Неупокоенные

Кран проворачивался еле-еле, что было не удивительно — он был ржавый, грязный, как и всё в этом домишке, и вода из него потекла соответственно такая же. Остекленелыми глазами Наташа в упор смотрела на струю почти полностью чёрной воды, так и оставив ладонь на ручке крана. С глухим стуком вместе с водой в грязную покрытую разводами раковину посыпались кусочки чего-то, то ли ржавчины, то ли ещё какой подобной дряни. Секунда, две, три… с минуту лилась отвратительная муть, по ошибке названная водой. Рука, вся в крови, будто прилипла к ручке, боль от впивавшихся в мясо осколков уже даже почти не чувствовалась. Не тогда, когда в первые за все посещения Ада в голове экзорцистки была пустота. Вода наконец пошла относительно прозрачная, всё ещё желтоватая, но уже не та же чёрная пакость. Ладонь всё-таки прилипла (или ей так только казалось). Пришлось через силу заставить себя разжать пальцы, отлепить ту от рычажка, оставив алые сохнущие следы и на нём, и бездумно сунуть руки под струю. Абсолютнейшая глупость, лишняя и бесполезная когда дело дойдёт до изгвазданной одежды. Адам ведь показывал им простенькое но практичное заклинание, очищавшее одежду. Это было одним из первых простеньких заклинаний, которому он всех их научил. И, может, сил им и не будет хватать чтобы пользоваться им направо и налево, подобно более могучим ангельским чинам, но вполне достаточно даже для самых въедливых пятен. Втом числе для кровьэи убитых грешников, что остаётся на лёгкой броне — красной, такой же, как у неё прямо сейчас на руках, пахнущей железом и примесью чего-то отвратного. Может серы, может чего горелого, может спирта, мускуса, рвоты, никотина… У всех при мнимой схожести было немного по-разному. Этот пах до омерзения знакомо алкоголем и тем же духом, который ударял в нос каждый раз, когда ещё маленькая Наташа пробиралась домой мимо подозрительной соседской квартиры. Иногда оттуда пробивался запах сигаретного дыма, иногда у порога валялись поломанные шприцы. Один раз кто-то ходил в ту квартиру устраивать из-за этого скандал. Почти всегда никто с этими конкретными соседями связываться не хотел и предпочитал молчать и не высовываться. А потом в один момент на этаже запахло чем-то тошнотворным, одновременно сладковатым, тухлым и похожим на нашатырь из материной аптечки, и ещё целым букетом всего того что тогда ещё девочка не могла определить как-то, кроме как «противно». Так Наташа узнала, как пахнут трупы. Моргнула. И всё ещё стояла перед краном, с вымаранными в крови руками и одеждой, с ладонями которые бессознательно пыталась оттереть под грязной водой. — …Совсем уже с ума сошла. Наконец-то вспомнила, что можно было обойтись простеньким трюком, чтобы очиститься. Пальцы тихонько засияли благодатью, светло-зелёные искорки магии заплясали, удаляя все пятна с начавшей морщиться кожи. Подцепила ногтями один из застрявших осколочков костей. Это был один из самых крупных и лучше всего начать именно с них — остальные, скорей всего, так просто убрать уже не получится. В раковину полились капли золотистой ангельской крови. Осторожно, кусочек за кусочком, каждый — не глядя скидывая в раковину, более мелкие после подцепляет иглой, что до того с ниткой и второй иглой была воткнута в лоскут и спрятана во внутренний карман куртки. Давняя привычка, ещё с тех пор как она была жива. Так было спокойнее. Пальцы двигались будто сами собой, снова воцарившаяся было в голове пустота начала сменяться ворохом из вырезанных, вычерченных кровью в памяти, воспоминаний, и неоформленных мыслей. В горле встал ком. Отец никогда не пах так, как та странная квартира. От него никогда не несло ни спиртом, ни запахом никотина или самокруток, ничего. На памяти Наташи он никогда не был пьян. Экзорцистка ещё больше раздирает ладонь, выковыривая особенно мелкое и плотно засевшее стёклышко — почти крошка, не значительная, которая тем не менее мешала полной регенерации и не так чувствительно, как остальные, но причиняла боль. А ещё отец никогда ни на кого из них не поднимал руку. Он даже голос почти никогда не повышал. И тем не менее, в тот роковой вечер девочке суждено было застать лишь трупы братьев и сестры с матерью. А потом присоединиться к ним самой. Девушка глубоко вздохнула — не с первого раза, у неё получилось только спустя три-четыре попытки после того, как каждый начавшийся вдох срывался в всхлип, — и мазнула ладонью по ткани, подчищая заклинанием пятна крови на одежде. После пережитого трата сил ещё и на заклинание всё же сказалась — голова, уже не раскалывающаяся под волнами боли, всё равно закружилась. Не думать. Не вспоминать. Не… Не… Не пытайся думать о том, почему тебе раньше было всё равно и почему стало не наплевать именно сейчас — руки уже запятнаны так, что не отмыть. Холодные ладони на её шее. Собственные руки, обтянутые в форменные белые перчатки в багряной крови. Квартира, небольшая, с такими же задушенными братьями и сёстрой и зарезанной матерью. Она сама, в лёгкой броне, пробует на тренировках новый вид оружия — и позже в день Зачистки поражает им разбегающихся в ужасе грешников. Тело отца, в тот же день повесившегося прямо в той же комнате, которое она упросила ангелов ей показать. И его теперь обезображенный Наташиными руками труп, который уже не восстановится. Как бы ни хотелось ангелу обратного, мысли, образы, воспоминания заполняли голову собой, превращаясь в абсолютно неразборчивую кашу. Разнородную, мерзкую, стройно занявшую место ранее терзавшей боли и навязчивого желания поиска своего убийцы. Облегчение. Отвращение. Отчаянное желание разреветься. Бессильная ярость сразу на всё — себя, непрошенные чувства, эту непонятно откуда взявшуюся небезразличность к судьбе грешников — к судьбе отца, которого она раннее терзала уже даже не ангельским ножом, а собственными руками, вырывала чужое нутро, вместе с желудком, лёгкими и сердцем, как если бы копалась в чужом теле, пытаясь понять, где же, где — где то, что даст ответ, почему он это сделал, почему он их убил, почемупочемупочему… Почему после всего, что натворил, он сейчас просто позволяет себе умирать, почему не останавливает, не сопротивляется?! Губы задрожали, вот-вот, ещё чуть-чуть — она и правда заплачет. Позорно, навзрыд не стесняясь никого, да здесь, в целом, особо и некого стесняться. Единственный свидетель и рта не откроет, а дом словно вместе со своим хозяином отчуждён от всех и всего. Никого. Здесь нет совсем-совсем никого. А значит и видеть ни подкашивающиеся ноги, ни рухнувшее на грязный пол тело, содрогающееся в беззвучных рыданиях, никто не может. Ладони прижались ко рту в бесполезной попытке подавить всхлипы, окончательно обессилевшая она рухнула на пол — колени обожгло болью. Она не помнила, что это за состояние, она не помнила, что нужно делать, она просто пыталась вдохнуть немного и не плакать. Она просто хотела, чтобы это прекратилось. Чтобы что-то в груди перестало разрывать еë на части. Что-то, похожее на совесть, вскрывшую гноящийся волдырь застарелой боли, что-то, что тяжестью навалилось на плечи и звенело в ушах одним-единственным вопросом, заданный непонятно кому — Наташе ли, уже точно и на совсем мёртвому ли отцу, самому Адаму, сёстрам, или Лют. Почему? Перед глазами лицо младшей экзорцистки, их сестрицы Вэгги, она словно воочию видела как её лицо искажается болью и не пониманием, как та не успевает задать этот самый вопрос и тут же кричит и задыхается, когда в драке ей вырывают глаз и крылья. Почему?.. Бьющаяся в истерической агонии Лют, столпившиеся вокруг сёстры, собственные руки. Руки, обагрённые кровью грешников, о которых напоминало впившееся клещами в сознание чувство вины, столько лет ранее не появлявшееся и словно наковальня резко навалившееся теперь. Почему?! Вот только никто, разумеется, ей не ответил. Секунды словно растягивались в минуты, минуты в часы, часы в дни и ещё-ещё-ещё, ей казалось, что эта пытка не закончится, что это — её ближайшая вечность. Грязный пол захудалого домишки в дали от дома и сестёр, в боли и полном ощущении своей беспомощности и удушающей внезапным чувством вины безысходности. Однако, сколько бы на самом деле ни прошло времени, рано или поздно чему угодно приходит конец. Наташа сидела, тяжело дышала и едва-едва понемногу приходила в себя после внезапной истерики. Кое-как заталкивала по-тихоньку тяжесть на душе поглубже, размазывая слёзы по лицу, прежде чем сообразила вытереть их хотя бы рукавом. Легче не было. Да и не до того ей должно быть сейчас — неизвестно сколько времени она так просидела бесполезно растрачивая время. Опять. Но двигаться было необходимо. И, в первую очередь, наконец-то подумать, что и как ей сейчас делать. Тяжко вздохнув, девушка стала с опорой на стену подниматься. После истерики немного пошатывало, кожу на лице от слёз и растираний пощипывало. Рассеянно отряхнула уже и так чистую куртку и по стенке пошла к выходу — ей физически было необходимо выбраться из этих стен, подумать где угодно, только не здесь, только не в этом доме. — Ф-фух… — подняла голову и лишь в очередной раз убедилась, что небо всё то же, красное, со своим алым светилом и далёкими отблесками Рая, окружённого крылами словно щитом. Воздух не был свежим в привычном понимании, но даже он был лучше замкнутой и тёмной чуть ли не лачужки, в которой повсюду были следы того человека, которого она звала отцом. Наташа отстранённо натянула капюшон обратно на голову, мысленно поставив себе пометку разобраться с трупом — и стоит ли разбираться в принципе именно сейчас. Но сначала нужен был наконец-то какой-то план. В голове впервые за все визиты в Ад была болезненная но такая блаженная ясность. Итак. Подумать. Ей срочно необходимо подумать. Где хотя бы приблизительно могла быть Вэгги после случившегося? — Если прикинуть, что место сбора было где-то в той стороне…

***

Вэгги вяло сдула налезшую на глаз чёлку и подтянула колени, обхватывая те руками и кладя голову. Здесь, в Раю, трава была наощупь и на вид приятной, а небо никогда по-настоящему не было темно — даже сейчас, в то время, в которое у смертных на Земле непроглядная чернота, разгоняемая только искусственным светом ламп и фонарей. Небо тёмно-синее, светлое, но отнюдь не так, как днём, усыпанное мириадами звёзд, поистине притягивало взгляд. Но в глазах самой экзорцистки до сих пор были только образы из кошмара, в ушах — предсмертные крики сестёр, и всё, что она могла придумать — это невидяще уставиться в пустоту, пытаясь сделать с этим тяжестью на душе хоть что-то. Вот уже где-то час. Рядом мягко зашуршала трава, едва-едва слышно, и то лишь потому, что хозяйка этих тихих, точно кошка крадётся, шагов, дала знать о своём присутствии. Вэгги не повернула голову, но словно воочию видела, как одна из её сестёр аккуратно поправляет юбку любимого платья и садится рядом, как дёрнулись ушки и заметался хвост, подметая собой нежную зелень. — Всё ещё видишь их? — Угу. И замолчала. Задушевно общаться с кем-либо Вэгги не хотелось, хотелось только чтобы на душе ничего не скребло и не горчило чувством вины. Девушка зажмурилась, уткнувшись головой в колени и крепче обняла себя. Смотреть на ещё один оживший кошмар на месте Элис ей тоже не хотелось. — Эй, Мотылёчек. В том нет твоей вины. — Я знаю. Вы все уже мне это говорили. В горле стоял такой ком, что Вэгги хотела замереть и не вдыхать или расплакаться, только бы это давящее чувство исчезло. Во рту пересохло, но девушка всё же заставила себя открыть рот и продолжить: — Но я всё равно не должна была туда лезть. Только не для того чтобы утолить своё любопытство. Я не должна была- — Вэгги. Доходчиво — Элис обычно звала её ласковым «Мотылёчек», но по имени — не часто. И обычно это значило, что старшая сделает или скажет что-то очень серьёзное и непростое. Зеленоглазая аккуратно подсела немного ближе, чтоб быть рядом, но не трогать лишний раз — она сама была очень тактильной, но всегда была осторожна с Вэгги, помня о её сложном отношении к прикосновениям и вторжению в личное пространство. — Вэгги, посмотри на меня. Пожалуйста. Элис на самом деле очень понимающая. И очень проницательная — иногда Вэгги казалось, что все её мысли для этой девушки как на ладони. И она, кажется, поняла, что Вэгги смотреть на неё страшно. Собеседница не торопит её, больше ничего не говорит, только сидит рядом, тихо давая ту поддержку, которую Вэгги готова принять, даже если она так и не посмотрит на неё. На душе ещё больше заскребли кошки, чувство вины стало грызть только сильнее. Вэгги заставила себя не слишком задумываться о том, что собралась сделать — вдохнула, открыла глаза, и наконец повернулась к собеседнице. Ничего. Ни белой, как саван, смирительной рубашки, ни расцарапанных глаз и горла, ни крови изо рта, ни ободранных в истерике волос. Только участливый взгляд изумрудных глаз и сестринская мягкость, здоровый румянец и любимое, подаренное одной из экзорцисток на день рождения, синее платье. — Уже не кажусь столь страшной? — спрашивает полушутя, едва-едва приподняв уголки губ в незаметной полуулыбке. Ободряя, но не наседая. И почему-то, пусть рёбра легко и неприятно продолжала сдавливать вина, пелена недавнего кошмара чуть ослабила свои тиски. Элис осторожно придвинулась поближе, безмолвно спрашивая разрешения протянутой рукой, которой так и не коснулась — и, получив в ответ кивок младшей экзорцистки, положила ладонь той на плечо. — Спасибо. Вэгги позволила себе даже чуть улыбнуться. Тяжесть на душе не исчезла по волшебству, но дышать словно стало немножко свободнее. Девушка глубоко вдохнула и выдохнула. Осторожно-нежное прикосновение ладони Элис было приятно тёплым. Семейным. — И всё же мне жаль. Нет, послушай до конца, пожалуйста, — Почти физически ощутив, что сестра снова собирается возразить, Вэгги поспешила этислова пресечь. — мне правда жаль. Я не должна была позволять своему любопытству пересекать эту черту, ваши жизни это не просто интересная история. Мне жаль, потому что теперь я знаю, почему такое так просто не рассказать, даже когда уже всё закончилось. И немного всё же дёрнулась от воспоминаний, устраиваясь поудобнее, но не спеша отталкивать руку сестры. Поддержка была приятна, прикосновения не ощущались враждебными, и помимо этого не хотелось снова отворачиваться спиной к тем, кто до сих пор проявлял к ней столько терпения и искреннее желание помочь, будто это именно рождённой в Раю Вэгги пришлось тяжелее, а не родившимся на Земле человеческим душам в их рядах. Зеленоглазая в свою очередь навострила кошачье ухо, услышав нечто позади. — Кажется, нас наконец-то нашли. — Девоньки, не помешаю, если подойду? — тут же зазвучал звонкий голос Наташи, стоило Элис договорить. Девушка посмотрела Вэгги в глаза с немым вопросом, на что та только кивнула в ответ. Почему-то, стоило появится Наташе, на душе стало теплее. Или скорее от понимания того, что сёстрам не всё равно и они рядом. Элис понятливо подвинулась, давая другой экзорцистке сесть рядом с младшей, сама стала устраиваться так, чтобы и к Вэгги остаться поближе, и Наташе нашлось место. Наташа была босая, в светлой ночной рубашке и своей наспех накинутой чёрно-зелёной куртке. В руках — большая голубая миска, наполненная доверху клубникой, которую Вэгги любила. Усевшись рядом с сёстрами, девушка поудобнее скрестила ноги, поставив прямо меж них миску и повернулась к Вэгги. — Нужно? — к Вэгги протянута открытая ладонь с ягодой. И не столько вопрос в еде, сколько в нужности Наташиного присутствия. Поддержки от неё. И прямо сейчас Вэгги хотелось быть не одной. — Да… Спасибо. — Девушка принимает клубнику и пробует. Не слишком сладкая клубника истекает соком и отдаёт кислинкой на языке. Вкусно. Наташа только радостно улыбается и чуть подвигает тару поближе, не забывая поедать клубнику самой и подавать ту заинтересованно полезшей в миску Элис. Та чуть ворчит, но для вида и по привычке. От угощения, конечно же, не отказываясь. — Вас там уже все обыскались, особенно наша главная наседка. Видели б вы, раскудахтался ещё как… — И ещё что-то говорит. Про Адама. Про сестёр, что отдыхали рядом и всё-таки заметили пропажу. Про то, какая вкусная клубника нашлась на общей кухне и что надо бы оттуда ночами таскать еду почаще. Элис, иногда такая чопорная и чересчур аккуратная смотрит с нарочитым недовольством на наташину ночную рубашку, на что та лишь как и всегда машет рукой со словами: — Ой, да ладно тебе, тут трава такая мягкая и чистая. И продолжает говорить-говорить-говорить. Хоть её голос и звонкий, говорит она негромко и совсем не мешает, а привкус клубники отдаёт вкусом чего-то, что отдаётся теплом на сердце и немного перехватывает дыхание, уже не от былого ужаса или стыда. Вэгги уже немного расслабила крылья, которыми себя обнимала, Наташа опёрлась руками позади себя на траву, подставляя лицо накатившему лёгкому ветерку, Элис рядом мирно затихла, слушая чужое щебетание, и обнимая младшую пусть и не руками, но слегка обхватив своим пушистым кошачьим хвостом. Вэгги не хотела беспокоить сестёр, только не так, но и облегчение, которое она испытала когда поняла, что сёстры не оставили её одну, было такой силы, что одну слезу девушка всё же сдержать не смогла. Только ещё немного посидеть тут, и можно возвращаться к остальным. Вэгги украдкой стирает слезу и прикрывает глаза… … И наконец-то просыпается. А затем вспоминает, что она была не дома, не в своём доме или общих спальнях на Небесах. Она была в Аду.