Моя уязвимость, моя человечность

Танцующий на лезвии клинка,

поющий на забытых языках,

ты незаметно в плоть мою врастаешь

и вытравляешь всё, что до тебя

— и там, где о минувшем не скорбят,

я остаюсь разбитая, пустая.

— Ёсими

Битые сорок секунд Лорен не могла по-человечески проморгаться. Взгляд продолжал предательски и вшиво мутниться, размываться, биться осколками и расползаться трещинами, не давая отпустить это мерзкое чувство абсолютной беспомощности. Она не может дышать. Она не может просто сморгнуть эту боль, засунув подальше, и у неё не получается забыться, живьём похоронив себя в завалах работы, даже на вечер. Потому что он… Он не похож на всю ту боль, что ей приходилось выносить прежде. Он живёт прямо внутри неё — потому что однажды выгрыз себе дорогу к её сердцу сквозь плоть. Он вынул сердце из её груди, и занял его место, и с тех пор продолжал изо дня в день биться в ней неуёмной агонией, сжиматься и болеть. Больше всего на свете Лорен ненавидела просыпаться. Практически каждую ночь ей снился он — синие-синие глаза и кудри цвета ночного неба. Росчерки шрамов на загорелой коже, святость прикосновений, омывающих её от горя и скорби. Раз за разом она просыпается и не может открыть глаза от высохших на ресницах слёз — а во снах его руки баюкают её и просят остаться. Побыть с ним ещё хоть чуть-чуть. Слиться с ним воедино, и Лорен, признаться, желает того больше всего на свете. Она открывает глаза, и старательно избегает смотреть на противоположный край постели — вид светло-розовых волос сделает ещё хуже. Они с Беллой, в общем-то, давно уже привыкли. Спать — только спина к спине. Секс — с чужим лицом под яростно сомкнутыми веками. Порой, конечно, становилось совсем невыносимо, но стерпеть можно что угодно, и друг друга они терпели точно также. В каком-то смысле им даже повезло найти друг друга: им никогда и ни за что не суждено полюбить друг друга, уж слишком они напоминают тех самых. Им никогда не суждено оставить прошлое в прошлом, а скорбеть и выживать вместе оказалось легче. Самую малость, правда, но легче. Они искренне ненавидели друг друга — запах кожи, стоны, тот трепет от единения, что должен быть свят, но никогда не станет таковым. Каждую ночь чувствовать его руки на себе, тонуть в лазури глаз, в удовольствии подкатывающихся, когда он плавно входит в неё, и они наконец, наконец, спустя моря горя и океаны страданий становятся единым целым. И ничего больше не нужно, ничего… Лорен разминала об пол ступни, попутно собирая волосы в гладкий хвост. Быстрый взгляд в зеркало, наспех вправленный в жилетку галстук. Тихая поступь изрезает комнату. В спешке сборов, пожалуй, меньше всего хотелось разбудить Беллу — они обе стараются поменьше разговаривать наутро и ускользать друг от друга тенями. Незаметно. Не прощаясь. Однако порой… — А что, поцелуя на прощание не будет? Боже, что за дикари тебя воспитывали… Лорен сглотнула, сжав дверную ручку до хруста. Обернулась, по-прежнему стараясь не смотреть в сторону постели. — Не хотела тебя будить. Ты так сладко спала. — Совсем не умеешь врать. Интересно, а с ней она тоже была такой? Кошкой, вечно царапающейся, даже когда стараешься её приласкать за ушком. Коброй, способной в считанные секунды впрыснуть в кровь яд, но лишь извивающейся кругом шеи, исплясывая на голых нервах. Она — дьявол. Самый настоящий. Она отвратительна, и в том прекрасна, но это не история Лорен. — Мне пора на работу, — коротко подметила она, бросив взгляд на наручные часы. В фургоне Беллы не было, нет и никогда не будет часов. — Давай, сбегай. Можно подумать, тебе станет легче. Она горько смеётся, и у Лорен сжимается сердце. — Хорошего дня, милая, — произносит Лорен, прежде чем щёлкнуть замком. Не в духе. Не сказать, что это редкость, но Белла, всё же, не всегда такая. Лет восемь назад Лорен ушла бы, поклявшись, что больше не вернется. Однако время иссушило её всю, и страсть, и жизнь в ней, и жажду бороться. Тянущее ощущение оставленности изводило её уже много лет, а Белла самую малость напоминала его, разве что была во сто крат озлобленнее и резче. Она никогда не позволяла себе той надрывной нежности, на которую был способен он. Она никогда не сможет забыть их первую встречу. Первый взгляд. Впервые приставленное к её шее лезвие. Впервые сомкнувшуюся на шее ладонь. Первый танец, жар ладони на обнажённой спине, ползущий по всему нутру, словно она одним огромным глотком осушила рюмку рома. Его губы на коже. Везде — шея, мочка уха, чувствительное местечко под лопаткой, внутренняя сторона бедра. Самая настоящая пытка. Осознание собственных чувств настигло её слишком поздно, тогда, когда шанса у них уже не было. Он давно уже привык, и его чувства были, ни больше ни меньше, белым шумом. Больно, но так обыденно, что сил обращать внимание уже нет. Для неё же эти чувства стали самой настоящей агонией. Её бросило в адовое пекло, и она варилась в котле собственной боли так мучительно долго, что в конце концов остались одни кости. От девочки, страстно желавшей жить — ничего. Даже слабой, едва различимой тени. Она становилась похожа на себя прежнюю разве что когда с головой уходила в работу. Тогда давали знать о себе и рвение, и страсть. И стремление во что бы то ни стало достичь, найти, узнать. Потому работа давалась ей несравнимо легче всего остального. Рука соскользнула с мокрой от дождя кнопки дверного звонка, и Лорен случайно позвонила дважды. Скрипнув, дверь отворилась почти сразу же, и Лорен по привычке зажмурилась, зная, что последует следом. — Лорен, снова без зонта! Аааагхх... Не переставая ругаться, Ким торопливо втянула её внутрь и принялась колотить. — Однажды ты подхватишь менингит, и у тебя сгниют уши! Ну сколько можно! Лорен сникает, принимая самый виноватый вид из возможных. Но желание улыбнуться и кинуться обнимать Ким зреет в самой сути сердца — она страшно соскучилась. — Прости, мам. Я больше так не буду, мам. — Ты говоришь так каждый раз, — Ким дуется, но не выдерживает. Тут же сдирает с лица кислую мину, и тянется обнять подругу, утаскивая её вглубь дома. — Давай-ка поскорее согреем тебя, — легонько растирая руки поверх влажной ткани. Соф как раз ест сейча... — Я бы с удовольствием, правда, но нам нужно идти. Прямо сейчас. У Софи совсем скоро урок рисования, — во взгляде плещется сожаление. — Да и мне стыдно... Я так часто оставляю Софию у вас... — Брось это! — строжится Ким. Но стёкла во взгляде больно вгрызаются в грудь: ей и говорить не нужно, она понимает без слов. — Знаешь же, нам это в радость. Ким бросает короткий взгляд на сплетение рук на собственном животе, и неловко улыбается Лорен. Ким и Уилл стали бы прекрасными родителями, и порой, глядя на них рядом с дочерью, она не могла перестать думать о том, насколько несправедлива жизнь. Для их семьи рождение ребенка — недостающий пазл. А для неё появление Софии после предательства Кирана было равнозначно убийству. Она никогда не хотела быть матерью, да и, к тому же, ей это совершенно не подходило. Лорен была резка, строга, совершенно нетерпелива. Годы скорби её изменили, а Софи со временем стала спасением. Теперь она не готова была променять своё материнство ни на что иное. Лорен и Ким пришлось натянуть улыбки, прежде чем они вошли в столовую. Взглядам предстало ужасно забавное зрелище: Уилл пытался накормить Софию. — Ну, давай, ещё хотя бы одну ложку, — мягко, нежно и вежливо. До невозможности терпеливо. Боже, и сколько они уже сидят так? — Я не хочу больше, — упрямо бормотала София. — Больше? Ты и половины не съела! — светлые брови взметнулись ко лбу, а рот округлился. И девушки, подсматривающие за этими двумя, не сдержались и захихикали. — Видел бы ты своё лицо, — загоготала Ким, и тогда Уилл состроил ещё более недовольную мину. Она едва не укатилась на пол, засмеявшись ещё задорнее, но поспешила подойти к мужу. Обняла его и чмокнула в голову, чтобы в самом деле не обиделся. Они всегда, сколько Лорен себя помнила, были такими. В их доме звучит смех, пахнет выпечкой и любовью. Здесь её собственное несчастье ускользает сквозь пальцы. Впрочем, лишь до тех пор, пока она не окажется наедине с собой. — Софи, детка, нам пора, — Лорен подошла к столу, опустив ладонь на плечо дочери. Та тут же принялась сползать со стула, но Лорен её остановила. — Что нужно сказать дяде Уиллу? Девочка встала рядом с мамой и очаровательно ему улыбнулась. — Дядя Уилл, спасибо большое, было очень вкусно, — слишком сладко. У себя в мыслях Лорен печально отметила, что подлизываться она умела также хорошо, как её отец. — Но ты же... — Уильям развёл руками, но шарм маленькой негодяйки сделал своё дело, он растерялся и сдался. — А-ай, ладно. Не за что, Софи. Девочка издала очень-очень хитрое «хи-хи» и, взяв маму за руку, послушно пошла с ней к выходу. На прощание они обе обняли «тётю Ким» и «дядю Уилла», пообещав заскочить в гости на следующих выходных. — Ты точно не голодна? — шепнула ей Лорен сразу же, как только дверь за их спинами захлопнулась. Такое поведение не было необычным, София, как и Лорен в своё время, частенько воротила нос от еды. Впрочем, чего греха таить, Лорен и по сей день порой так делала. — Не-а, — девочка уверенно замотала головой. И тут же она тихонько, так, чтобы только мама услышала, призналась. — Я стащила булочку перед обедом. Лорен устало вздохнула, но губы сами собой расплылись в улыбке. Ну в самом же деле, маленькая негодяйка! Самая настоящая. — И Уилл ни о чём не узнал? — Лорен покосилась на дочь, улыбающуюся, словно наевшийся сметаны кот. Боже, как же она похожа на него. Просто невозможно. — Не-а, — и лазурь в обрамление пушистых отцовских ресниц тут же обратилась к маме. — Ты же не расскажешь ему, мамочка? Лорен сделала вид, что крепко задумалась, протягивая тихое «хм-м-м». — Ну маа-а-а-ма-а-а-а. Софи рассмеялась, дёргая маму за руку. А та не выдержала — широко ей улыбнулась и легонько ткнула пальцем в кончик носа. — Не расскажу. Но в следующий раз не расстраивай дядю Уилла. Представляешь себе, как он старался, когда варил для тебя кашу? — Но она была с комочками, — вздохнула та. Лорен спрятала улыбку за поворотом головы. — Тётя Ким говорила, что ты ей все уши протрещала каким-то новым учителем, — Лорен помнила, что у Софи сменился учитель рисования, но особого значения она тому не придала. Помнила только, что тот был иностранцем, и приехал в Ардхалис совсем недавно. — Расскажешь? Софи тут же заметно оживилась. — Он приехал из Франции. Молодой и очень талантливый. О нём говорит вся школа... — И здесь она замялась, неловко опуская глаза в пол. — Он очень добрый, и очень-очень мне нравится. А ещё он похвалил меня... Несколько раз... О-о-о-о, понятно, — внутренне рессмеялась Лорен. — И наверняка очень красивый, да? — София уж очень подозрительно зарделась. Лорен, по правде говоря, уже слишком давно привыкла пропускать всех встречаемых людей мимо себя, но София впервые отзывалась о ком-либо с таким почти щенячьим восторгом. Это было любопытно. — Я бы хотела на него посмотреть. Покажешь мне своего чудо-учителя, солнышко? — Хм-м-м, — девочка задумалась, но почти мгновенно созналась, засияв. — Покажу. — И добавила чуть смущённее. — Он точно тебе понравится. Он всем нравится. Это вряд ли, — Лорен предпочла не произносить этого вслух. И украдкой бросила взгляд на дочь. Боже, до чего же легче было бы, не будь она так на него похожа. *** Правда встреча так и не произошла — когда Лорен и София добрались до школы, и девочка открыла дверь чтобы войти в класс, учителя на месте не было. — Опаздывает? — предположила Лорен. — Странно, — пробормотала София растерянно. — Он никогда не опаздывал раньше. И всегда встречал нас на входе в класс. Лорен оглянулась, стараясь выцепить среди толпы учеников в коридоре взрослую мужскую фигуру. — Как он выглядит? София растерялась. По-правде говоря, она знала, как тот выглядит, наизусть. Но смутилась, потому что спрашивала мама. — Высокий, волосы чёрные. И глаза голубые. У Лорен всё внутри заледенело. Чёрные волосы, голубые глаза. В тот же момент к ним подошла учительница, коротко объяснившись, что мистер Лакруа заболел, и она заменит его сегодня. Лорен выдохнула. И тут же сморщилась, противная себе. *** Мужчина нервно поправлял галстук, прилаживая складки, убирая ткань под края жилета. Острый блеск солнечного света запутался в цепочке на очках — подумать только, он в самом деле вновь вернулся к этой паршивой, совершенно глупой игре в переодевания. Впрочем, память о тех временах была и кислой, и сладкой, и по-настоящему горькой. Как шоколад. Как чёрный кофе, который она когда-то пила литрами. Как вся её суть, жёсткая, словно сталь, но хрупкая, как бомба, готовая взорваться и разорвать всё вокруг в любой момент. Такой она навсегда запомнилась ему, и такой её он любил все эти годы — его рыжеволосое безумие с глазами цвета расплавленного золота. И порой он так кошмарно скучал по тому, как солнце играло в её волосах, как подсвечивало радужки глаз, что тянуло выть. Потому что время совсем истёрло память о ней. Не помогали даже рисунки; он ведь так и не запечатлел её по-настоящему, на холсте. Лишь мимолётно, обрывочно, скомканно, украдкой, словно обрывочный, смазанный поцелуй. В дверь постучали. Следом же в приоткрытую створку просунула голову его коллега, ведущая занятия у параллельного класса. — Мистер Лакруа, София пришла. Он бросил короткий взгляд на часы — до занятия добрые тридцать минут. Как всегда рано. Он наскоро пригладил вьющийсе буйными кудрями волосы, и потуже затянул на затылке неизменно белоснежный бант. — Qui, qui, mon ami. Я буду через несколько минут. В ответ на то девушка лишь тихонько хихикнула, затворяя за собой дверь, и упираясь в неё спиной. Мужчина постарался не обращать на неё внимания, быстро проверяя этюдник на полноту содержимого. Комплект карандашей для себя и учеников, у которых тех не окажется, холсты, тряпки и миниатюрная папка с рисунками, которую он никогда не достаёт в классе, но носит с собой всюду, как самое дорогое сердцу. Взгляд девушки был осязаемым, а воздух в его каморке становился всё тяжелее и тяжелее. Неприятное чувство. Мужчина поспешил к выходу, но Элиза преградила ему путь. — Мистер Лакруа, вы знакомы с мамой Софии? — тон был приторным, она тянула время. — Я слышала, она детектив. А её дядя — шеф полиции. Мужчина стоял в добрых трех шагах от девушки, перекрывающей путь к свободе. А ощущение было такое, словно его тело было прижато к стене. Раздражение подкатывало к горлу, но он старался не показывать того. — Oh, C'est vrai? Mon ami, — он как мог ласково потрепал девушку по плечу, и осторожно отодвинул её от выхода. — Мне нужно идти. Sophie ждёт меня. В момент, когда мужчина уже почти выскользнул из кабинета, Элиза перехватила его руку. — Будь осторожен, — искреннее пожелала ему она. — Сегодня её привела мама. Она довольно таки... Своеобразная женщина. Строгая, что ли. И она ненавидит мужчин. Удачи, — подытожила она неловко. — Oh, — мужчина пожевал собственные губы. — Mon ami, быть может, тогда ты встретишь их вместо меня? Признаться, боюсь, я в самом деле не понравлюсь Madame... — Мадемуазель, если быть точнее. Она не замужем. А сплетни всё вьются, — внутренне оскалился он. — Хорошо, мой дорогой, — пробормотала Элиза елейно, подбираясь ближе и кладя ему ладони на грудь. Бережно, почти невинно пригладила жилет. — Я умею быть благодарной, — дыхание обожгло ему шею. А Кирану подумалось, что его едва не изнасиловали. Но просьбу девушка всё же выполнила.