ответы на эти вопросы нашлись сразу после того, как, отняв холодные ладони от щёк, Элли взглянула на пальцы левой руки. Вернее, на то, что от них осталось. Обрубки мизинца и безымянного до сих пор выглядели для неё непривычно. Порой она просто игнорировала отсутствие пальцев, жила так, будто всё на месте, особенно если оружие — огнестрел. Но лук… Лук требовал другого. С ним нельзя было делать вид, что ты целая. Нельзя было обмануть собственную анатомию. Как бы она ни старалась компенсировать хват, ладонь всё равно скользила, запястье напрягалось, а подушечки сдавливали рукоять столь усердно, что болеть, по ощущениям, начинала вся рука целиком, будто пальцы у неё всё ещё были — только в аду, где их жгли раскалённым металлом.       Она пыталась не думать об этом. Пряталась за привычным: «И не с таким справлялась». Но с каждым выстрелом, с каждой осечкой, с каждым промахом становилось всё яснее — справляться она, конечно, может, но стрелять как раньше — уже никогда. И никакие тренировки, никакие усилия, никакое «ещё раз попробую» этого не изменят.       И, наверное, не было в её жизни за последнее время ощущения более противного, более горького, чем осознание собственной беспомощности.       Стараясь не позволить себе сдаться прямо сейчас, Элли почти на ощупь подняла лук и зашагала вперёд — туда, где скрылась в кустах её неудавшаяся добыча. Надежды на ужин у неё не было, как не осталось ни капли веры в то, что всё это, весь этот рутинный, бессмысленный, изматывающий процесс имеет хоть какой-то смысл. Зачем она это делает? Ради чего каждый день тратит остатки сил на обустройство, на поиски еды, на удержание себя на плаву, будто впереди есть что-то кроме одиночества? Зачем она продолжает идти вперед, создавая для своего жалкого существования мнимую цель?       И вот сейчас, проходя по мокрой, мягкой от дождя земле, она больше всего на свете хотела оказаться в теплом спокойном месте, где её будут окружать любящие её люди, зная при этом, что она не причинит им той боли, что уже привнесла в их жизни… Где кто-то — любой, хоть кто-то — способен обнять её не потому, что нужно, а потому что хочет. Чтобы хотя бы на мгновение почувствовать, что всё ещё есть шанс быть рядом с кем-то и не разрушать всё вокруг. Только вот, если бы она даже попала туда — если бы снова увидела всех, кого когда-то называла семьёй, — знала бы наверняка: надолго бы она не задержалась.       Всё, к чему прикасалась Элли, со временем начинало гнить. Так уже было. Так будет снова.       Мысли начали прорываться, как будто сознание устало их отталкивать. Воспоминания о том, как она изо дня в день, почти методично, превращала любовь в боль, заботу в тяжесть, доброту в обузу. Всё, чего она когда-либо касалась с надеждой, рано или поздно начинало трескаться. Всё время своего пути Уильямс убеждала себя в том, что покинула Джексон из-за любви, из-за желания сохранить те её остатки, что всё ещё жили где-то глубоко в душе, но правда была в том, что ушла она оттуда из-за страха.       Из-за страха того, что никогда больше не сможет подарить тепло и заботу людям, которые того по-настоящему заслуживают, которые всё это время протягивали руки к ней на дно, пытаясь вытянуть её заблудшую душу. Не сможет не портить жизнь Дины, которая всеми силами тянула и тянула её вверх, изо дня в день предлагая себя в качестве дневника, в который можно выговориться, которому можно открыть всё, что внутри, но каждый раз получая отказ в этом. Не сможет больше чувствовать ту любовь, что дарил ей Джоэл, ту, что она не ценила, но ту, что держала её на плаву до последнего, и ту, что она не заслуживала, пока он был жив, и не заслужит больше никогда. Из-за любви, из-за сраной любви к единственному лучику надежды и света в непроглядной тьме её жизни она сейчас находится здесь.       Но винила она в этом не Джоэла, она бы не посмела, уже нет… Винила Элли в этом только себя.       Мир начал рассыпаться, резко и без предупреждения. Сперва в глазах потемнело, а в ушах зазвенело так громко, что Элли даже не поняла, как свалилась на мокрую землю, пытаясь глотнуть хоть каплю кислорода, что за считанные секунды будто исчез и наотрез отказывался поступать в её лёгкие. Сознание затопило звуком, столь невыносимым, что Уильямс только и успела схватиться за голову, скручиваясь пополам.       Она не могла дышать, не могла пошевелиться, не могла открыть глаза, зажмурившись так, что перед ними начали появляться красные пятна, и тут же об этом пожалела, потому что моментально почувствовала падение. Падение в такую глубокую бездну, какой она ещё не видела, но вместо темноты всё вокруг окрасилось в кроваво-красный. Элли почувствовала запах крови, её вкус прямо во рту, такой мерзкий, металлический, заливающий всё её лицо, а затем и тело. Она буквально тонула в ней, захлёбываясь, глотая её, пытаясь всплыть, но жижа была настолько вязкой, настолько тяжёлой, что тянула тело на дно всё глубже и глубже. Через неё начал прорываться гул голосов, сначала совсем неясных, потом всё громче, всё ближе. Одновременно знакомых и чужих. Один, потом второй, потом десятки.       Голос Дины был первым, но лицо перед глазами чужое: низкая фигура, беременная, почти без черт — за ней десяток других. У всех — значки ВОФ. У всех — пустые глаза. «Ты всех нас убила», — начали повторять женщины во главе с Мэл, которую Элли наконец узнала. Фигуры начали повторять голосом Дины. Мэл наклонилась к ней, и Уильямс могла поклясться, что наконец почти смогла вдохнуть, но рука тут же вцепилась ей в волосы, заталкивая обратно в кровавую бездну. «Ты всех нас убила», — звучало со всех сторон, как хор, как крик из могилы. «Ты убила меня», — различила Элли, и её тут же окутала паника, она начала пытаться двигаться, но тело не слушалось, продолжая тонуть.       «Ты всех нас убила», — повторял голос, но уже мужской, голос Джесси, от чего страх начал биться в груди сильнее, ломая рёбра, разрывая лёгкие. Только лицо не его. Лицо Оуэна. Они чередовались, менялись, но все говорили одно и то же: «Ты убила меня».       «Убила, убила, убила...» — начала шептать Элли. Сама. Даже не поняла, как. Слова вышли изо рта сами. Слова стали пульсом. Грудь сдавило, воздух не входил, руки не могли толкнуть её вверх, кровь была слишком плотной. Она задыхалась, чувствуя, как та льётся из глаз, из ушей, изо рта. Не могла двигаться. Была в ней. Погружена до конца. И когда голос Джоэла прорезал тишину — такой знакомый, такой надрывный, — она почти выбралась, почти нашла в себе силы…       Но вместо него — Эбби.       Её руки, её лицо, её взгляд, наполненный болью, гневом, чем-то необратимым. Она схватила Элли за плечи, сжала — так сильно, что хруст пошёл по костям. «Ты меня убила», — сказала Эбби в последний раз и толкнула её вниз. Так глубоко, что Уильямс потеряла из виду её лицо, понимая, что теперь не может шевелиться, не может двигаться вообще. А потом — тишина. Элли продолжала тонуть, захлёбываясь густой кровью, что уже выстлала непроглядную тёмно-красную пелену перед её глазами, оставляя только вину, пустоту и пульс, шепчущий в унисон:       ...убила, убила, убила…