Моя уязвимость, моя человечность

Запомни меня таким, как сейчас - в разорванных джинсах, с разбитой губой, с ромашками в волосах, глотающим жадно плохой алкоголь, пускающим пыль в глаза.

Нагим заходящим в ночной океан, пугающим криком птиц, с десятками шрамов, царапин и ран, с укусами у ключиц.

Бесстрашным, отчаянным, смелым и злым, не знающим слова ''нет'', на толику грешным, на четверть святым, держащим в ладонях свет.

Джио Россо

Последние дни Кирана в Ардхалисе были похожи один на другой. Он целыми днями валялся на полу, крушил всё, что попадалось на глаза, поглощал алкоголь и рыдал. Он переломал половину мольбертов и изорвал сотни рисунков, десятки холстов. Пострадала большая часть мебели, посуды и полотен, но страшнее всего — его рассудок. Они с Лорен не расставались, да и сама ссора не была страшной. Страшным было другое: Киран давно уже внутри себя решил, что так будет правильно. Он продумал свой побег, и носил его под сердцем без малого месяц. Отвратительный месяц, когда они с Лорен отчаянно занимались сексом и почти не говорили. Его изводила паранойя и, как бы он ни старался держать поступающее безумие в себе, спустя месяц рыданий и регулярного вреда себе он перестал походить на человека. Он отчаянно цеплялся за мгновения рядом с Лорен и медленно сходил с ума. Потому что знал, что она, узнав о его планах, ни за что его не простит. Ведь никуда бежать он не собирался. Он собирался навечно остаться в своей мастерской. Нейтрализовать себя как угрозу — и тем самым спасти Лорен, которая могла бы пойти на дно вместе с ним. Это, впрочем, не такой уж плохой вариант! Он больше не будет задыхаться памятью о прошлом, не будет душить себя мыслями о будущем, об их будущем, которое теперь уже никогда не наступит. Но каким-то чудом он проснулся, замёрзший и жалкий, в собственной крови, в целом море ненависти и презрения к себе. В бреду он увидел Лорен, нависающую над его мёртвым телом. Выражение её глаз вспороло ему душу. Очнувшись, он изменил план. Простить предательство она сумеет. Простить самоубийство — никогда. Ни ему. Ни себе. Жить ему по-прежнему не хотелось, но он пообещал Богу, что будет жить. Ради неё. Для неё. Так состоялся его побег из Ардхалиса. Киран прихватил с собой пару-тройку приличных костюмов, забрал все отложенные деньги и собрал в папку самые сокровенные изображения Лорен. Невозможность забрать всё жгла душу. Долгое время он жил и дышал одной лишь местью. После на её смену пришла Лорен. Она была ему и Богом, и истиной, и самой нежной любовью. Он жил ради неё, жил ею. С годами ничего не изменилось: он так и не смог избавиться от привязанности, но постарался выжать из неё максимум — когда руки опускались, он думал о ней. Когда становилось совсем паршиво, остаточная память и игры фантазии давали ему силы идти дальше. И вот он, Киран Уайт. Килиан Лакруа. Новое имя и новая жизнь. Старый смысл, и напрочь истлевшие чувства. Единственное, что не утихало с годами — лишь поистине безжалостное ощущение вины. Он вернулся в Ардхалис, место, где родился и умер Киран Уайт, и в первую же очередь пошёл прогуляться по улочкам Грейчапел. Затем побывал близ ПУА, и заглянул в резиденцию Синклер. После возвращения в Ардхалис случилось то, чего он боялся больше всего — внутри начало зудить желанием увидеть её, посмотреть ей в глаза, коснуться и… Чего греха таить, он и вернулся–то лишь из-за неё. Он так и не перестал скучать, а его душа спустя столько лет всё ещё стремилась к ней. Но, находясь против кованых ворот в резиденцию, Кирану стало так зверски страшно, что она ни за что не простит его, что с ней за это время и вовсе могло произойти что-то плохое, а его не было рядом. И он решил постепенно начать снова здесь обживаться, обдумывая, каким образом лучше подступиться к Ней. Решил, что они любом случае поговорят. Рано или поздно. Скажет, что принадлежит ей, и она вольна делать с ним что угодно. Пусть задушит собственными руками — и этому Киран будет рад. А если она от него откажется... Что ж, об этом Киран предпочитал не думать. Потому что в этом случае у него не окажется ни единого смысла вновь открывать глаза. *** Киран был уверен, что стёр себя со страниц истории этого города навсегда, и все остальные подыграли ему — напуганные преступлениям Фиолетового Гиацинта, пожелавшие во что бы то ни стало забыть. Будто это могло смыть кровь с улиц. Но, вернувшись домой, он отчётливо ощущал, что что-то забыл. И при том не мог ответить себе на вопрос — что именно. Дело было не совсем в Лорен. Словно было что-то ещё. Он продолжал изо дня в день вставать с постели, делать привычный завтрак, приводить себя в порядок, прогуливаться мимо лебединого пруда по дороге на работу, а после неё тренироваться — и всё с комом в груди. Которому не мог ни дать название, ни объяснить его суть. Но беспрестанно чувствовал, и тот понемногу сводил с ума. Ему не доводилось прежде учить изобразительному искусству детей (лишь взрослых), но что-то неведомое потянуло его сюда. И ком словно бы стал увеличиваться, совершенно не давая дышать. А потом он, разгуливая по своему новому классу в первый день, наткнулся на взгляд двух огромных синих-синих топазов. И ком в груди очень болезненно дрогнул. Он долго не мог понять, в чём именно дело — девочка как девочка. На первый взгляд ничего особенного. Но, однако, чем больше он к ней присматривался, тем более нового и необычного в ней замечал. Она терпеть не могла постановочную живопись, и обожала динамику в работах. Была просто жутко своенравной, и частенько конфликтовала с учителями. Так она без зазрения совести оповестила учительницу истории искусств в том, что её предмет скучный. Рисуя при том очень живую, но очень несуразную карикатуру той самой бедной учительницы. Вместо полотен с кувшинами и яблоками она несколько раз рисовала чёрт знает что — людей, улицы города, свою маму. И в тот самый момент ком разросся в величину его тела. Он ринулся проверять журнал, и не прогадал. София Синклер. Дочь его Лорен. *** В их первую встречу Софи жутко его смутила. Это был его первый раз в новом качестве. В роли le maître pour enfants. Он нервничал, пускай и был вооружен до зубов. Был готов к уроку и к любому непредвиденному моменту, который тот мог принести. И всё равно поджилки у него дрожали. То, что он собирался учить детей Ардхалиса — тех же самых детей, что когда-то боялись спать по ночам из-за Фиолетового Гиацинта — было дикостью. Он и в самых смелых мечтах не мог себе представить, что станет учить их самому сокровенному, единственному, что умеет, и что выходит у него также естественно, как дыхание и ходьба. В первый свой день он предпочёл зайти в класс перед самым звонком на урок, тогда, когда все успеют занять свои места. И встретила его целая толпа растерянных детских взглядов. — Bonjour, les enfants, — Киран широко и, как умел, по-доброму улыбнулся, отвесив некое подобие поклона. — Меня зовут Килиан Лакруа, я ваш новый учитель по классическому рисунку. Мне очень приятно со всеми вами познакомиться. Он сорвал простынь с композиции — причудливой, геометрической формы графин и несколько цветов, напоминающих по форме очень миниатюрные лилии нежно-бежевого цвета. Сперва Киран разобрал для класса композицию. Затем каждый приступил к своему холсту — а учитель принялся разгуливать вдоль рядов и подсказывать, что можно добавить, что убрать, а где линия должна идти иначе. Его задача была более чем простой. Весь этот урок был им зазубрен и отточен до идеала от первого и до последнего слова. Однако пока взгляды всех детей были поминутно обращены то на композицию, то на холсты, одна ученица продолжала подолгу смотреть на него. Заметил он это, само собой, не сразу. Какое-то время просто наблюдал за ней, и всё же решил осторожно уточнить. — Тебе нужна помощь? Ответом стало отрицательное мотание головы. Девочка смущённо улыбнулась, и поспешила отвернуться. — Нет. Спасибо, мистер Лакруа. Киран всё же решил подойти к ней и взглянуть на рисунок. И какого же было его удивление, когда он увидел... — Это ведь!.. — от неожиданности он повысил тон, и тут же заговорил тише. — Это ведь совсем не композиция... Нечто в голове щёлкнуло, и он вспомнил то, о чём его предупреждала его коллега. Об особенной девочке. — Ты София, я прав? Девочка кивнула, поджав губы. На учителя она не смотрела: была слишком увлечена рисунком. — Что ты рисуешь, petite ami? — Вас, учитель, — призналась она. — Похоже? — Да, более чем... И Киран ничуть не преувеличивал: рисунку не доставало техники и практики, детская рука не была достаточно уверенной, но о чём вообще речь! Девочке лет 7 от силы, а она нарисовала весьма сносный портрет. Киран присел, чтобы быть с Софией на одном уровне, и тихонечко, шёпотом спросил: — Скажи, petite ami... Почему ты решила нарисовать именно меня? — Вы сразу понравились мне... — ответила она смущённо. — И вы красивый. Чудная же... Но Киран соврал бы себе, если бы признал, что девочка ему не нравится. Она очаровательна, и определённо талантлива. Линии прерывистые, но чёткие — хорошие данные, которым пока всего-навсего не хватает школы. Но было кое-что ещё, что он никак не мог взять толк — ощущение в груди, в голове, на кончиках пальцев. Словно бы, всякий раз, как он смотрел в эти огромные синие глаза, ком в его теле начинал ныть и нарывать. Однако он решил попросту проигнорировать его. И до самого конца урока постарался больше не приближаться к девочке. А когда интерес брал верх — смотрел на холст из-за её спины. У неё в самом деле получалось более чем сносно. *** Однако, долго этому продолжаться было не суждено. Вскоре «девочка» стала для него Софией. Старательной ученицей, и самой настоящей любимицей. Маленькая ложь при устройстве на работу избавила Килиана Лакруа, так называемого француза, плохо знающего английский, от большей части бумажной работы. Он бессовестно соврал тогда, и продолжал напропалую врать в дальнейшем, скидывая бумажную работу на коллег и счастливо уделяя всё своё внимание рисунку и детям. В то время, как другие учителя занимались организационной работой, Киран проводил время поистине увлекательно. Вёл уроки и мастерклассы, а в свободное время очень, очень много рисовал — для удовольствия и по велению сердца. Сколько душе угодно. Рисовал он, при том, преимущественно её. Или скорее то, что осталось от памяти о ней. То, что не успели выкрасть из сокровищницы его воспоминаний годы разлуки. Он предпочитал писать её тогда, когда никого не было рядом — у себя дома, в полутьме, и одна лишь горечь потери была ему свидетелем. Изредка он мог прикорнуть за столом в собственной каморке в школе, и наскоро набросать карандашом родные черты. Слишком грубо, слишком быстро. Как большая часть их встреч — пускай быть с ней таким он ненавидел. Таких женщин, как она, позволительно исследовать лишь неспешно. Медленно, чувственно, так, чтобы лилия раскрылась полностью, наконец позабыв обо всём том, что терзает сердце. Боже, как же он скучал по ней. Теперь он был готов одни лишь рыжие локоны целовать часами. Мыслить о веснушчатой коже — о белоснежной шее, о нежных, острых плечах — он не смел. Он изображал её разной. Печальной. Довольной. Изнеженной, словно кошка, растянувшаяся на солнышке. Угрюмой. Разочарованной — какой она была почти всегда. Увлечённой делом. В форме, платье, совершенно нагой. Мысли частенько уводили его так безнадёжно далеко, что он мог обнаружить себя тешащим собственную вековую неудовлетворённость, глотая скорбь и противную горечь. Ему чертовски её не хватало. По-правде говоря, так сильно, что он научился скучать и по тому, что поначалу в ней откровенно не любил. По невыносмому характеру. По ослиному терпению. По её безрассудству. По ней, злой, колючей, любимой, его... И, разумеется, она ему снилась. Просто безжалостно часто. Но посреди всей скорби и баловства ему в самом деле удалось завести маленького друга. *** — Почему тебе так не нравятся композиции? София отвлеклась от рисования и удивлённо захлопала глазами. — Потому что они скучные. Фигуры стоят себе неподвижно, и ничего не делают. Ску-ко-та. — Но ведь рисовать людей сложно... — Киран беспомощно развёл руками.— Разве ты не расстраиваешься, когда получается непохоже? — Расстраиваюсь, — Софи печально улыбнулась, но грусть быстро покинула складку губ. — Но потом я показываю рисунок Люси, и она подолгу хвалит меня, — голос понизился до шёпота. — И даже угощает печеньем перед обедом. — А как же твои родители? — У меня есть только мама. А ещё дедушки. Но все они очень редко бывают свободны. Киран выстрелил наугад и попал в цель — несмотря на то, что она не было одна, одинокой чувствовала себя часто. — Вот как... — Киран поднялся. — Что ж, в таком случае, не против иногда показывать свои рисунки мне? Что-то подсказывает мне, что я прекрасно справлюсь с похвалой, — окончание фразы оказалось поистине заговорщическим шёпотом. — И печеньем я тебя тоже смогу угостить. Он ярко-ярко ей улыбнулся, и Софи отразила ту улыбку, словно зеркало. У Кирана кольнуло в груди. — Учитель, а почему, когда вы разговариваете со мной, вы не говорите по-французски? — О... А... Смутившись, мистер Лакруа ретировался по первому же наметившемуся поводу — в просьбе подойти подняла руку другая ученица. Софи же всего-навсего рассмеялась, вернувшись к работе. Стыдно признать, но Киран в самом деле привязался к этой девочке. Добрую половину занятия он мог провести около её мольберта, болтая с ней обо всём. Многие её мысли были очень зрелыми для её юных лет. А сама она была живой и светлой, такой хорошей, что Киран страшно завидовал её родителям. И, глядя на неё, он все чаще задумывался о том, что узнает самого себя. В разных, не связанных друг с другом мелочах — в том, как эти огромные синие глаза видели мир. В том, как яростно она не любила слушаться кого-либо, но становилась ласковой и послушной, если общаться с ней на равных. И она была тихой, достаточно замкнутой. Ни с кем из класса Софии так и не удалось подружиться. Занятий с ней он стал ждать с нетерпением. Все остальные дети, по-своему талантливые, по-своему чудесные, померкли. И это, само собой, было большой ошибкой. Потому что чутье подсказывало очень плохие вещи. И это ощущение лишь росло по мере того, как разговоры с этой девочкой согревали его сердце. Он знал, что такая симпатия не рождается просто так. И неясные ему причины пугали. В один момент стало ещё страшнее — просто нестерпимо. Тогда Киран решил нарочно игнорировать её, уделяя девочке ровно столько внимания, сколько давал остальным. Во взгляде, которым София провожала его, слоняющего по классу от мольберта к мольберту, была едва не обида. Присев рядом с ней, как он это делал всегда, он широко улыбнулся, а потом... Потом его сердце остановилось. София снова рисовала портрет. Вот только на этот раз образ на бумаге был женским — точёные аристократические черты не могло испортить перо даже самого юного художника. Тонкие, поджатые губы. Лисий взгляд. Тёмно-рыжие волосы. Женщина была поразительно похожа на Лорен. На его Лорен, которая снится ему каждую ночь, которая не выходит из головы ни на мгновение. Киран не знал, сколько времени он простоял вот так, тупо пялясь на рисунок. Он побледнел, а лицо исказила гримаса боли. — Мистер Лакруа, что с вами? — девочка неуютно заёрзала. — Рисунок не очень?.. Он кое-как сумел совладать с собой. Позорище. — Нет, что ты, petite ami, рисунок замечательный. Вот только подправить пару штрихов, — он осторожно указал пальцем, так, чтобы не смазать карандаш. — И здесь, — он провёл в воздухе линию от угла губ до виска. — Скула уходит чуть правее. Софи, кто эта прекрасная девушка? — Это моя мама, — Софи просияла. — Правда же она красивая? У Кирана пересохло в горле. — Qui, qui, petite ami. И он позорно сбежал. До самого конца занятия Киран не рисковал приближаться ни к Софи, ни к её мольберту. А после занятия сломя голову рванул в преподавательскую. К его счастью, помещение оказалось пустым. Он наскоро отрыл в стопке папок нужную — с журналом за этот семестр. Нашёл нужный класс и нужное имя. Чёртова папка выпала у него из рук. Да. Это в самом деле была его Лорен. Но страшное и необъяснимое на том не заканчивалось. Среди папок-вкладышей отрыл её личное дело. София Синклер родилась спустя без малого девять месяцев после их расставания. На деревянных ногах Киран подошёл к зеркалу. Папка грохнулась об пол, а его сердце протяжно, мучительно заныло. Он зажмурился. Проморгался. Не помогло. А затем пристально уставился на собственное отражение. У неё его глаза. Его непослушные волосы. Её улыбка и её бледная кожа. Интересно, а она тоже каждый март покрывается веснушками? Также тяжело встаёт по утрам, как её мама? Обожает панкейки? Как он не замечал раньше? Она похожа на него как две капли воды. Она его дочь. Киран опустился на пол, закрыл лицо руками, и зарыдал. Если бы он только знал, что Лорен беременна... Что носит под грудью маленькое чудо, наследие их любви... Он бы сделал что угодно, преодолел бы любые невзгоды, в лепёшку бы расшибся, но не отпустил её. Все эти годы он был так беспросветно, бессовестно глуп! Он тешил себя мыслями о том, что без него ей станет легче. Что он — обуза и помеха её счастью. Но ведь поделом, даже если это и было так! Он был обязан быть рядом с ней всё это время, оберегать её и их малышку, хранить их обеих от всех невзгод и быть лучшим в мире мужем и отцом. Он потерял столькое... И столькое упустил. Киран не знал, как ему простить себя. И уж подавно не верил, что Лорен сумеет его простить. Придя после работы домой, он, как в старые добрые, напился, и стал крушить всё подряд, рыдая и расшибая колени с локтями в пустых молитвах. Он ненавидел себя. Больше всего на свете ему захотелось чтобы тогда, лёжа в ванной восемь чёртовых лет назад, он не проснулся.