По струнам

Йере довольно усмехается, когда видит полные шока и недоверия глаза Марко. Только ради этого и стоило выкупать виллу на пару дней. Зато здесь точно не будет ничего лишнего — только они вдвоём и море. И коты. Он заезжает на территорию, заранее предупредив, чтобы никто из персонала даже и не думал появляться: Йере планирует провести время только с Марко. Придётся, конечно, делить его с недовольными котами, но он может выдержать суровый взгляд Гертруды. Йере берёт в руки пакет с продуктами и переноску со стеснительной Бранкой, подумав, что с остальными лучше справится Марко.  — Я так и планирую делать ничего, — заверяет Йере, открывая ключами дверь в дом. Марко плетётся за ним, всё ещё шокированный. — Расставляем кошачьи удобства, бежим на пляж и деградируем, — инструктирует, вызволяя Бранку из плена этой ужасной переноски. Та сначала не выходит — принюхивается, а после осторожно крадётся из своего убежища. Йере решает, что она освоится сама, и уходит обратно к машине, чтобы забрать оставшиеся вещи. Марко стоит, не зная, куда себя деть: растерянно выпускает Бигги и Гертруду и просто стоит посреди дома. — Возьми для моря вещи, тут есть. И вино не забудь! Хочется поскорее снять эту противную футболку, почувствовать на себе солнечные поцелуи, которые останутся на коже красивым загаром. Йере чуть ли не буквально бежит, хватает всё, что есть в машине, боясь не донести до дома, но возвращаться второй раз он не собирается.  — Хорошо, — тянет Марко задумчиво в спину убегающему Йере, всё ещё в лёгком смятении оглядывая дом.  Он долго сопротивлялся, когда Йере озвучил мысль про виллу. В самом деле, от его дома до моря всего пятнадцать минут на машине, к чему такие траты? Но тот упёрся, убеждая, что хочет пожить прямо на берегу, пить вино, любуясь закатами, и не мотаться каждый раз туда-обратно. Марко сдался. В конце концов, он просто был рад, что Йере полностью восстановился, причём даже не под конец отпуска, как сам предполагал — тому потребовалось всего шесть дней ленивого ничегонеделания лёжа в обнимку, чтобы сейчас снова сиять, фонтанировать идеями и тащить за собой Марко. А он и рад поддержать любую его идею, лишь бы Йере дальше так ярко улыбался.  Поначалу, правда, Марко грешным делом подумал, что Йере просто не понравилось у него дома, и именно поэтому он задумался о временном переезде. Но тот, как всегда посмотрев чуть снисходительно, но невероятно нежно, убедил, что от дома он остался в полном восторге, просто хочет, чтобы этот отпуск стал именно отпуском для них двоих: со сменой обстановки, видом из окна на морскую гладь, шумом волн, криком чаек и солёным тёплым воздухом. Марко как всегда ему поверил. А когда озвучил опасения насчёт котов, которых не с кем было оставить, потому что вся родня и друзья в разъездах, Йере безапелляционно велел паковать их в переноски.  Нет, Марко, кажется, никогда не привыкнет к тому, с какой заботой и пониманием Йере относится к нему. И вновь мысленно благодарит Бога, Вселенную и все другие высшие силы, которые послали ему этого невероятного человека. Всё ещё не понимает, чем заслужил такое счастье, но благодарит каждый день.  Отмерев, он быстро расставляет все необходимые для котов атрибуты, гладит опасливо обнюхивающего новую локацию Бигги и берётся уже за человеческие вещи. Достаёт из рюкзака плавки с рубашкой, идёт переодеваться, не с первого раза найдя ванную — вилла оказывается огромной, и Марко, привыкший к небольшим пространствам, теряется. Решив, что остальное они разберут потом, он возвращается в холл, чтобы запихнуть еду одним комом в холодильник. Вынимает только необходимое для импровизированного пляжного пикника: снеки и бутылку вина. Роется в шкафчиках в поисках бокалов и цепляет два, пока не понимая, как донести их в сохранности.  Именно в этот момент в дом возвращается Йере, который загрузил себя сумками по самую макушку, едва удерживает всё в руках и с трудом переставляет ноги. Марко, усмехнувшись его нетерпению, спешит на помощь.  — Ну ты даёшь, — улыбается он. — Никуда же это всё не денется, можно было сходить ещё раз.  Йере вместо ответа лишь смотрит на него, скептически приподняв бровь. Марко коротко прыскает.  — Ладно-ладно, понял, неугомонный ты мой, — чмокает в щёку и скидывает сумки к остальным, достав два полотенца. — Все нужные вещи собрал, так что переодевайся и идём.  После дороги, хоть и не особо долгой, действительно хочется размяться и освежиться, занырнув в море с головой.  Йере кидает все вещи, не особо задумываясь над тем, куда именно. Роется в своей сумке, пытаясь отыскать плавки и рубашку, но они оказываются на самом дне. Когда ткань чуть ли не рвётся, Йере матерится во весь голос. Ему не терпится снять с себя футболку и шорты, развалиться на шезлонге и кошмарить Марко. Пока ещё не знает, чем: может, всякими пошлостями, может, киданием того в воду, а может — своими поцелуями. Может вообще всем и сразу. Он подумает над этим потом.  За окном простирается море до горизонта. Йере зависает с вещами в руках: не может отвести взгляда от этого вида. На секунду кажется, что он уже там — чувствует брызги солёной воды на своём лице, хохот Марко в макушку и тёплый балканский ветер. Он встряхивает головой, раздеваясь прямо здесь. Хватит ждать, нужно цеплять Марко и бежать, бежать, бежать. Прямиком до берега. Он надевает плавки и кружевную рубашку. Не раздумывая ни минуты больше, хватает Марко за запястье и пулей выбегает из дома. Тот что-то бормочет, но Йере продолжает его тянуть до тех пор, пока они не оказываются у самой кромки берега, когда вода соединяется с песком. Море легко касается пальцев ног своими прохладными приливами, и Йере кажется, что те с ним заигрывают: то приходят, то уходят. Он не решается ступить дальше — в этом кокетстве и кроется вся прелесть, особенно в первые минуты. Ты знаешь, что уже приехал и вот-вот окунёшься, но продлеваешь этот момент до крайности. Когда предвкушение достигает своего пика и то, к чему ты стремился долгое время, прямо перед тобой, буквально у твоих ног.  Йере держит Марко за руку, собирает все свои чувства в кучу и снова бежит счастливым щенком прямо к солнечному горизонту. Марко спотыкается где-то в самом начале. Йере бросает на него беспокойный взгляд, но увидев, что с ним всё в порядке, летит дальше. Даже не бежит — сейчас он морская птица, прилетевшая обратно в свои края. В самом море нет ничего нового, но в эту секунду его посещает удивительное чувство дома. Обуреваемый всеми этими эмоциями, Йере, скинув рубашку, ныряет. Море поглощает его, растворяет в себе вместе со всеми тревогами и недовольствами, разочарованиями и усталостью. Марко поднимает небрежно брошенную прямо на песок рубашку и аккуратно отряхивает её. Смотрит вслед резвящемуся Йере и на секунду застывает, любуясь. Тот настолько искренен в своём восторге, что Марко невольно улыбается во весь рот, поглаживая кончиками пальцев белоснежное кружево. Отмирает, когда слышит в свою сторону громкий оклик, стягивает рубашку уже с себя, складывает её в аккуратную стопку вместе с чужой и медленно заходит в море. Холодно.  Как всегда в первые секунды. На самом деле, вода вполне тёплая, просто момент захода Марко каждый раз даётся непросто, всё тело будто протестует. Кожа покрывается мурашками, и единственное желание — выскочить обратно на берег греться. Но он знает: это всего лишь нужно переждать. Главное, чтобы никто не мешал… — Эй! — вопит Марко, когда в живот прилетает сноп прохладных брызг. — Это нечестно!  Он взвизгивает, отскакивая назад, когда следующая рукотворная волна бьёт прямо в лицо, и едва удерживается на ногах. Йере смеётся заливисто, откинув голову к небу. Марко всеми силами старается сделать суровое выражение лица, но оно безбожно трещит по швам. Он делает попытку обойти Йере по дуге, чтобы спокойно в своём темпе погрузиться в воду, но тот явно не согласен с таким сценарием. Ныряет рыбкой, исчезая под водой, за несколько секунд оказывается у ног Марко, выныривает и отряхивается как пёс. Брызги разлетаются во все стороны. — Что ты… — хохочет Марко, отфыркиваясь, но договорить не успевает: Йере напрыгивает на него всем телом, прижимается мокрой холодной кожей. Марко теряет равновесие и, утаскивая его за собой, плашмя падает спиной в море.  Выныривает спустя секунду, кашляет, сплёвывает солёную воду, трёт глаза, пытаясь проморгаться. Йере смотрит на него в ответ, и глаза у него игриво сияют. Марко не удерживается: обнимает его крепче, поднимает на руки, приникает к губам. А в следующий миг в воду с плеском летит уже Йере. Марко провожает его хитрым прищуром.  — Обманули! — кричит Йере, выныривая из воды. На губах остаётся след чужого поцелуя, который не смыло даже морем. Улыбку оно тоже не смывает, поэтому он с ней валится на спину, дрейфуя на волне. Просто лежит, пока море его держит, и щурится от солнца. Шум из головы пропадает: остаётся только морской бриз, жаркие солнечные лучи и чужой мягкий смех.  Волна приносит его к Марко — Йере приоткрывает один глаз. Любуется, снова смотря на то, как тот возвышается над ним, стоя по пояс в воде, и чувствует себя счастливым. Йере начинает плыть вокруг него на спине кругами, будто бы пытаясь загипнотизировать, потому что сам он уже очарован давно и надолго. И Йере повторяет про себя, как мантру: «красивый, милый, любимый Марко» — норовя этим заворожить и Вселенную, и самого Марко. Кусает за мягкий бок и продолжает своё заклинание, чтобы Марко почувствовал всю свою прекрасность. Йере хочет, чтобы тот себя увидел его глазами, хочет, чтобы почувствовал к себе всё то, что чувствует к нему сам Йере.  Когда он оказывается на ногах — жарко целует, при этом мягко хватая одной рукой за подбородок. Губы солёные, тёплые, Йере будто целует само море. Прохладный ветерок треплет их волосы, и мир в этом моменте застывает. Они стоят по пояс в воде, обласканные солнцем и южным ветром, и кроме них не существует больше ничего. Йере и сам словно не существовал до этого: воплотился как человек только сейчас и только для того, чтобы целоваться с Марко. Марко целует в ответ так же жарко, как припекает плечи летнее балканское солнце. Он прикрывает глаза и полностью тонет в моменте, в тепле, во вкусе, в дыхании, будто этот солёный поцелуй — сама морская пучина, что обволакивает, поглощает, затягивает в себя потерянного путника. Только Марко не потерялся, наоборот, нашёл себя и обрёл нечто гораздо большее. Свой путь он уже проделал и теперь находится в самой правильной точке из всех возможных. Даже если это означало бы утонуть.  В Йере тонуть не страшно. Руки сами скользят по мокрым бокам, спускаясь к пояснице, и Марко вжимает того в себя всем телом, не желая разрывать контакта ни на миллиметр. Он чертовски истосковался по этой пылкости, по свободе действий, по самой возможности видеть Йере по-настоящему живым, так что сейчас наслаждается этим сполна и получает ответ: сбивчивым дыханием, лёгкими смешками прямо в губы, хаотичными поглаживаниями, мягкими губами, цепляющимися за его собственные. С головой накрывает ощущение счастья, простого, но необъятного, такого, что всего становится слишком много. Хочется громко смеяться, хочется кричать, хочется дурачиться, хочется просто быть. Ведомый этим клокочущим азартом, Марко чуть отстраняется, смотрит на Йере лукаво и, не раздумывая, выдаёт первую пришедшую в голову глупую идею: — Кто последний во-он до того буйка, — указывает вдаль на красную точку на поверхности воды, — тот все оставшиеся дни убирает кошачьи лотки.  Он чпонькает Йере указательным пальцем по кончику носа, с которого свисает одинокая капелька, хихикает звонко и, не дожидаясь ответа, ныряет в воду, на этот раз добровольно, разрезая поверхность быстрыми гребками к намеченной цели. — Эй, я, вообще-то, спортсмен, — кричит Йере, ныряя за ним в воду. Догребает до Марко, но не обгоняет: спортсмен он всё-таки в прошлом.  Они плывут почти вровень, но Йере выдыхается, поэтому Марко оказывается быстрее. Тот показывает ему язык, на что Йере нападает — запрыгивает, пытаясь опустить его под воду. С другой стороны, и так, и так ему придётся убирать лотки, поэтому он сжаливается. Если он Марко и убьёт, то только через удушье в своих объятиях.  Йере плывёт обратно к берегу, оставляя Марко где-то за своей спиной. Не телом, но шестым чувством понимает, что тот плывёт за ним: словно в его организме появился дополнительный орган, отвечающий за Марко.  Берег встречает его раскалённым песком, отчего приходится на цыпочках бежать до шезлонга. Йере плюхается всем телом, и дерево недовольно скрипит, будто вторя его мыслям: он же правда был спортсменом. С другой стороны, волнует это его действительно минимально — он рад, как в итоге сложилась его жизнь. В конце концов, останься он в хоккее, смотрел бы на Марко только через телевизор. Может быть, восторгался так же, как и сейчас, но тот бы ему не ответил: Йере бы навсегда был для него человеком по ту сторону экрана.  Марко таким же способом добегает до него. Весь мокрый, вода стекает по нему соблазнительными ручейками, и Йере им завидует: сам плавится на солнце, чтобы растечься жижей по торсу Марко.  — Красотуля, иди сюда, — хлопает он по месту рядом с собой. Марко переминается с ноги на ногу, пытаясь хоть немного унять жжение в ступнях от раскалённого песка, и спешно натягивает на плечи рубашку. Не чтобы спрятаться или укрыться — просто он терпеть не может загорать специально, а плечи у него и так всегда подпекаются, так что хочется защитить их хоть тонким слоем ткани. Он кидает Йере в лицо кружевную рубашку, усмехаясь чужой заторможенной реакции, и, принимая приглашение, плюхается на его шезлонг. Тот бурчит что-то недовольно, стягивает бесформенный кусок ткани с лица и отбрасывает в сторону на столик. А зря — Марко бы с удовольствием полюбовался Йере в этих богемных кружевах, с бокалом вина в изящных, аккуратно ухоженных наманикюренных руках… Кажется, Марко уже слегка напекло. Нужно перебираться в тень. — Я бы с радостью тут и валялся, но мне жарко, — чуть капризно заявляет он, для убедительности растягивая слова, нехотя слезает с чужого шезлонга и движется к своему, укрытому в тени зонта. Выуживает из пляжной сумки крем и разворачивается к Йере: — А ещё пора мазаться. Тот недовольно куксится, но Марко лишь качает головой: — О-о, нет-нет-нет. Если ты решил сгорать, то только не в мою смену. Ну-ка, поворачивайся спиной. Йере отвечает весьма недвусмысленной игрой бровей, и Марко закатывает глаза. — Ты просто  невыносимый, — выдыхает он, выдавливая в ладони порцию крема. — Давай, я жду. — Я не против твоего крема, — дразнится Йере, наслаждаясь тем, как алеют щёки Марко. Он поворачивается к нему спиной, хотя и презирает любые солнцезащитные кремы — то ли дело обжигающий загар, от которого слезает кожа.  Марко касается плеч, размазывая по ним маслянистую текстуру. Тело Йере расслабляется: он старается прочувствовать момент, прожить его. Недовольство уходит — оно тоже не в силах противостоять этим мягким касаниям чужих рук по собственному телу. Марко приносит с собой нежность, спасение, опору. Йере чувствует это за каждым аккуратным прикосновением, которым тот одаривает его. Йере совсем млеет, тает мороженым под чужими ладонями. Ни солнце, ни сауна — ничего не способно заставить его впасть в такую истому, кроме как Марко.  Йере был напуган некоторое время назад. Он не хотел грузить Марко, не хотел идти к нему со своей уродливой, грязной усталостью — тот столько для Йере значит, что он просто испугался. Хотел прийти к нему готовым, разобравшимся в самом себе, чтобы они провели время вдвоём. Но сейчас Йере понимает, что доверия на этом не построишь. Он и раньше это понимал, но оказавшись впервые за несколько месяцев рядом, просто не смог лишить Марко отдыха. Впрочем, спасибо миру за Марко: тот вполне себе убедительно о Йере заботился, что он даже смог вернуться в относительно нормальное состояние. Дьявол действительно в деталях: сначала он скрывает, что ему плохо и тяжело, а потом это перерастёт в такую отстранённость, что расстояние Хельсинки-Загреб покажутся метрами по сравнению с ней.  Так нельзя.  Спасибо, что Марко сделал нужный шаг за них двоих.  — Во.. — слова рвутся наружу из грудной клетки. Сильные, настойчивые, которые Йере не видит смысла удерживать. — Во… Volim… te. Volim te? Я хочу тебе так сказать спасибо. Что не… Что не позволил моей вредной привычке разрушить нас, — признаётся Йере спокойным голосом. Ладони Марко останавливаются в районе поясницы. — Я не хочу тебе чего-то не говорить, я просто не хотел, чтобы тебе это испортило отдых. Я хотел быть для тебя... ты знаешь, идеальным парнем? Чтобы ты не пожалел. Я знаю, что это глупо, но в моменте это кажется таким логичным и правильным. Мне иногда страшно, Марко, знаешь. Это не в тебе дело, я тебе доверяю, но мне сложно… э-э-э, сложно принять, что люди любят не только сумасшедшего меня. Понимаешь? Пальцы так и застывают на чужой спине, когда Марко осознаёт, что именно сказал Йере. Да, сбивчиво, чуть неуверенно, но… — I jako te volim, — выдыхает он в затылок, жмурясь крепче, чем от ослепляющего солнечного света. То, что Йере, у которого способности к языкам никогда не были особо сильной стороной, произнёс это, заставляет что-то внутри ухнуть вниз. А потом взлететь, расправив сотни крошечных крылышек где-то в груди. — Jako puno…  Чужое, такое порывистое признание, сказанное на родном для Марко языке, оказывается настолько обезоруживающим, что смысл последующих слов доходит с небольшой задержкой. Он утыкается лбом во влажные волосы на макушке и часто-часто дышит. Пытается унять разбушевавшееся сердцебиение, чтобы ухватить и озвучить упорно разбегающиеся мысли. Разлепляет глаза, промаргивается, аккуратно возвращает руки на чужие плечи, разворачивая Йере лицом к себе. Прочищает горло и тихо, вкрадчиво продолжает: — Я тебя понимаю. И тоже благодарен тебе. За то, что открылся, что переступил через свои сомнения. Правда, для меня это очень многое значит, — Марко всматривается в мягкий, внимательный взгляд голубых глаз и робко улыбается. — И ты думаешь, мне не бывает страшно? Да я иногда впадаю охренеть в какой ужас, просто потому что моя тревога шагает впереди меня, — он усмехается, но тут же серьёзнеет, — но от этого подобные моменты становятся ещё ценнее. Когда не нужно быть идеальным, сумасшедшим или нарочито веселым, а достаточно просто, ну... быть собой, — Марко пожимает плечами, как бы подтверждая свои слова. — Мне не нужен никакой абстрактный идеал. Потому что ни один, даже самый безупречный человек, и близко не окажется рядом с тобой. Любым тобой. Вот что на самом деле важно.  Йере смотрит неотрывно, и Марко невольно заглядывается: как глаза напротив блуждают по лицу, как ветер колышет взъерошенные просоленные волосы, как рвано движется грудная клетка, как кончик языка вновь и вновь проскальзывает по пересохшим губам, как на плечах неровными сгустками впитывается крем. И в этой живой, чуть небрежной картине Марко видит явное подтверждение своим словам — нет ничего прекраснее вот таких моментов, идеальных в своей неидеальности. — Эй, — Марко хихикает, не удерживаясь от ребяческой шалости. Поддевает мизинцем маленькую каплю крема с плеча и оставляет кривой мазок на кончике раскрасневшегося носа. Йере смешно морщит его, — у тебя нос подгорел. — Ш-ш-ш, — шипит Йере на нанесённый крем. — Я скормлю тебя Гертруде. Пожалуюсь, что меня насильно мажут — она на моей стороне. Она тебя укусит. Вот так. Йере говорит и кусает прямо за сочный бицепс. Марко смешно взвизгивает, бурчит проклятья, и Йере разжимает челюсть, чтобы тут же зализать свои же следы. Кожа под губами мягкая, солёная, отчего ему снова кажется, что он целует море. Красивое хорватское море.  С закрытыми глазами он выцеловывает руку, подолгу задерживаясь на одном месте. Йере тянется всем собой, обхватывая её как коала или пятилетний ребёнок, и оторваться не может. Под пальцами сильные мышцы напрягаются — натягиваются как канат, снова вызывая желание вцепиться в них зубами, но Йере подавляет свои каннибалистические порывы и просто плашмя проводит языком по контурным очертаниям бицепса. Он слизывает с Марко все солёные капли — Йере уверен, что в мире вкусов Марко был бы тоже чем-то таким: солёным. Но не как солёный огурец, а как солёная карамель, чтобы играть на, казалось бы, абсолютных полярностях. Или как тёмный шоколад с морской солью.  Марко и правда такой — контрастный. Не диссонирующий, не противоположный. А контрастный. И Йере жмётся к нему липучкой, продолжая то целовать, то облизывать, то кусать плечо, чтобы хоть как-то выместить эти чувства вовне. А Марко, раз в них виноват, пусть сам и страдает: нечего вызывать в бедном Йере столько эмоций.  Солнце напекает голову, и Йере ревностно загораживает Марко собой — он не отдаст этому светилу ни кусочка. Он будто словил приход: загоняет Марко в тень, теперь уже терзая губами ключицу, словно не в силах остановиться. Йере не собирается переводить всё это в секс, просто ему нужно больше касаний. Больше, ближе, теснее, чтобы Марко не услышал, а почувствовал бешеный стук сердца Йере, которое тоже скоро заговорит на хорватском.  Йере сносит Марко сокрушительной волной, сопоставимой по мощности с шестибалльным цунами. Кожа в местах укусов горит, и не только в них — весь Марко, по ощущениям, вот-вот воспламенится.  Ноги уже не держат, подгибаются от того, как сладко Йере выцеловывает кожу, как правильно прикасается к самым чувствительным местам, как дерзко чужие руки распахивают полы явно сейчас лишней рубашки, отшвыривая её несчастной тряпкой куда-то в песок. Марко пятится спиной вперёд, увлекая Йере за собой, и неловко обрушивается на свой лежак, прячущийся в спасительной тени зонта. Йере залезает сверху, седлая, припадает к шее, прямо к тому месту, куда бешеным ритмом отстукивает пульс. Марко откидывает голову назад, блаженно выдыхая через широко открытый рот. Ужасный, безумно тактильный Йере, которому касаться порой нужно, кажется, даже больше, чем дышать, из раза в раз превращает Марко в совершенно неспособное рационально мыслить существо. Каждое нервное окончание, каждая клеточка кожи начинает тянуться в ответ, и становится совершенно неважно ни что он делал до этого, ни что только планировал — Йере занимает собой всё пространство. Марко, несомненно, это более чем устраивает.  Поразительно, как раньше он вообще мог быть пугливым недотрогой. Сказал бы кто сейчас — в жизни бы не поверил. Эти мысли, как и все остальные, рассыпаются в труху, перемешиваясь с песком под ними, когда Йере вновь вонзается зубами, на этот раз возле соска. Марко не сдерживает стона и рефлекторно проезжается членом о член, слыша в ответ гортанное рычание. Тонкая ткань сырых плавок неприятно трёт, и это немного возвращает мозги на место. Их положение грозится превратиться в катастрофу, если Марко сейчас же не охладит пыл. Он бы с радостью стянул мешающий, такой лишний сейчас барьер прямо здесь, но жаркое солнце не пощадит, да и вытряхивать потом песок из интимных мест совсем не хочется. Поэтому он ёрзает, мычит сдавленно, вопреки своим же намерениям вновь потираясь пахом о чужой пах, но в итоге собирает последние крохи самообладания: кладёт ладони на плечи и аккуратно тянет Йере наверх, отстраняя от истерзанной груди.  — Тс-с-с, — шипит, когда зубы размыкаются, и сверхчувствительную, влажную от слюны кожу обдаёт лёгкий ветерок, — мне кажется, если мы продолжим, лежак треснет прямо под нами, — голос хрипит, Марко тщетно пытается выровнять сбившееся дыхание. Лижет солёную щёку, приводя Йере в чувства, щурится довольно и продолжает: — Давай оставим самое вкусное на вечер, м? Чужой взгляд не сразу, но фокусируется на его глазах. Йере смотрит с тем самым выражением: чуть растерянным, чуть пьяным от близости, но постепенно в него возвращается осознанность. В итоге он легко кивает, сам всё прекрасно понимая, молча соглашаясь с озвученным предложением. Нехотя сползает с Марко, сладко потягивается, довольно улыбаясь, подмигивает игриво и тут же бросается в сторону моря. Марко звонко смеётся и на ватных ногах спешит его догнать.  Искупавшись и сбросив немного томное напряжение, они вновь разваливаются на лежаках. Марко косится на сумку, в которую накидал еды, и понимает, что, вообще-то, голоден. Поворачивает голову к Йере, тянет лениво: — Как насчёт сыра и вина? — указывает рукой на столик, когда Йере приоткрывает один глаз. — Правда, боюсь, оно уже нагрелось, но не зря же я пёр сюда бокалы? — Да, да, да, — торопливо кивает Йере, цепляя на себя свою кружевную рубашку. Она ему нравится: лёгкая, красивая, не сковывает движения и не ощущается грузом на теле.  Яркий белый свет уступает место чему-то более мягкому и трогательному. Солнце постепенно заливается оранжевым цветом, окрашивая собой горизонт и всё окружающее пространство. Йере зависает ненадолго, пока Марко копошится: ловит эти переходные моменты. В них вся сила, вся красота — этот цвет становится таким плотным, что можно ощутить на своей коже. Жаль, что длится недолго, но в этом и есть вся прелесть.  Хорошо, что до заката ещё есть время.  Йере вдыхает полной грудью: этот оранжевый цвет можно ощутить даже обонянием. Вокруг витают песчинки, морская соль, остывающий воздух и что-то неуловимое. Необъяснимое. Что-то конкретное, такое важное и нужное, но сложно объяснимое. То ли слов у Йере не хватает, то ли нужного органа чувств. Но от этого становится так тепло, так спокойно, что он как обычно предписывает это Марко. Наверняка это его присутствие так влияет.  Йере поворачивается к Марко — тот уже выставил на столик и сыр, и бокалы, а теперь упорно возится с вином, снова строя свои страшные рожицы. Сложно удержаться, чтобы это не сфоткать — вот и Йере не сдерживается. У него этих фотографий накопилось несколько альбомов. Большую часть, конечно, занимают скриншоты с фейстайма, где Марко, как обычно, невообразимо трогательный, а сам Йере где-то в углу светит глупым выражением лица. Но ему нравится.  Когда Марко разливает, наконец, вино, Йере подлетает ему под бок, импульсивно целуя в скулу и отбирая свой бокал. Закручивает в нём вихры вина, залавливая туда солнечные искры. Это будет его эликсиром, амброзией, царским напитком, сконцентрировавшим в себе весь этот прекрасный миг. Только он, Марко и море под закатными лучами. Накрыв импровизированный стол, Марко возвращается на лежак и вытягивает ноги. Цепляет двумя пальцами бокал за тонкую ножку, делает глоток. Вино действительно прилично нагрелось — теперь оно больше напоминает терпкий глинтвейн, но сейчас абсолютно всё равно. Ничто не может нарушить очарование момента.  Марко берёт с тарелки несколько кусочков сыра, стекает ниже по спинке, закидывает их в рот и тут же запивает. Море шумит прибоем, солнце торопится встретиться с горизонтом, а пронырливые чайки, учуяв лёгкую добычу, всё плотнее смыкают вокруг них кольцо. Нет, даже эти глупые птицы момента не испортят. — Так, а ну-ка! — ругается Марко, когда одна, самая наглая, пытается атаковать тарелку. — Кыш-кыш-кыш! Идите ловите рыбу, ленивые пернатые задницы. Сбоку раздаётся заливистый смех, и Марко мгновенно теряет всю показную серьёзность, не удерживая рвущегося наружу смешка. Он любит Йере веселить, любит видеть, как тот улыбается, а внутри всё каждый раз ликует, когда именно он становится причиной этого прекрасного звука. Убедившись, что угроза для еды миновала, Марко кидает короткий взгляд на Йере и застывает. Элегантно растянувшийся на лежаке, он больше похож на произведение искусства, чем на обычного человека. Хотя обычным он никогда и не был — самый необыкновенный из ныне живущих и когда-либо живших людей на Земле. Возможно, даже во всей Вселенной. Йере продолжает подкручивать кистью вино в бокале, и то тонкими нитями стекает по стенкам вниз. Закатные лучи бликуют в пузатых стеклянных боках, непослушные волосы колышутся на ветру, невесомая рубашка легко струится по телу, и Марко не может отвести глаз. Искусство в чистом виде. Как хорошо, что этот экспонат можно и очень даже нужно трогать руками. Заворожённый этой картиной, Марко цепляет с бумажной тарелки шарик сыра и плавно, крадучись подходит к Йере. Ведёт рукой по подбородку, заставляя повернуть голову к себе, а затем подносит сыр к чужим губам. Водит им дразняще: то приближает, то отдаляет. Йере следит цепко, медленно открывает рот, едва касается сыра языком и аккуратно прикусывает. Марко, не удержавшись, проводит самыми кончиками пальцев по нижней губе, со свистом выдыхая. — Вкусно? — спрашивает, глядя в чужие глаза. Йере в ответ просто прячет сыр во рту, медленно прожёвывает, то и дело облизывая окрашенные бордовым губы. Тянет бокал, делает мелкий глоток и шумно сглатывает. Марко так и стоит в оцепенении, не в силах даже пошевелиться. Йере, заметив это, отставляет бокал, мягко тянет его за запястье и усаживает рядом. Тёплый воздух дрожит от солёного запаха моря и раскалённого песка. Откуда-то издалека доносится музыка, кричат улетевшие ни с чем чайки, но здесь и сейчас есть только они вдвоём и тихий шелест волн. Йере чуть скашивает голову набок, наблюдая за Марко с тёплой, ласковой улыбкой. Тот чувствует этот взгляд кожей и, как бы странно это ни было, почему-то смущается. — Ну что? — в итоге не выдерживает Марко, роняя голову на чужое плечо. Пальцами касается белого кружевного рукава и машинально перебирает переплетение нитей в попытке заземлиться. — Ничего, — тихо отвечает ему Йере. Закатное солнце падает на лицо Марко, будто покрывает его золотом. Йере охватывает дрожь — он удивляется, как этот человек, не делая буквально сейчас ничего сверхъестественного, умудряется иметь на него такое влияние. Кожа сияет под солнцем, высвобождая внутренний свет, а волосы словно дополняют этот закатный тон. Лучи игриво прячутся в розовых прядях, а глаза ловят оранжевые отблески. Йере бы смотрел на этот закат целую вечность, но только через Марко. В этот момент он готов отдать ему всю свою жизнь, даже ещё несколько впридачу. — Любуюсь.  Йере тянется к щеке губами. Жаль, помады нет: солнце выигрывает в этой борьбе, оставляя на коже Марко оранжевые поцелуи. Йере забирает каждый из них, заменяя своими. Да, ревнивец, что уж теперь сделать-то?  — Красивый, милый Марко, — шепчет он свою стандартную мантру. Он готов повторять это каждое утро за завтраком, каждую прогулку, каждый приём пищи, каждое незначительное действие и каждую ночь. Это фундаментальное правило Вселенной, что Марко самый милый и красивый. Йере уверен, что Вселенная и так это знает, теперь об этом должен узнать и Марко.  Йере отстраняется, уложив голову Марко на своём плече. Идти не хочется. Да и не можется: время закапсулировало их в этом миге, запретив перемещаться, а Йере и не против. Он бы с радостью заключил этот кусочек в какой-нибудь шкатулке, чтобы суметь сюда вернуться в любой момент, но жизнь так не работает. Поэтому он довольствуется происходящим за все те версии будущего Йере, чтобы, когда тому будет особенно грустно, он смог хотя бы в воспоминании вернуться сюда. Марко продолжает лениво водить пальцами по кружеву, ощущая под подушечками невесомую ткань и тепло чужого плеча под щекой. Мягко клюёт Йере в подбородок, мажет носом по бородке, едва ли не плавясь от чужой близости. День до того волшебный — даже не верится, что он реален. Марко бы, наверное, остался так до самого утра, утопая в безмятежном вечернем тепле, полностью разомлевший и приятно утомлённый. На миг он приоткрывает глаза, бросая быстрый взгляд на море. Солнце почти скрылось, небо растекается жидким янтарём, а ветер несёт от воды прохладную свежесть. И правда, волшебно.  Но вдруг где-то вдали протяжно мяукает какой-то уличный кот. Марко ощущает лёгкий укол совести: дома их, вообще-то, ждут. Бедные коты, они же, наверное, жутко стрессуют в новой обстановке. Остаётся надеяться, что они не успели разнести всё вокруг за время их отсутствия. Марко усмехается, выдыхая сквозь улыбку, отрывается от уютного плеча и говорит тихо: — Я бы так и лежал пару вечностей, но, кажется, наши царственные особы требуют внимания, пока они не решили, что мы их бросили на произвол судьбы. Он нехотя сползает с лежака, отряхивает налипший песок и протягивает Йере руку. 
— Пойдём? Я обещал им ужин и компанию, — добавляет с теплотой. — Да и, если честно, я уже мечтаю смыть с себя соль с песком, завалиться на диван и слушать, как ты ворчишь на этих разбойников.  — Ну раз обеща-а-а-ал, — нехотя встаёт Йере с шезлонга. — Учти, у тебя есть четвёртый, крайне ревнивый кот, которому тоже была обещана компания.  Он держит руку Марко в своей. Когда тот движется к дому — Йере стоит на месте, притягивая обратно к себе. Ладонь в его собственной мягкая, тёплая: Йере бездумно водит подушечками по костяшкам, никак не в силах удержать время хотя бы ещё на пару минут подольше. Момент ушёл вместе с закатом, но Марко здесь,  так же гладит его руку, смотря на их сцепленные пальцы.  Что-то не даёт ему уйти. Не сейчас. Да, коты ждут Марко, ужин и порцию поглаживаний, но Йере думает, что они могут подождать ещё немного. Он не сдвинется с места, пока не скажет: — Я не хочу отсюда уходить, — тихо говорит Йере, тоже опуская взгляд к их переплетённым пальцам. Снова тянет руку Марко к своему лицу, опуская щёку в чужую ладонь. Ластится, будто и правда четвёртый кот, прикрыв глаза. Марко подыгрывает: слегка почёсывает возле уха, а Йере смещает лицо и целует прямо в самый центр, словно пытаясь спрятаться в большой ладони Марко от необходимости отсюда уйти. — И ты не уходи.  Странно это всё говорить сейчас, когда они уже встали. Но Йере и не про море сказал, как он сейчас уже понимает. Это словно новый уровень «я люблю тебя», когда предыдущее кажется слишком избитым, банальным, а чувство никуда не делось. Хочется остаться здесь, будто у них есть всё время мира или его нет вообще — в любом из вариантов Йере бы выбрал остаться на этом южном балканском берегу с Марко.  Марко замирает, не торопит: и правда чувствует. Йере всякий раз удивляется этой его способности. Может, Йере слишком эгоистичный, а тот просто на него ведётся — в данную секунду это неважно. Марко говорит, что это не так, и Йере ему верит. И надеется, что Марко ему сейчас верит тоже. — Я здесь, — шепчет Марко, боясь спугнуть момент. Йере сейчас до того трогательный, настолько уязвимый, что торопить его совсем не хочется. Марко и сам не стремится уходить, просто своей рациональной стороной понимает, что уже пора. Но ещё несколько минут постоять вот так он готов. — Я никуда не уйду. Фраза слетает с языка сама, будто вырвавшись из недр подсознания. Марко прикрывает глаза, проводит пальцем по скуле прильнувшего к нему Йере и думает: он ведь имел в виду не только текущий момент. Это прозвучало как обещание длиною в жизнь: пока ты рядом, пока ты просишь — я не уйду. Никогда.  Конечно, жизнь — штука непредсказуемая, но если хоть что-то будет зависеть именно от Марко, он своё слово сдержит. Будет стараться изо всех сил. Потому что может, потому что хочет. Потому что любит. Эти мысли резонируют во всём теле: гудят в голове, стучат в висках, шумят в ушах и бьются в сердце. Марко не выдерживает — обнимает Йере порывисто, впечатываясь носом в висок. Тот от неожиданности роняет руки вдоль тела, но почти сразу откликается: кладёт ладони на талию и мягко гладит. Марко замирает, уже сам не желая отпускать. Поэтому позволяет Йере решать. А пока просто крепче сжимает кольцо рук, заполошно повторяя: — Не уйду… Йере ничего не отвечает, только жмётся теснее, зарываясь лицом в сгиб плеча. Он и так отдал расстоянию слишком много, непозволительно даже. Их время исчисляется не минутами и часами — километрами. И Йере тянется, будто пытаясь скомпенсировать дни без Марко отсутствием между ними всякой дистанции.  — Я люблю тебя, — говорит Йере в шею, и это звучит как обещание. Не столько им, сколько этому месту, пространству и времени. Будто кидает монетку в море, чтобы вернуться сюда ещё раз. Он уверен: время замедлило свой ход, чтобы дать им чуть больше, возместить то, что украло у них.  В Йере сейчас столько нежности, что он сам в ней чуть ли не тонет.  — Ладно, пошли, — отрывается он от чужих объятий. Иначе и правда рискует захлебнуться и потопить Марко, но тогда три несчастные морды окажутся голодными и будут драться с чайками за еду.  Он силком тащит Марко прицепом за собой, не оборачиваясь, потому что стоит снова на него взглянуть — пропадёт. Так-то Йере уже давно и безвозвратно пропал, но сейчас показывать свою безнадёжную, слишком обнажённую любовь не хочется — успеется.  Теперь их стопорит Марко: стоит якорной глыбой, не давая двинуться вперёд. Йере оборачивается, но прежде чем успевает что-то спросить, Марко наклоняется и целует. Как-то по-особенному, отчего у Йере подкашиваются ноги, и это чувство обезоруживающей наготы возрастает ещё больше. Йере несчастный, до стыдливости беззащитный перед своей любовью и любовью Марко, но в этом поцелуе вместе с ранимостью приходит и спасение. И Йере тянется, обхватывая руками Марко за шею и привставая на носочки, словно это его спасательный круг. Марко зарывает пальцы спутанные от соли волосы на затылке и мягко сжимает. Плавно скользит языком, собирая оставшиеся невидимые кристаллы соли, и жарко выдыхает в поцелуй. Сил не остаётся ни на что: ни здраво мыслить, ни передвигать ногами, ни оторваться от Йере. Всё, на что он сейчас способен, — целовать сухие губы и вкладывать в это действие всего себя, до последней крупицы, без остатка. Он целует напористо, но нежно, прикусывает, но тут же зализывает, и Йере под ладонями начинает мелко вибрировать — то ли от становящегося прохладным ветра, то ли он избытка чувств. Так или иначе, им действительно пора. А завтра они вернутся сюда снова. — Вот теперь пойдём, — говорит Марко, наконец отстраняясь, но напоследок всё же несколько раз мелко клюёт Йере в губы и довольно фыркает.  Йере смотрит на него так пронзительно, что ещё секунда, и они точно останутся здесь до утра. Но нельзя. Не зря же этот невозможный человек арендовал целую огромную виллу — ночевать на лежаках было бы кощунством. Поэтому приходится собрать остатки воли в кулак и всё же двинуться в сторону дома. Йере покорно следует за ним, и Марко затылком чувствует, что тот смотрит. Но не на дорогу под ногами, не на дом, зазывающий их своей подсветкой на террасе, а на него самого. Хочется на всё плюнуть и снова поцеловать, как безрассудный подросток, но в панорамных окнах уже мелькает знакомый силуэт с виляющим хвостом. Марко усмехается и ускоряет шаг, утягивая Йере на крыльцо. Бигги вылетает к ним первым, стремительно проскакивает мимо Марко и уже почти оказывается на улице. Тот даже не успевает испугаться — реакции Йере хватает, чтобы пресечь попытку побега. Одним плавным движением он разворачивает беглеца, и тот, недовольно урча, возвращается в дом, тут же потираясь о ноги Марко, будто ничего не было. Гертруда, не отставая, тоже выходит навстречу, но, в отличие от Бигги, минуя хозяина направляется сразу к Йере.  Марко до сих пор не может привыкнуть к тому, как быстро эти двое спелись: своенравная Гертруда обычно не давалась никому, даже Марко порой с трудом находил на неё управу, а тут… Йере присаживается на корточки, что-то бормоча ей по-фински, пока она гладится об его руку, и Марко усмехается — возможно, он приютил финскую кошку, а всё это время проблема была исключительно в языковом барьере. Или просто его маленькая дива нашла родственную душу. Он смотрит на них, не в силах оторваться, подхватывает подкравшуюся Бранку на руки и гладит пушистый бок. На пляже было волшебно, но если выбирать момент, в котором Марко бы хотел остаться навсегда и даже дольше, то он бы без раздумий выбрал этот: под светом тёплых гирлянд, в уютном полумраке вечернего побережья, под шум волн на фоне, с довольными котами вокруг. И с Йере рядом, конечно же, именно с ним. Тот вновь поднимает взгляд на Марко, и сил сопротивляться притяжению не остаётся никаких. Он подходит вплотную, всё ещё держа разомлевшую Бранку у груди, тянет руку и проводит пальцами по скуле Йере, пока тот чешет Гертруде доверчиво подставленный подбородок. — Такими темпами ревновать начну уже я, — выпаливает со смешком Марко, спускаясь пальцем к нижней губе. — Причём пока не решил, кого именно: тебя к Гертруде или Гертруду к тебе. Йере игриво обхватывает губами палец, посасывая фалангу. Марко так карикатурно шокирован, что продолжать становится невозможно — смех рвётся наружу сам собой, распугивая всех котов. Гертруда бросает на них разочарованный взгляд, спешно убираясь подальше, а Бранка выглядит не менее удивлённой, чем Марко. Спустя столько времени он всё ещё может Марко обескуражить. Приятно. Йере уже начал переживать, что тот привык.  — Ладно, ладно, — сдаётся Йере, продолжая хихикать себе под нос. Он всё ещё сидит на корточках, а перед глазами чужая аппетитная нога так и манит. Йере себе не отказывает, забавляется: ластится щекой о голень, проводит носом по икре. Марко дёргается от царапающей бороды, но подняв взгляд вверх, Йере видит, что тот уже не смущается — смотрит изучающе, ожидая дальнейших действий. Будто бы даже с издёвкой. Его взгляд говорит: «Да ну? Это всё?». Йере это лишь подстёгивает, распаляет, а в глазах темнеет от растекающегося по венам желания. Как его легко взять на слабо, что ж такое? — Ладно, — говорит он больше сам себе, пытаясь выровнять участившееся дыхание. Ладно. Вдох-выдох. Кормить котов. Смотреть, как кормят котов. Попрошайничать, как кот. — Ладно.  Он встаёт на ноги, поправляя привставший член, чтобы не мешался. Ничего, потом всё наверстают, а сейчас есть риск самим стать кормом. Поэтому Йере шлёпает Марко по заднице, подзывая к холодильнику, где двое из трёх уже заняли свои позиции. Тот что-то бормочет себе под нос, улыбается, пока Йере вместе с пушистой оравой трётся возле мисок и пытается стать одним из них. Мяукает, скребёт ногтями по дверце, взывая к совести Марко, чтобы тот прекратил морить их всех голодом. Неважно, что голод Йере тактильный: чем быстрее у котов окажется еда, тем больше внимания достанется Йере.  Марко заливисто смеётся этому представлению и чуть снисходительно покачивает головой, насыпая корм в миски. Да, это Йере, артист, каких ещё поискать. Хотя даже если обойди весь белый свет — второго такого не сыщешь. Теперь вот, котом заделался, хотя всего минуту назад томно посасывал его палец, заводя до дрожи.  Ни минуты покоя, караул.  — Этот котик тоже проголодался? — Марко снова треплет Йере за ухом, тычет пальцем в нос, а потом спускает ладонь ниже и чешет уже живот, едва прикрытый тонким кружевом. Перебирает пальцами к кромке плавок и легко проводит по намечающемуся бугорку. — Бедный голодный котик.  Он приближается к уху, слегка касаясь серёжки, томно шепчет, так, чтобы остальные представители семейства кошачьих их не услышали: — Если котик будет себя хорошо вести, котик останется сытым.  И тут же отходит на шаг назад, наслаждаясь полученным эффектом: глаза Йере вмиг темнеют, он шумно сглатывает, кадык гуляет по напрягшейся шее, а пальцы судорожно сжимаются. Язык скользит по пересохшим губам, и в целом он выглядит так, будто Марко только что подобрал его после недели скитаний по подворотням. Разве что слюна на пол не капает, но это уже привычка других братьев меньших.  Марко улыбается одним уголком: не только Йере умеет провоцировать. За время их отношений он тоже начал в этом деле преуспевать и теперь ведёт мысленный подсчёт. Сейчас у них один-один.  — Котик же хочет есть? — продолжает он, поддевая пальцем подбородок и заставляя поднять голову. Йере, кажется, совсем потерял речи, бедняга, и лишь заполошно кивает. — Тогда бегом в душ, и нет, вместе сегодня мы туда не пойдём, иначе застрянем. Хочу лечь на мягкое, спина на лежаке совсем разнылась. Понял, мой хороший? Йере вновь лишь кивает, а через секунду подрывается, хватает в охапку первую попавшуюся сумку и исчезает за дверью ванной. Марко роняет голову, смеясь беззвучно, и открывает холодильник. Нужно срочно что-то закинуть в рот, а то поедят они явно нескоро. Он достаёт с полки открытую ещё в дороге упаковку с сэндвичем и доедает оставшуюся половинку, опершись на столешницу. Насытившиеся коты окружают его, трутся о ноги, но на их месте Марко теперь отчётливо представляет Йере. Внизу живота сладко тянет. Не теряя больше ни минуты, он тоже берёт полотенце и идёт в душ. Хорошо, что вилла огромная, и санузлов несколько, какая экономия времени.  Когда он, чистый и распаренный, выходит в холл, Йере нигде не видно. Бигги, заприметив хозяина, увязывается следом, и они вместе обходят комнаты в поисках самого большого кота. Тот находится в спальне на втором этаже — стоит на балконе в одном полотенце и смотрит вдаль, на шумящее прибойное море.  Марко прикрывает перед носом недовольного Бигги дверь и проходит вглубь. Картина в лунном свете завораживает: жемчужные отблески дрейфуют на волнах, пенистые барашки разбиваются о песчаный берег, а звёзды такие яркие, что, кажется, можно найти каждое созвездие из атласа, который Марко часами любил разглядывать в детстве.  Тихонько, на цыпочках, чтобы не напугать, он подходит ближе и встаёт рядом, прижимаясь плечом. Кладёт ладонь поверх чужой, чуть сжимая, и смотрит. Но не вдаль, а на профиль Йере. Тот выглядит таким умиротворённым, улыбается так мягко, что Марко хочется впитать эту картину целиком, до последнего штриха. Он мягко целует Йере в висок, бодает его лбом и чуть отстраняется.  Тот, словно по щелчку переключается, обращая всё внимание на Марко. Переворачивает свою ладонь, переплетая пальцы, и тянет его к кровати. Резко роняет на простыни и сразу впивается с жадным поцелуем, а затем нетерпеливо сползает к шее, оставляя ревнивые отметины, будто вновь помечая территорию. Подумать только, и правда пытается задоминировать его котов. Марко хохочет от этой мысли, но смех тут же теряется в первом глухом стоне.  Коты недовольно орут под дверью, неугомонные чайки перекрикиваются где-то на горизонте, но сейчас всё это так неважно. Важно лишь то, что есть они, этот вечер и неутолимое, пульсирующее в венах желание.  Йере едва не рычит, терзая поцелуями тронутую загаром кожу. Марко позволяет ему делать с собой всё, что тому вздумается — он сейчас готов поощрять каждую дерзость и собирается уделить этому большому, капризному коту ровно столько внимания, сколько тот заслужил. А может, даже чуточку больше. Потому что Йере — очень хороший мальчик.  Пожалуй, самый лучший.