Remorse / Раскаяние

      204… год

      …не скажешь, не скажешь, не скажешь…       Стул в темноте не скрипел. В нём не было ничего живого. Металл, вбитый в бетон, спаянный с полом, словно не для сидения, а для того, чтобы тело больше не могло чувствовать, где оно заканчивается. Пол под ногами был мокрым, от воды, конденсата, плевков и крови, а холод с него поднимался вверх по ногам, проникал в позвоночник, прожигая суставы изнутри.       Тело не было покрыто ничем. Ни тканью, ни смыслом, ни правом называться собой. Кожа — испещрённая пятнами: где-то синеватая от повреждения кровяных сосудов, где-то жёлтая, где-то лопнувшая, красная в мелких трещинах, как иссушенная земля, будто по ней прошёлся не один человек, а целый караван боли. Грудная клетка вздёрнута ремнями, торс полностью обнажён, как унижение, как констатация: тело — объект, открытый всему. Ткань тогда не просто срывали — её сдирали, срезали кусками, до мокрого блеска волокон, и теперь остатки воняли от крови, пота и того сырого, прогорклого запаха, что рождается там, где мясо гниёт на живом теле. Бёдра изрезаны грубо: порезы — кривые, рваные, оставленные не ножом, а чем-то явно не предназначенным для этого — возможно, рваной кромкой металлического троса, острой зазубренной проволокой, согнутым ржавым гвоздём — слишком неравномерная была глубина, слишком неестественно расходились края. На груди и шее — ожоги, круглые, будто кто-то прижимал раскалённый цилиндр, и кожа в тех местах не зажила. Она вздулась, покрылась пузырями, блестящими, как сварочные швы, готовые лопнуть при одном неверном движении. Живот втянут до болезненного спазма, рёбра торчат остро, как обнажённые карнизы, на них давно расползлись фиолетово-чёрные пятна побоев, а меж ними тянулись застарелые полосы от ногтей — грязные, воспалённые, уже стянутые коркой, но ещё ноющие, зудящие, в которых, казалось, тлело что-то инородное, зреющее под кожей. Лоб мокрый от пота, волосы свалялись в колтуны, впитали в себя кровь, соль, грязь и теперь источали запах, от которого сводило желудок, — будто запах гнили, тот самый, что появляется, когда на обрыве в лесу валяется непохороненная туша, кишащая мелкими паразитами, рвущими её изнутри. Колени стёрты до стекловидного блеска живой ткани, там, где слой за слоем сдиралась кожа, пока не осталась только скользкая, обнажённая плоть. Лодыжки зажаты в ремнях, и в местах сцепки кожа не просто сорвана — там, где должны были быть связки, теперь месиво: красная, липкая жижа, от которой при каждом судорожном вздрагивании сочилась жидкость — густая, розовая, будто само тело начинало разлагаться изнутри, заживо.       Элли трясло так, словно внутри жили мухи. Не рывками, а мелкой, непрекращающейся дрожью, которая не вызывала жалости даже у самой себя, потому что это была не слабость, не эмоция — просто телесное доказательство того, что она всё ещё не умерла. Лицо вспухшее, губа разорвана, нижняя десна — тёмная, язык прикушен — край его распух, и теперь он не помещался во рту, оттого казалось, будто Уильямс говорит с набитым ртом, даже когда молчит. Она не знала, сколько дней прошло, потому что времени больше не существовало: оно превратилось в звук мигающей лампы, запах железа, вкус крови, в холод между лопатками, в вспышки перед глазами, когда те закрывались слишком надолго.       Она сидела голая, без одежды, и это была уже не уязвимость, а часть конструкции. Глупо было бы не догадаться, что её «вторая кожа» была снята не ради наслаждения, а ради лучшего доступа к пониманию: где болит сильнее, где проще надрезать, где быстрее лопнет. Руки дрожали — кровь тяжело поступала через перетянутые, примотанные к подлокотникам запястья, но пальцы всё ещё не раздавили, не переломали. Вероятно, не из милосердия — из расчёта: целые фаланги — живые провода боли, нервные концы, через которые страдание проходит напрямую, без осечек, без шанса на спасительное онемение. Ноги плотно стояли на полу. Холодный, мокрый бетон под ними врастал в пятки, и каждый новый спазм вызывал не просто боль, а практически обморочное чувство, когда мозг не успевал объяснить телу, что снова болит.       Дыхания почти не было — только еле заметное всасывание воздуха, точно Элли забыла, как именно это делается. Каждый вздох был попыткой договориться с телом, которое уже не хотело участвовать в происходящем: воздух проходил с хрипом, бульканьем, как у утопленника. Он пах плесенью, гнилью — и чем-то ещё, слишком привычным: потом, старой железной пылью, синтетикой сгоревших кабелей и кислым, металлическим привкусом, застрявшим в горле после крови.       Но она была жива. Всё ещё жива. Потому что её трясло. Потому что кровь продолжала вытекать. Потому что боль была новой. А значит, Элли всё ещё здесь.       Голос — не резкий, не злой, не срывающийся. Просто звук, как гвоздь по стеклу, как радиосигнал, спокойно повторяющий одно и то же с той же интонацией, с той же паузой между словами, явно указывающий на то, что говоривший знал — ему не нужно быть креативным, у него есть всё время мира.       — Кто?       Она не знала, в который раз уже слышала этот вопрос. В сотый? В тысячный? Или в первый? Возможно, он повторялся только в голове. Возможно, он звучал один раз, но от ударов мозг зациклился, и теперь сам прокручивал его снова и снова, как заевшая лента.       …не скажешь, не скажешь, не скажешь…       — Я… Я не… зна… — слова не имели веса. Это не попытка спасти обладательницу голоса, не ложь, не протест. Просто ответ по инерции, отголосок чего-то живого.       Удар. Резкий, негромкий, как ритуал, как исполнение уже знакомого, неизбежного сценария. Что-то тяжелое, твёрдое, с острой обмоткой, возможно, с выступами. В челюсть. Слева. Сразу — хруст, не только кости, возможно, мышцы, будто всё внутри смялось. Голова отлетела неестественно, как у марионетки с перерезанными верёвками. Звук удара не отдался в ушах — он прошёл внутри черепа волной, звоном. Кровь вырывалась толстым, липким водопадом, словно в голове прорвало вену. Из носа — потоком: наружу, по внутренней стенке, в горло, на язык. Изо рта — густым плевком, который сразу же упал на грудь, на бедро, на пол.       Элли свалилась вперёд мешком, опав тяжёлой безжизненной массой. Ремни натянулись, фиксируя тело, не давая рухнуть, удерживая в подвешенном состоянии, заставляя застыть между падением и невозможностью подняться. Она повисла над собственными коленями, перекрученная, как скрюченная ветка, что ещё недавно тянулась к свету, а теперь знала лишь дрожь излома. Голова болталась без опоры, место удара и шея горели, в уголках глаз — не от боли, от спазмов — выступили слёзы. Уильямс не плакала. Но жидкость текла. Из носа текло больше. Из глотки — тоже. Она смотрела вниз, и кровь — густая, красная — лилась, вытекая изо рта вязкой, солёной слизью. Сначала на ноги, потом — на пол. Сквозь опухшие веки ей даже удавалось различать, как плотные капли вонзаются в холодную воду, разбиваясь о неё с хлюпающим, тягучим звуком, сродни тому, который издаёт кто-то, жуя в пустой, слишком тихой комнате.       Ритм — тюк, тюк, тюк…       Она видит свои разодранные ремнями лодыжки, колени, свое еле заметное отражение в багровой воде. Видит, но как чужое. Связь между мозгом и телом разорвана, будто её разделили на две сущности: та, что сидит, и та, что смотрит на ту, что сидит.       Никто не говорил «ещё раз». Никто не спрашивал, «знаешь ли ты». Голос просто повторил:       — Кто?       И это было страшнее, чем сам удар.       …не скажешь, не скажешь, не скажешь…       Где-то далеко, за той стеной, которую она уже давно не различала как направление, щелкнул металл — так, как это бывает в анатомическом театре, когда за ширмой двигают инструмент. Следом потянулся размашистый, тягучий скрип двери; воздух сам сдвинулся, тяжело и нехотя, словно не желая впускать тех, кто стоял по ту сторону. Звук не пугал. Он был привычным, как и всё, что с ней происходило здесь уже то время, о котором не было желания ни думать, ни знать. Он был частью ритуала. Элли не подняла головы — не могла и не хотела. Она слушала, хотя даже слух теперь был ей не союзником: звуки стали путаться, размываться, прорываться фальшивыми вспышками и провалами, где не было ни смысла, ни уверенности в том, что они реальны.       Цепь.       Короткий, хлёсткий звон — не длинная, а ручная, тяжёлая, для фиксации или удара. Потом — глухой звон металла по металлу — набор ножей на подносе. Они не прятали звуки. Наоборот — создавали их нарочно, как увертюру перед пыткой, как атмосферу, которая должна причинять боль раньше касания.       Шаги — двое. Один крепче, с широкой постановкой ног, другой — тише, но точнее. Она не видела, кто, и не хотела, но тело дрогнуло само. Ремни натянулись снова, чуть болезненнее: кожа под ними была мокрой, склизкой, уже не справлялась с трением. Под левой грудью — резкий укол, как будто ремень начал врезаться не в кожу, а в саму грудную мышцу, быть может, уже в сердце. Элли зажмурилась. Не от страха. От бессилия. Потому что знала — то, что начнётся сейчас, будет неторопливым.       Они подошли. Один, тяжёлый, привычный в своих движениях, встал за спиной, руки обхватили плечи и наконец подняли её, вдавливая тело в спинку стула. Она услышала чужой вдох. Вдох, как у человека, который проверяет, как пахнет туша перед разделкой. Даже привязанная, она не могла бы сопротивляться — но он всё равно давил, будто боялся, что остатков сил всё же хватит на крик, на судорожный рывок, на попытку исчезнуть. Сгусток крови, густой и вязкий, ещё тёплый, свисал с подбородка, растягиваясь ниткой, пока не упал, шлёпнувшись на колено, оставляя на бледной коже неровное алое пятно.       Другой присел сбоку, около бедра. Медленно, без лишней спешки, разложил инструменты: тряпку, кусок бинта, маленький флакон мутной жидкости, чистые ножи с короткими широкими лезвиями. Он работал так, словно чинил сломанный механизм: аккуратно, без личного участия. Пальцы коснулись бедра — сначала не сильно, как бы примеряясь. Кожа на этом участке — тонкая, почти просвечивающая, уже покрыта пятнами от давления, лопнувшими сосудами, следами ремней и тем, что было раньше, — отозвалась судорожным дрожанием. Потом — влажное давление: дезинфицирующий раствор, резкий запах спирта. Он не жалел средства. Он хотел, чтобы не загноилось. Хотел, чтобы болело дольше.       Потому что им нужна была боль. Живая, чистая. Не инфекция, не смерть — процесс.       Когда мокрая ткань скользнула по старым ссадинам и трещинам, Элли дёрнулась — не в знак сопротивления, не в попытке вырваться, а от чистого рефлекса, нервы ещё работали, и это было хуже всего. Она чувствовала всё. Воздух вокруг стал плотным, тяжёлым, давящим настолько, что казалось, его нужно проглатывать вместе с ядом страха, поселившимся в ней уже давно. Но страхом не за тело — за разум, который, вопреки всему, всё ещё удерживал мысли о том, чтобы однажды ответить на вопрос.       …не скажешь, не скажешь, не скажешь…       Лезвие коснулось кожи. Не остриём — плоской стороной, проверяя упругость, запоминая изгиб бедра. И тогда-то дыхание Уильямс сбилось, резкий вдох застопорился на полпути, грудь коротко вздрогнула. Пульс рванул вверх, в висках зашумело, в ушах хлопнуло приглушённым гулом.       Разрез начался не резко. Сперва — ощущение холода, вдавливание, медленное, как будто нож не хотел идти, как будто кожа сопротивлялась снятию самостоятельно, а затем — взрыв. Элли выдохнула, словно что-то внутри в миг сорвалось, и тут же закричала — рвано, громко, отчаянно, так, что глотка начала разрываться вместе с воздухом вокруг.       Лезвие, поставленное под правильным углом, прижалось и пошло не вглубь, а под углом, медленно, вдоль волокон, с натяжением, с тянущимся сопротивлением, как при разделке мяса, когда нужно не порезать, а поддеть, чтобы отслаивать слой за слоем, как тонкую влажную плёнку, миллиметр за миллиметром, с осторожной, выверенной жестокостью.       Элли орала, сотрясаясь всем телом, как под током. Мышцы сводило, как при тетаническом приступе — судороги, пульсация, всё одновременно. Всё вспыхнуло. Скользящей, обнажающей, раздирающей тело изнутри болью, почти буквально — словно срезали защиту, обнажали внутреннее, практически душу. Изо рта снова пошла кровь — старая, из глотки. Она хрипела, захлёбываясь, как животное, пытающееся дышать через перерезанное горло, сглатывая воздух с резкой кислотой, которая начала подниматься вверх, через язык, к нёбу, в нос.       Он вёл лезвие дальше. Подрезал край, как снимают кожу с мёртвой туши, — но туша была живая, и каждый сантиметр пластования отзывался всей скелетно-мышечной системой: бедро дёргалось, несмотря на ремень, икры напрягались, пальцы ног подгибались. Тело тряслось, как под разрядом, — руки затекли, грудная клетка выгнулась, но она не могла уйти. Не могла. НЕ МОГЛА!       Руки за спиной прижали её крепче, вдавливая лопатки в спинку стула, удерживая там, где тело отчаянно пыталось вывернуться. Боль была тягучей, липкой, сочащейся изнутри, как будто её раскладывали на слои, с каждым движением ножа.       Живот свело, горло затопило тошнотной волной, от которой невозможно было ни вздохнуть, ни закричать снова. Элли склонилась вперёд — настолько, насколько позволяли ремни и удерживающие её руки, — и изо рта вырвалась густая тёмная слизь: кровь, желчь, что-то ещё, давно не имеющее вкуса пищи. Она рухнула на бетон в тяжёлых всплесках, но на это никто не среагировал. Только руки на плечах резко вдавили её обратно к спинке, так, что мокрый подбородок дёрнулся, откинувшись вверх.       Кожа уже шла полосой — прямоугольник, два надреза, один вдоль, второй — чуть выше. Он тянул — медленно, аккуратно, подхватывая край двумя пальцами, как пленку, оттягивая, разрывая соединения между слоями, пока не открывалось розовое, влажное мясо, блестящее от крови и лимфы. Она чувствовала каждую связку, каждую живую нитку, которая отрывалась с задержкой, словно тело пыталось удержать свою оболочку, но не успевало.       Слёзы шли рекой. Она кричала, билась, тело искривлялось, точно хотело сломаться само, прекратить быть единым, перестать существовать.       А потом — будто кто-то перерезал провод.       Крик оборвался. Глаза закатились. Сердце сбилось. Уильямс дёрнулась резко, как под ударом, и замерла. Короткий обморок — защита мозга от того, что было больше, чем тело. Мир исчез, но не до конца. Казалось, просто выключили свет, оставив мигать лишь лампу. Элли не умерла — её отключило, но не отпустило, как будто сознание спряталось под языком, как соринка, и теперь трясётся там, внутри, не понимая, живо ли оно ещё. Где-то вдали — свет. Не настоящий. Медленный пульс, как треск лампы на потолке. Всё в ней дрожало, даже то, что не должно было двигаться — вены, внутренние мышцы, кишечник, гортань.       Что-то мокрое скользнуло по её бедру. Ткань. Холодная. Она почувствовала, как та прижалось к мясу — уже не к коже, а к тому, что под ней. Тело рванулось, но ремни держали. Мужчина за спиной всё ещё вдавливал её в спинку стула так, будто она могла сбежать. И в этой давящей массе, в этом весе, в этой запредельной телесности и боли она снова начала приходить в себя.       Сначала звук: бульканье слюны во рту, свист в носу, хрип в горле, слизь внутри. Потом — вкус: кровь, желчь, кислота. Вкус прожигающий, будто она проглотила батарейку. После — боль, словно кто-то держит на ноге сковородку с кипящим жиром. Она не кричала — ещё не могла. Глотка слиплась, язык вспух, лицо залито кровью, один глаз не открывался.       Голос снова был где-то рядом. Не громкий. Не новый.       — Кто?       И этого хватило, чтобы всё в ней вспыхнуло снова.       Она заорала. Не потому что хотела — потому что всё в ней рвалось наружу: от злости, от боли, от бессилия, от осознания того, что она сходит с ума. Горло выдавило звук, хриплый, разодранный, уже не человеческий, а звериный, пронзительный, как если бы её душу затаскивали за волосы прямо в ад.       Мужчина сзади нажал сильнее, вплоть до того, что ключица хрустнула, возможно, не сломалась, но вышла из положения, подкожный щелчок, будто паз в голове. Элли дёргалась — всё тело стремилось уйти в сторону, но ноги были вмёрзшими в пол, руки — затянуты, и всё, что оставалось, — выгибаться, как червь, внутри мёртвого тела.       Второй — тот, что резал, — ещё был у её бедра, он не ушёл, не ждал, он делал второй срез — чуть ниже, новый участок, нож — тот же, движение — ещё медленнее, и тогда всё в Уильямс сорвалось с петель.       Её заклинило — не просто судорога, мозг дал сбой: ноги задёргались, пальцы на ступнях вжались внутрь, словно ломались, спина выгнулась, горло хрипело, изо рта — новая рвота, почти чистая кислотная жидкость, зелёная, склизкая, с густыми комками крови. Лампа на потолке мигнула.       И среди всего этого — снова голос. Тот же. Ровный. Без эмоций.       — Кто?       Она не могла сказать «нет», не могла сказать «я», не могла назвать, не могла дышать, не могла больше жить. Но внутри что-то всё ещё сидело. Надежда. Мерзкое, обнажающее до костей чувство, бьющее по душе бесчисленным множеством острых осколков, разбившегося в дребезги зеркала реальности. Но только она, только надежда внутри неё продолжала повторять из раза в раз, изо дня в день, из недели в неделю, тикая, как испорченный метроном:       …не скажешь, не скажешь, не скажешь, не скажешь…

***

2040 июль

      Дом стоял на месте, словно все эти недели никто его не трогал, не подходил, не открывал двери, не чинил. Как будто само время на ферме замедлилось до того темпа, где каждое движение казалось лишним и ненужным, способным испортить гладь. Элли стояла неблизко, в тридцати метрах от крыльца, за старой калиткой, которую она не помнила открытой — только хлопающей на ветру или скрипящей, когда она сама поправляла петли. Сейчас та была приоткрыта, покосившаяся, с цепью, что висела, как давно разорванная удавка. Уильямс медленно прошла внутрь. Каждое движение давалось с натяжением, будто шагам мешало тягучее прошлое, прилипшее к ботинкам. Воздух был прохладный, в нём была та особенная свежесть, которая появляется только перед дождём, но дождь не собирался — только слабые лучи тусклого солнца и серое небо, плотно нависшее над горной долиной, прижимающее взгляд к земле настолько, что поднять голову слишком высоко казалось невозможным.       Перед домом всё оставалось так, как было: аккуратная веранда, на которой раньше сидели вдвоём, теперь покрыта слоем пыли и листьями, принесёнными ветром; деревянный стол со скамейкой с облупленным краем, на котором осталась царапина от детской игрушки. На перилах больше не висело одеяло. В доме никто не жил. Это читалось в тяжести воздуха, в неподвижности окон, в покорности деревьев, которые не сопротивлялись ветру, а просто не шевелились вовсе, словно боялись потревожить кого-то, кто давно ушёл, но всё ещё мог вернуться.       На том же месте, всё так же неподвижно, стоял ржавый, покосившийся трактор. Он был как экспонат, как напоминание, что время здесь не просто прошло — оно закостенело, сохранило форму, но выветрило суть. И когда взгляд мимолётно скользнул по нему, внутри у Элли что-то болезненно дёрнулось.       Возле дома, недалеко от тропинки, росло дерево — толстое, светлокорое, с покрученными ветвями, на котором когда-то выцарапали инициалы. Они всё ещё были видны: E, D, и снизу — чуть кривой, но упрямо выведенный JJ. Поверхность коры растрескалась, буквы вросли, став частью древесины, как татуировка на стареющей коже. Элли смотрела в ту сторону, и это казалось возвращением в нечто, что уже не могло быть прожито снова. Там была жизнь. Там был смысл. Там был ребёнок, который когда-то говорил её имя так, будто это слово было теплее остальных. Теперь дерево стояло молча, не скрипело, не шелестело, и только лёгкое покачивание верхушки напоминало, что оно ещё живое — но то, что под корой, давно уже стало её частью. Инициалы не светились. Они просто были. Как надгробие.       Пальцы на правой руке слегка дрожали от внутреннего напряжения, которое не выражалось в эмоциях — только в теле, в губах, сжатых до белизны, в подбородке, который чуть подёргивался, как будто язык хотел сказать что-то, но застрял, не зная, с какой стороны начать. В левой руке — ноющая пустота, фантомная, словно боль хотела повториться, но не могла, потому что привычка уже выжжена. Она не понимала, что чувствует. В груди не было тяжести, в голове — мыслей, в теле — желания вернуться или остаться. Было только ощущение того, что между ней и домом пролегло что-то непреодолимое — как будто это место больше не впускает, а только показывает. Как если бы стены, доски, оконные рамы сами отвернулись от неё, отказались признать своей. Она стояла на земле, которую помнила тёплой, плодородной, где её босые ноги оставляли следы в траве, где она однажды закопала осколки кружки с совой и всё это время думала: когда вернусь — найду. Сейчас она даже не знала, в каком месте копать. И не была уверена, что захочет это делать.       Гора за спиной была неподвижна. Вершина — в снегу, как кусок неба, упавший и застывший. Склоны казались ближе, чем раньше, словно сама земля сдвинулась, приближаясь, чтобы втиснуть в себя всё, что осталось. Пахло камнем, сухой травой, чем-то влажным, не болотистым, а свежим, как открытый родник. Каждый вдох напоминал укол. Но это не больно — это просто слишком чисто. Слишком стерильно, как будто сама природа пыталась стереть с неё следы чего-то, что здесь не имело право на существование.       Элли не сдвигалась с места. Одна нога стояла на тропинке, другая — в траве, и между ними, как казалось, пролегала черта. Один шаг — и всё начнётся. Один шаг — и придётся быть собой, или хотя бы кем-то. А сейчас она — просто тень, просто силуэт, замерший на фоне неба, в котором не было солнца, но и не было мрака. Просто день. День, в котором ничто не рождалось и не умирало.       К крыльцу она подошла медленно, но не из нерешительности. Тело двигалось так, будто шаги уже были проложены, и память в ногах вела её туда, где всё уже когда-то было пройдено. Левая ступня скользнула по доске, где краска начала отслаиваться. Рука на мгновение прижалась к бедру, потом поднялась, дотрагиваясь до браслета — тонкого, с уже потемневшими бусинами, обвивающего запястье. Она не смотрела на него, не крутила, не разглядывала — просто коснулась кончиками пальцев, почти невесомо. Было в этом нечто рефлекторное, как у человека, у которого выбили землю из-под ног, и теперь он ищет хоть что-то, что напоминает о равновесии. Этот браслет когда-то пах мылом Дины, её потом, кожей. Сейчас — ничем. Но Элли всё равно ощущала, будто в нём сохранилась какая-то частица тепла, крошечная, быть может, уже и не настоящая, но достаточная, чтобы не разлететься сразу, в тот момент, когда дверь откроется.       Ладонь легла на ручку. Дверь поддалась без звука. Не скрипела, не сопротивлялась, не выдала себя ни одной эмоцией. Просто открылась. И внутри было пусто.       Не пусто в том смысле, как бывает в заброшенных домах, где ветер треплет занавески, где разбросаны вещи, где всё в беспорядке. Нет, здесь всё было прибрано. Пол чист, мебель на месте, столы ровно отодвинуты, даже шторы висели как прежде. Но всё, что делало это место домом, исчезло. Исчез не человек. Исчезла жизнь. Воздух внутри не пах чем-то конкретным — ни едой, ни деревом, ни детскими игрушками. Он пах ровно тем, чем пахнет комната, из которой кто-то уехал. Пах отсутствием. Пах тем, что всё, что осталось, осталось не по ошибке, а по выбору.       Она сделала шаг внутрь. Только один. Ступня коснулась пола — и всё внутри сжалось от ощущения, что дальше — не пустота, а память, и эта память в каждом предмете, в каждом пятне света, в каждой пылинке, которой стало слишком много. Плечи чуть повелись вперёд, пальцы правой руки по привычке потянулись к левой — к тем, которых не хватало, но которые до сих пор отзывались невидимым уколом. Она сжала их — не крепко, но достаточно, чтобы почувствовать, что три из них всё ещё есть. Чтобы убедиться: тело — на месте. Всё остальное — уже нет.       Слева от входа — камин. Рядом — диван, кресло, наклонённое чуть вперёд, будто кто-то только что с него встал. Она помнила, как однажды, давно, слишком давно, они втроём играли здесь в какую-то ерунду, вроде угадайки по картинкам, потом накидали подушек, Джей-Джей вымотался, уснул у неё на груди, тяжёлый, с тёплым лбом, а Дина, сидевшая на кресле, молчала, просто смотрела. И Элли тогда открыла глаза от чего-то неясного, и первое, что увидела, — этот взгляд: спокойный, мягкий, почти благодарный. В нём не было ничего героического, только простое: «Ты здесь». И сейчас, глядя на тот же диван, на тот же угол, где всё это случилось, она видела только ткань, пыль и ощущение, что если сейчас лечь туда же — ничего не произойдёт.       Её взгляд скользнул к столу. Тому самому, где когда-то лежало письмо от родителей Джесси. Она ведь тогда прочитала его раза три, сама не зная зачем. Но вспоминался не этот эпизод. Вспоминалось то утро, когда Джей-Джей не ел. Отказывался, плакал, и как она, потерянная, измученная, стояла там же, пытаясь хоть как-то отвлечь его, показывая рожицы, пуская пузыри из сока, напевая какие-то уродливые мелодии, чтобы только поймать момент, когда он раскроет рот, — и в этот краткий промежуток вложить ложку каши. Это было нелепо, смешно, почти беспомощно. Но он ел, он смеялся, а потом опять плакал, а потом снова ел. А сейчас стол был просто предметом мебели. Никаких звуков, никакого крика, никакой детской ложки, упавшей на пол.       Она подошла к кухне. Не переступила порог — только взглянула. Там всё осталось на своих местах, даже её чашка, кажется, на полке стояла так же. Только всё казалось будто… нетронутым, словно комната ждала кого-то, но давно перестала надеяться. Кого-то одного. Остальной посуды, вещей — не было. И именно это ощущение — не отсутствие, а окончательное решение — стало невыносимым. Элли не вошла. Не потому что не хотела, а потому что тело не позволило: плечо дёрнулось, внутри — сжалось. Она знала: именно здесь всё закончилось. Не на крыльце, не у входа, а здесь, где Дина тогда стояла у столешницы, смотрела прямо, не с укором, не с гневом, а с пониманием того, что никто уже не может никого остановить. Последний разговор. Последние слова. Последняя попытка — не удержать, а хотя бы остаться в памяти. Элли не хотела слышать их снова, даже в голове. Даже как эхо.       Она резко отвернулась, сделав шаг назад, словно хотела отменить сам факт взгляда. Ноги почти механически понесли тело к лестнице.       Ступени не скрипели, но всё равно казалось, что звук шагов тянется за ней, не отпечатываясь на дереве, а как будто оставляя следы на воздухе. Она вошла в спальню, не задерживая дыхание, но и не дыша по-настоящему — не потому что воздух был тяжёлый, спёртый или пропитанный пылью, а потому что внутри неё уже давно не было той части, которая могла бы позволить себе вдохнуть что-то, кроме осознания: это конец, финальная плоскость, на которую она должна ступить, потому что всё остальное уже давно провалилось. Мебель осталась на своих местах, ничто не было перевёрнуто, разбросано или нарушено, и от этого становилось только хуже — потому что этот порядок был не следом за жизнью, а остатком от неё, тенью того, что происходило здесь день за днём, ночами, с усталостью, с объятиями, с укрытыми одеялами, с детскими всхлипами в темноте, с теми самыми вечерами, когда казалось, что можно удержаться, если просто не думать слишком долго. Ничего не осталось, ни одной вещи, ни малейшего признака жизни — неужели она и вправду просто ушла?       Нет, Элли не удивилась, она стояла среди этой неподвижности без внутреннего толчка, без рывка, потому что всё это уже было внутри неё, с того самого момента, как дверь захлопнулась тогда, и особенно с тех слов, произнесённых на кухне: «Я больше не стану повторять», — сказанных так спокойно, так ровно, будто в голосе у Дины больше не осталось не только гнева, но и веры, будто это было не последнее прошение, а сухое констатирование — она больше не сможет, не вынесет, не выдержит. И Уильямс поняла это сразу, не после, не в тот момент, когда услышала за спиной сдавленные всхлипы, открывая заднюю дверь дома, а ещё до — когда холодные ладони лежали на её щеках, когда собственный взгляд был устремлен в родные, мокрые от слёз глаза напротив, и чувствовала, как в ней начинает осыпаться внутренняя стена, та самая, где когда-то жила Дина, и как в этом пространстве внутри становится пусто, и это был не слом, а начало медленного выветривания всего, что связывало их не делами, не общими ночами, а тем тонким, неосязаемым, что когда-то называлось «мы».       Тумба, комод, шкаф — всё было покрыто пылью, осевшей равномерно, как если бы никто больше не касался этих поверхностей, потому что тронуть — значит признать, что ты ещё надеешься, ещё ищешь, ещё хочешь, а здесь никто больше ничего не хотел, и пыль была плотной, тяжёлой, почти вязкой, как небо сегодня: серое, бесповоротно мутное, без бликов, без направления, такое же, как состояние Элли сейчас: стерильное, почти безликое, словно чувства сгорели не в огне, а просто выдохлись, оставив после себя только пепел.       Один комплект постельного белья, аккуратно оставленный на кровати, будто издевательство, последнее напоминание: ты всё ещё можешь остаться, ты всё ещё можешь лечь, всё ещё можешь быть как раньше, и Элли смотрела на эту ткань не как на призыв, а как на что-то откровенно враждебное, на символ того, что с ней всё ещё пытаются разговаривать через жест, через предмет, через оставленное «на всякий случай», и именно это делало боль глубже — не потому, что она хотела вернуться, а потому что кто-то, оставляя это, возможно, всё ещё допускал, что она способна. Способна лечь сюда. Прикоснуться к этой кровати. Закрыть глаза.       Она помнила. Всё. До деталей. До запахов. До тишины. До того, как вставала с постели, выскальзывая, стараясь не разбудить Дину, потому что та обессилела, потому что ночь была тяжёлой, потому что ещё совсем маленький Джей-Джей всё никак не засыпал, и нужно было укачать его, такого тёплого, почти невесомого, прижать к себе, пройтись босиком по полу, который скрипел на одном и том же месте у шкафа, и Элли тогда запоминала, куда лучше не ступать. И делала она это долго, иногда часами, пока малыш не засыпал, потому что знала — сейчас она может подарить один лишний час сна тому, кто держал её на плаву. Она помнила, как Дина лежала, чуть согнувшись, уткнувшись щекой в её грудь, и рассказывала про сестру, про родителей, про дом, про то, как выглядело утро, про то, чего уже не было, и как эти слова входили в Элли, как будто вливаясь, становясь частью того, что потом уже не отличить от собственного.       Она помнила, как потом они целовались. Не с тоской, не чтобы почувствовать друг друга, а чтобы заткнуть дыру, чтобы сделать хотя бы видимость целого, чтобы не распасться по кускам прямо в этом теле, потому что словами не получалось, потому что ничего не помогало, потому что даже если внутри было слишком много, наружу выходило слишком мало, и только эти движения, эти длинные, медленные касания хоть как-то держали Элли на грани. Она помнила, как утром они смеялись, скидывая подушки на пол, дурачась как дети, как будто можно притвориться, что никогда не было ни той резни, ни смерти, ни похорон, ни бессонных ночей, ни дороги в Сиэтл, ни возвращения в Джексон после.       Но даже в эти моменты, даже тогда, когда тело было спокойным, больше всего на этой постели оставалось страха. Того, что приходил не днём, а ночью, во сне — страх особняка, той длинной лестницы вниз, к той белой двери, куда тянулся кровавый след, за которой всегда был только гул, только молящий о спасении крик, в которую Элли бросалась снова и снова, дёргала ручку, била, стучала, пока не просыпалась — вспотевшая, вскакивая, задыхаясь, хватаясь за горло, как будто изнутри её вытолкнуло что-то, чего она не могла назвать. И тогда слёзы лились сами, не по желанию, не из-за боли, а как рефлекс, как единственный способ — дать организму почувствовать хоть что-то, хотя бы во сне, потому что днём она не могла, потому что днём внутри было пусто, потому что она никогда не плакала.       А рядом всегда была Дина. Молчаливая, бледная, с руками, которые обнимали крепко, даже когда у самой голос дрожал. Она не говорила: «Не бойся». Она говорила: «Дыши». Гладила по волосам, шептала, успокаивала. И Элли дышала. Потому что ей это говорили, потому что в этом было что-то, что можно было выполнять. Дыхание не требовало чувств. А потом — лицо Дины весь день: спокойное, собранное, без страха, но Элли знала, видела, чувствовала, как это лицо — просто оболочка, натянутая на ужас, потому что если она покажет, что боится за неё — рухнут обе.       И вот теперь пустая комната с постелью. И никого. И тишина. Тишина конца. И Элли знала, что всё, что было тогда, всё, что болело, закончилось не потому, что прошло, а потому, что не выдержало.       Она толкнула дверь в свою комнату, ту, которую строила сама под себя, по частям, по обрывкам, как будто могла из предметов, из бумаги, из краски и музыки собрать отражение того, что в ней не укладывалось, и в тот момент, как только её тело переступило порог, грудь будто сжалась от удара, настолько плотного, что дыхание на мгновение оборвалось, где-то между рёбрами, словно внутри кто-то вогнал сталь по самую рукоять. В комнате было всё. Каждый плакат на стене, каждый рисунок, отпечатанный углём, каждый лист, оторванный от блокнота и прицепленный кнопкой, каждый угол был ей знаком. Всё вокруг было не просто пространством — это было хранилище, склад её личной географии, всего, что связывало её с прошлым, с собой, с теми, кого она любила, теряла, ненавидела, обнимала. Рабочий стол, заваленный вещами, коробки, от которых пахло пылью и чернилами, холсты, мольберт, перекошенный от времени, и воздух, в котором будто всё ещё завис запах растворителя, смешанный с потом и прелой бумагой — всё это было здесь, не тронуто, не нарушено, как если бы весь остальной дом исчез, а только это место сохранилось, переждав всё.       Элли выдохнула тяжело, не зная почему, но чувствуя, как изнутри поднимается что-то слишком плотное, чтобы быть просто воспоминанием, слишком безличное, чтобы быть болью, — ощущение возвращения, но не к людям, не к себе, а к чему-то, что всё это время — всё то время, что она жила на ферме, пока пыталась не сломаться, — заставляло её держаться на ногах, дышать, говорить, вставать, даже если не хотелось. И теперь это оказалось просто вещами. Не больше. Не меньше. Предметами без подписи, без продолжения, без смысла. Всё — кроме одной коробки.       Она стояла по центру стола. Неяркая, не бросающаяся в глаза, без украшений и надписей, но именно эта коробка сразу притянула к себе внимание, потому что в ней было то, чего не было ни в чём остальном — она была упакована лично Элли. Не Диной, которая, скорее всего, собрала большую часть вещей сюда, вытаскивая из шкафов, из ящиков, из ячеек памяти. Не кем-то из родных Джесси, кто мог помочь с переездом. А ею. Элли. В последний день. Прямо перед уходом. Тогда, когда она уже знала, что, возможно, не вернётся, не надеялась, не считала, не гадала — знала. И всё равно запаковала. Не как воспоминание, а как попытку не исчезнуть, как попытку оставить хоть какую-то форму, которая скажет: «Я была. Я существовала. Я оставила хоть что-то, кроме разрушения». Наверное, та часть внутри, что ещё верила в возможность будущего, заставила её сделать это — не разумом, а рукой.       Она знала, что будет, если откроет эту коробку. Придется снова погрузиться в то, от чего бежала всё это время. Все воспоминания, которые приходили по ночам, но не доходили до сознания. Всё то, что хотелось забыть, стереть, отрезать, пока возвращалась из Санта-Барбары. Всё, что тащила на себе, как запах крови под ногтями, даже когда его уже давно не было на коже. Но ноги сделали шаг. Потом второй. Пальцы сами отодвинули мелкие вещи — обломанный карандаш, выцветшую тряпку, мятую записку — и легли на крышку. Пыль смахнулась вбок одним движением, как жест, которым смахивают не свои, а чужие слёзы, как будто так проще. Элли закрыла глаза, чтобы чуть отсрочить время, чтобы между тем, как почувствовать подушечками пальцев знакомую шероховатость картона, и тем, как снова увидеть себя в этих вещах, была хотя бы секунда, хоть один момент, где она ещё может оставаться вне. Но веки открылись. Всё стало реальностью.       Первым, кого она увидела, был Олли — маленький плюшевый слонёнок, потёртый, с кривым швом на боку. Элли помнила его так отчётливо, что даже боль, которая обычно появлялась где-то в груди, не успела возникнуть — она просто знала. Помнила, как Джей однажды разорвал его, и как в ту ночь, когда он не мог уснуть, плакал, крутился, звал, она ползала по комнате в темноте, пытаясь отыскать игрушку, потому что без Олли он не спал. Не засыпал. Даже не дышал толком — только всхлипы, только судорожные вдохи. И когда она нашла его, затолкала под мышку, Джей замер, прильнул, будто наконец нашёл то, что было важнее сна. Потом она зашила его, криво, неуклюже, но слон остался с ним. И она помнила, как однажды, в полусне, когда укачивала его, он промямлил что-то, неразборчиво, не по-настоящему, неясно, почти шёпотом, — что-то, что было похоже на…       «Ма…»       Она не смогла закончить. Мысль оборвалась, просто остановилась. Потому что если бы Уильямс сказала это слово до конца, оно стало бы правдой, а она не могла быть для него матерью. Никогда. Ни для него, ни для кого-то другого. Не создана, не смогла бы, не была. Ею была Дина. Всегда. А Элли… просто была Элли. Никем. Только ею.       Игрушку она в коробку не клала, знала это точно, и думать о том, кто положил — не хотела.       Чуть глубже в коробке лежал конверт. Бумага пожелтела, стала ломкой, как будто каждое прикосновение могло рассыпать её по краям, и рука дрогнула не от страха, а от понимания: внутри — фотографии. То немногое, что осталось от тех моментов, когда можно было остановить время, щёлкнуть затвором и сохранить хотя бы секунду. Хотя бы иллюзию того, что счастливые дни в её жизни были. Она потянулась, зацепила край, неудачно — часть снимков выпала. Несколько шлёпнулись на пол. Остальные остались на столе, лицом вниз. Только один — изображением вверх. Один.       Элли не подняла его сразу — просто смотрела слишком долго, чувствуя в груди лишь статичную точку, будто застывшую между дыханием и ударом сердца. Она знала, что изображено, знала, что стоит ей только коснуться этого снимка — назад пути уже не будет, потому что это был не просто кадр, это был сгусток, запечатлевший их вдвоём в поцелуе — случайный миг, который сохранил не жест, а тот момент, тот самый момент, ту жизнь внутри неё, что тогда хоть и была больной, тёмной, но еще живой.       Она не могла. Не сейчас. Не здесь.       Рюкзак был под рукой, Уильямс открыла его быстро, вложила фото между страниц блокнота, не глядя, закрыла с усилием — эта фотография была единственной из всей той стопки, что она заберёт с собой. Не потому что не могла смотреть, а потому что не могла не взять.       Возможно, однажды она посмотрит… но не сегодня.       Её взгляд остановился на последнем предмете — на том, который никуда не переложили, не спрятали, не попытались оторвать от неё. Часы. Треснутые, сломанные, всё ещё крепкие в своём бессмысленном упрямстве. Они лежали в коробке так, будто сами отказались уйти, остались стеречь место, в котором когда-то билось что-то большее, чем просто память. Элли долго не протягивала руку, не знала, как правильно снова касаться того, что потеряла не однажды, а столько раз, что счёт давно исчез.       Когда пальцы всё же сжали их, тяжесть была не в металле. Она была где-то в груди — тяжёлым пустым камнем, который медленно тонул где-то внутри, там, где уже не существовало ни времени, ни слов. Стекло часов было треснуто в том же месте, что и раньше, стрелки стояли мёртво, и этот застывший момент резал сильнее любых воспоминаний. Они не шли. И всё же жили — в этом мёртвом механизме, в молчаливом напоминании о том, что нельзя вернуть.       Она не чувствовала ни тоски, ни ярости — все эти слова давно растворились, оставив только густую тяжесть, которую нельзя было ни выдохнуть, ни проглотить. Думать о нём было тяжело. Не думать — ещё труднее. Мысли цеплялись одна за другую, сбивались в комки, рассыпались в пыль, потому что сама суть его существования теперь была чем-то вроде теней: не мёртвым, не живым, а застрявшим внутри неё так глубоко, что никакие слова не могли достать, почти…       Элли провела большим пальцем по трещине на стекле, словно надеясь найти там что-то, чего уже никогда не будет: тепло руки, тяжёлую тень за спиной, грубое «пошли» без лишних объяснений. Но трещина оставалась холодной. Часы — безжизненными.       Но она — живой.       И именно эта мысль заставила её посмотреть чуть в сторону, всего на доли секунды, но этого оказалось достаточно для того, чтобы заметить пыльный гитарный чехол, лежащий на полу недалеко от окна. Разум даже не успел обработать движение: шаг, и Элли уже опустилась на корточки, на мгновение задержав взгляд на стекле, из которого еле-еле сочился тусклый солнечный свет, падая на то, что однажды стало для неё домом.       Музыка.       Что это значит, она поняла не сразу, особенно в детстве, слушая старые кассеты, запоминая на слух обрывки мелодий, которые казались чем-то недостижимым, волшебным и теплым. Но тогда, после встречи с Джоэлом, именно музыка стала тем, что вновь зажгло в ней жизнь — не ту, что живёт в теле, не ту, что проявляется в движении и дыхании, а ту, что существует только внутри, в душе, где прячется счастье, любовь, тихий, хрупкий покой. Это дарила ей музыка. Это дарил ей Джоэл.       Пальцы сами потянулись к тому, что лежало сверху — старая пластинка, с обложки которой на неё смотрела почти стёртая надпись: любимая песня Дины. Та самая, что ставилась в те моменты, когда в доме было достаточно тепла и смеха, чтобы заглушить всё остальное. Элли провела рукой по краю обложки, чувствуя подушечками пальцев шершавую поверхность картона, будто сама эта пластинка впитала в себя их тогдашние голоса, детский смех Джей-Джея, запах домашней еды и тихие поцелуи на кухне. Она сжала её в руке чуть крепче, словно пытаясь унести с собой весь тот потерянный мир, а затем аккуратно отложила в сторону.       Чехол под пальцами был шероховатым от времени, застежки поддались с характерным щелчком, который отчего-то больнее всего резанул тишину. Гитара лежала внутри, чуть перекошенная, но целая. Инструмент встретил её запахом старой древесины, потрескавшихся струн и чего-то ещё — слишком личного, чтобы уловить это до конца. Элли осторожно вынула её, как будто боялась потревожить сон старого друга, и, сжав руками корпус, тяжело опустилась на ближайший стул. Больная неловкость охватила тело: пальцы едва заметно дрожали, дыхание сбилось, словно в груди застрял глухой комок, не дающий вдохнуть до конца.       Она провела рукой по струнам, и звуки, едва родившись, сразу же осыпались. Левая рука плохо слушалась: отсутствие мизинца и безымянного превращало привычные движения в кривое, чужое усилие, как если бы тело вдруг забыло, как жить внутри себя. Элли попробовала провести по струнам снова: звук вырвался хриплым, чуть глухим, будто сама гитара тоже забыла, как звучит живая музыка. Она зажмурилась на миг, но всё же попыталась сыграть — не полную песню или аккорды, а лишь голую, сломанную мелодию. Без слов, без строф, только цепляющими друг за друга нотами, которые едва держались на обрывах звуков. Но слова всё равно звучали в голове, чётко, упрямо, несмотря ни на что.

If I ever were to lose you, I'd surely lose myself.

Если бы я когда-нибудь потерял тебя, то точно потерял бы и себя.

      Она повторяла эти строки снова и снова, слыша их не голосом, а кожей, кровью, той частью себя, которая ещё умела помнить. Музыка шла в никуда. Каждая нота падала в пустоту, ту самую, что поселилась внутри неё и больше не хотела уходить.       Пальцы застыли на струнах, но звук давно исчез, растворился в дрожащем воздухе комнаты. Перед глазами не было фермы, не было пустой мастерской — только веранда, ночь и он. Джоэл стоял рядом, облокотившись на перила, держа в руках кофейную кружку, такой родной и такой чужой одновременно, с усталым изгибом плеч, который она раньше никогда не замечала, и голосом, огрубевшим от всех прожитых лет.       Он сказал тогда негромко, без давления, без просьбы — просто сказал, что если бы мог вернуться в тот момент, если бы у него был второй шанс, он бы поступил так же. И в этой фразе не было оправданий, не было сожаления. Было только это тяжёлое, непередаваемое «я бы снова выбрал тебя», от которого внутри всё рвалось, как рвалась когда-то её вера в его слова.       Элли помнила, как стояла, опустив взгляд, и ощущение было такое, будто что-то ломается прямо в груди, тихо, глухо, как трескается старая древесина под тяжестью зимы. И она ответила. Не сразу. Слова давались через силу, через горечь, через страх сказать не то, но она сказала: «Я вряд ли смогу тебя за это простить… но я попытаюсь».       И это «попытаюсь» стало самой большой правдой, которую она могла тогда дать ему. Без красивых обещаний, без наивной веры в то, что всё можно вернуть. Джоэл тогда ответил: «Спасибо», — кивнул медленно, как человек, который понимает цену каждому слову, которое не нужно произносить вслух. Только голос его дрогнул, и глаза блеснули — слишком быстро, слишком искренне, чтобы это можно было спрятать. И Элли увидела это. Не знала, заметил ли он, но увидела, и это стало самым важным в тот момент.       И теперь, здесь, в этом пустом доме, с тяжестью гитары на коленях, с оборванными аккордами в пальцах, она впервые за долгое время позволила себе вспомнить не просто потерю, а саму попытку — ту самую, которую они тогда начали, но так и не успели довести до конца.       Она не убила её. Не потому что не могла, не потому что простила — а потому что в тот момент, когда чужая шея выскальзывала из-под её ладоней, когда дыхание под водой уже было судорогой, а солёная вода жгла обрубки пальцев, Элли увидела не лицо врага, а его. Джоэла — с гитарой, с тем самым тёплым взглядом, от которого когда-то хотелось жить, верить, быть. Он вспыхнул в её сознании не как призрак, а как напоминание о том, что месть не лечит, смерть не исцеляет, а пустота становится только глубже, когда насыщаешь её новой кровью. Она тогда это поняла — не позже, не потом, а именно там, в той воде. Поняла и отпустила. Не руку. Не врага. А себя. Потому что всё, к чему она шла, всё, что разъедало её изнутри и заставляло идти вперёд, должно было закончиться, и не победой, не поражением, а отказом. Из-за него. Из-за любви. Потому что даже если он был мёртв, она всё ещё любила его — всей той частью, что осталась не убитой и не сломленной. Она простила его — за всё, за то, что сделал, за то, что не сказал, за то, что выбрал. Смогла. Не потому что была готова, а потому что иначе всё теряло смысл. Любовь к нему не исчезла — она стала тишиной, той самой, что внутри неё, но не пугающей, а дающей опору. И когда по щекам скатывались слёзы — горячие, живые, солёные, как и вода в океане, — Элли не вытирала их. Не потому что не могла, а потому что не хотела. Это была не боль, не слабость. В этом рыдании, там, на берегу, было освобождение. Была единственная крупица счастья, что всё ещё жила в ней. Из-за него.       Из-за Джоэла.       И только сейчас, когда всё уже было сказано — не словами, а тишиной, взглядом, рукой, соскользнувшей с гитарных струн, — она наконец позволила себе увидеть то, от чего всё это время отворачивалась, даже стоя в этом доме, даже трогая те вещи, даже вслушиваясь в пустоту, ставшую голосом ушедших.       Она осознала это не внезапно, а как тяжесть, медленно опускавшуюся в живот, в грудную клетку, в горло, пока дыхание не стало походить на выживание. Слишком поздно. Элли поняла всё это слишком поздно — тогда, когда уже нельзя было ни изменить, ни исправить, ни вернуть. И когда ты теряешь всех — того, кого любила, и кто любил тебя, ту, что была рядом, и даже того, кто звал тебя мамой, пусть даже никогда так и не произнёс этих слов, — остаёшься только ты. Без веры. Без цели. Без прощения.       И правда была не в том, что она не могла вернуться к ним, а в том, что возвращаться больше было некуда. Потому что Джексон не был домом, не стал им, не успел. Он стал монументом всему, что она разрушила собственными руками — медленно, упрямо, с верой, что за болью будет облегчение. Но облегчения не было, осталась только пустота — и она не отпускала, не прощала и не спрашивала, просто обнимала изнутри, пока не становилась единственным, что ещё можно было чувствовать.       В Джексоне всё будет говорить о нём. О Джоэле. В каждом углу, в каждой улице, в чужих голосах. И там нельзя будет жить — не потому что больно, а потому что слишком жива любовь. И если остаться — она будет рвать изнутри, а если уйти — возможно, даст дышать.       Элли встала не сразу — тело не сопротивлялось, просто не хотело двигаться, словно в его усталости была правда, которую разум ещё пытался отрицать. Но она встала. Медленно. Точно не хотела потревожить что-то в этом воздухе, в этих стенах, в самой себе. Гитару — ту самую, что осталась от него, от прошлого, от той части её, что верила в будущее, — она аккуратно поставила у окна. Струны чуть дрогнули от движения, мотылёк на грифе будто пошевелился от ветра, от чего-то, чего не было слышно, но что всё равно существовало — напоминание, эхо, остаток того, что больше не звучит.       Окно было открыто, и ветер, прохладный, почти живой, прошёл по комнате, как дыхание. Ни следа, ни тени, ни шороха за спиной.       Элли не знала, куда пойдёт, не знала, сколько пройдёт, не знала, кого встретит — если вообще встретит кого-то. Но знала одно: она больше не могла оставаться там, где всё кричало о тех, кого уже нет.       И если одиночество — её новая природа, её выбор, её наказание — она примет его. Не потому что хочет, а потому что теперь иначе нельзя.