По струнам

Пальцы отбивают неровный ритм по рулю, пока Марко снова и снова скользит взглядом по толпе. Он точно знает: Йере уже здесь. С самого утра обновлял сайт для мониторинга полётов чуть ли не каждые пять минут и смог выдохнуть лишь тогда, когда возле номера нужного рейса вспыхнуло заветное слово «приземлился». Только вот с тех пор прошёл уже почти час, а его всё нет и нет. Сколько бы Марко ни всматривался в разношёрстный поток людей, выходящих из здания аэропорта, всё мимо. Йере точно в порядке. Конечно, иначе и быть не может. Он ведь даже отписался ему, что прилетел, получив в ответ фото из салона автомобиля. Правда, потом из сети пропал. Наверное, просто застрял у багажной ленты. Или очередь в туалет оказалась чересчур длинной. Или… Марко прокручивает в голове эту мантру, откидывается на сиденье и громко вздыхает, прикрыв глаза и зажимая переносицу двумя пальцами. Сердце бьётся так, словно он сам только что отлетал на другой конец Европы, и непонятно, чего в этой дрожи больше — последствий его дурацкой аэрофобии или невыносимого предвкушения, подкатывающего к горлу тяжёлым комом. Почти всё лето они не виделись: фестивали, сольники, студии, съёмки, снова фестивали. Всё смешалось в один нескончаемый водоворот, где даже на выходные вырваться друг к другу было невозможно. Они созванивались практически каждый день и переписывались в любую свободную минуту. Йере отправлял видео со съёмок какого-то финского шоу, восхищённо показывал каждый уголок площадки, знакомил со своими коллегами и всё время делился своим искрящимся, чистым восторгом. Марко же в ответ слал усталые селфи из очередного автобуса между городами и писал о том, как сильно скучает. В самые тоскливые ночи, когда становилось особенно паршиво, он просил Йере говорить что угодно, пока не уснёт, лишь бы слышать родной голос и представлять, что тот рядом, что вот-вот уткнётся носом ему между лопаток, жарко обняв поперёк талии. Тогда Марко тихо скулил в подушку и слушал-слушал-слушал любимое мурлыканье с финским акцентом, пока не проваливался в тревожную дрёму. Он так до боли скучал, что сейчас происходящее кажется ему нереальным дурманящим сном: Йере наконец-то прилетел к нему в Хорватию на десять дней, а если повезёт, то задержится ещё подольше. Когда тот в первый раз озвучил план состыковать их графики, Марко не поверил своим ушам, даже больно ущипнул себя за ляжку. А потом начались недели мучительного ожидания, каждая следующая — как новая вечность.  Марко воспроизвёл в голове сотни сценариев их отдыха: показать свою родную страну во всей красе, вдоволь накупаться в море и восполнить неутолимый голод по чужому присутствию всласть, так, чтобы хватило на потом. Разумеется, ничто не заменит те редкие, и оттого бесценные моменты, когда они могут наслаждаться друг другом без посредничества экранов и проводов. Но Марко всё равно трепетно собирает в памяти каждый чужой взгляд, каждое прикосновение и признание, чтобы доставать их потом, как сокровища из тайной шкатулки, когда километров между ними оказывается больше, чем хотелось бы. И сейчас ему снова выпадет шанс эту коллекцию пополнить. Который казался гипотетическим и таким нескорым, но вот он сидит в машине и преданно ждёт. Улыбается робко картинкам, которые подкидывает воображение: как Йере выходит из здания аэропорта, как Марко, увидев его издалека, подлетает со спины, вжимается всем телом и кружит в объятиях, отрывая от земли, под чужой заливистый смех. Как приникает к губам в долгом поцелуе, потому что скучал так, что слова на любом из языков бессильны. Конечно, в реальности он бы так не сделал — они всё ещё пытаются в конфиденциальность, — но помечтать никогда лишним не бывает. Сердце в груди начинает трепетать, а дыхание сбивается, но вдруг в пассажирское окно раздаётся аккуратный стук, будто кто-то пробежался ногтями. Через секунду дёргается ручка двери. Марко подпрыгивает, едва не ударяясь головой о крышу, и лишь ремень безопасности удерживает его на месте. В голове пролетает нелепая мысль: ну, так бы хотя бы кабриолет вышел. Или люк, на худой конец. Он хихикает от собственной глупости, разворачивается на звук и застывает. Йере стоит у машины, жмурится довольно, часто-часто машет рукой и широко улыбается, жестом показывая, что дверь заперта. Марко спохватывается, трясущимися пальцами возится с ремнём, с первого раза не справляется, а когда у него наконец получается отстегнуться, не просто выходит — почти вылетает из салона, едва не проезжаясь носом по асфальту, и кидается к Йере. Объятья сносят с ног, и Йере приходится прикладывать титанические усилия, чтобы не свалиться на спину. Счастливый смех рвётся наружу сам собой, он даже не думает останавливаться. Марко стискивает его так крепко, что ещё немного, и перестанет хватать воздуха, но Йере готов пожертвовать и кислородом, и рёбрами, лишь бы Марко продолжал его держать, никуда-никуда не отпуская. И никогда тоже.  — Привет, Пури, — низким голосом говорит Йере на ухо. Он водит пальцами по спине, очерчивая позвонки и сильные мышцы. Наконец-то. Тёплый, крепкий, настоящий Марко, а не та суррогатная цифровая копия. Йере устал от вида сухого текста без интонации, от пиксельного клона в телефоне и голоса без обладателя. Нет, он рад, что у них есть возможность общаться хотя бы так, но он настолько соскучился по цельному Марко, что в данный момент испытывает глобальное отвращение к его разрозненным частям. Он ждал его целиком, и вот он здесь. Точнее, это Йере здесь, у него. Какая, впрочем, разница кто у кого в гостях? Когда они вдвоём, Йере становится всё равно, будто вся планета становится им общим домом. Если Марко будет рядом, Йере не будет чувствовать себя чужим, где бы он ни находился. — Они потеряли мой багаж, я пытался ругаться, но они меня не понимали. Это у вас приветствие традиционное или мне повезлонное? Марко слегка отрывает голову и смотрит прямо в глаза. В них столько неверия, недоверия и надежды, что краем сознания Йере и сам пугается, что стал призраком или миражом — до того Марко выглядит обескураженным. Йере бегло стреляет взглядом по сторонам, возвращает его обратно к чужому лицу и хитро улыбается. Он не оставит этому расстоянию больше ни одного миллиметра, не позволит их разъединить, поэтому быстро целует в губы. Даже если кто-то заметит — это проблемы того, кто заметит. Он не собирается, стоя перед Марко в десяти сантиметрах, ограничивать себя в поцелуях. И без того Йере подарил их слишком много бездушным фоткам и видеозвонкам, хотелось бы вернуть все их законному обладателю.  В ответ на шалость Марко строит своё безумно страшное славянское лицо. Йере бы почувствовал себя пристыженно, но у него уже давно иммунитет на такое. Когда Марко понимает, что он собирается поцеловать его при всех снова — шипит, вызывая приступ счастливого смеха.  Ладно-ладно, недотрога. Он скучал. Рядом с ним у Йере всегда возникает ощущение дома, которое он всю жизнь искал и которого нет на картах. Тонкое, призрачное, почти в самом себе неуловимое, но такое ценное, что однажды такое почувствуешь — больше не сможешь отказаться.  — Ладно, не буду, — сдаётся Йере, продолжая наглаживать спину. — На улице. В машине я за себя не ручаюсь. — В машине я и сам за себя не ручаюсь, radost moja, — хитро тянет Марко, нехотя вылезая из долгожданных объятий и подхватывая многострадальный чемодан. Не без труда закидывает его в багажник — интересно, чего Йере туда напихал в таком количестве — и возвращается, галантно открывая перед долгожданным гостем пассажирскую дверь. Йере звонко хохочет, изгибаясь в импровизированном поклоне, и элегантно, насколько может, падает на сиденье. Марко захлопывает дверь и пулей мчит к водительскому месту, чтобы срочно воплотить чужую угрозу в жизнь. Рухнув за руль, тут же перегибается через коробку передач и тянет Йере за ворот рубашки, сокращая дистанцию до нулевого значения. Тот от неожиданности крякает, но быстро ориентируется: кладёт ладонь на талию и слегка сжимает, углубляя поцелуй. Марко гладит пальцами щёку, прикусывает нижнюю губу и на несколько мгновений забывает, как дышать. Всё его существо сейчас фокусируется только на Йере и его мягких губах. Впервые за долгие месяцы он чувствует, что жизнь сняли с паузы, а всё вокруг обрело объём и краски.  Счастье игристо пузырится в груди, и Марко настолько входит во вкус, что не замечает, как Йере перебирается к нему на колени, нависая сверху и прикипая всем телом. Пальцы сами собой блуждают по пуговицам чужой рубашки, чтобы открыть больше тёплой кожи, губы перетекают на шею, с неё — на ключицы, и Марко уже окончательно готов потеряться в текстурах, как вдруг на весь салон раздаётся надрывный сигнал гудка. — Сто-о-оп, — выдыхает протяжно Марко, роняя лоб на чужую грудь. — Мы так никуда сегодня не доедем, не дело. Ну-ка слезай, давай-давай. Он шлёпает раскрасневшегося Йере по заднице, которой он, видимо, и задел руль, вернув их обоих в реальность. Тот пыхтит недовольно, но всё же перелезает обратно, скрестив руки на груди и упрямо уставившись вперёд. Йере сейчас выглядит особенно уютно, по-домашнему, и Марко невольно любуется: как растрепались его волосы, неровными прядями рассыпавшись по лбу; как слегка помятая льняная красно-белая рубашка струится, оголяя часть татуировки; как в глазах блестят озорные огоньки, несмотря на напускную обиду. Марко легко-легко смеётся и гладит ладонью коленку, привлекая к себе внимание: — Ну эй, ты же понимаешь, что парковка у входа в аэропорт — не лучшее место для подобных занятий? — ответом служит только глухое хмыканье. Марко продолжает выводить пальцем круги на косточке. — Будем считать, что понимаешь. Нам ехать почти четыре часа, если что. Пока подумай, чем хочешь заняться, как доберёмся. На выбор: море, ленивый ужин, прогулка по городу. Готов рассмотреть и другие варианты. Долгие объятия в любом случае включены в программу, даже не обсуждается. Марко тараторит почти без пауз, подгоняемый переполняющей детской радостью. Он чувствует себя мальчишкой, которому только что вручили рождественский подарок: подпрыгивает на месте, стучит ногой, ёрзает по сиденью, нетерпеливо дожидаясь момента, когда его можно будет распаковать. Будь у него хвост — отбил бы им себе бока, настолько интенсивно он бы вилял, подгоняемый безудержным восторгом. Он смотрит на Йере в ожидании ответа и не может оторвать восхищённого взгляда. — Ладно-ладно, я запомнил, — ворчливо тянет Йере, скашивая взгляд на Марко. И хотелось бы обижаться подольше, но не получается: стоит на него только взглянуть, как вся обида проходит. У Йере осталась только накопленная нежность, которую хочется вывалить прямо сейчас. Марко не убирает руку с его коленки, продолжая гладить пальцами по чашечке, и Йере успокаивается. У него был долгий перелёт и почти такая же долгая выдача багажа. Всё, что ему хочется — отдохнуть. Несколько часов в машине, конечно, слабо этому способствуют, но теперь нет хотя бы этого изматывающего ожидания встречи. — Поехали, Пури, всё равно куда.  Йере тянется к чужой щеке, оставляя на ней поцелуй. Долго-долго держит губы на коже, будто пытаясь через эти барьеры втиснуться в Марко глубже. Или отдать то, что он копил в себе долгие месяцы. Марко прав, в общем-то, им стоит сначала хотя бы куда-нибудь доехать, но Йере думает, что даже по приезде у него не будет сил ни на что интенсивное. Он устал, чертовски устал, последний месяц высосал из него все силы, и Йере слегка беспокоится, что Марко ждал совсем не этого. Кого-то более привычного, подвижного, весёлого. Вряд ли Марко, конечно, будет возмущаться, но ему самому дискомфортно. Хотелось провести отпуск насыщенно, вновь залюбить Марко до беспамятства, но всё, что он может — подавать голос, чтобы никто не подумал, что он умер.  Обидно. Йере так ждал этого отпуска, так хотел провести его с Марко, а сейчас не способен даже нормально выразить радость. Он рад, правда, но проявить это не может — только утомлённо улыбаться, глядя на красивого Марко рядом с собой. Тот выглядит так по-летнему: в шортах, открывающих крепкие ноги, чёрной майке, и эти мускулистые руки делают с Йере что-то невероятное. Он столько бы сделал с этими руками, но… Но.  — Мы в дом поедим сразу или поедем? Наоборот, поедем и поедим, — спрашивает Йере, откинувшись на сиденье. Сам он решать буквально не в состоянии, если у него спросят, что он хочет, он просто скажет «я не знаю». Стоило, конечно, побеспокоиться о себе заранее и до такого не доводить, но в моменте это не казалось проблемой, а на выходе уже ничего не исправишь. Ладно, он оклемается, ничего страшного. Немного отдохнёт, придёт в себя, и всё будет нормально, как обычно. — Ты голоден? — спрашивает Марко, потому что ему по большому счёту без разницы, в какой последовательности выполнить озвученный действия. Но Йере только вяло пожимает плечами, и Марко решает уточнить другое: — Устал? Йере глухо угукает, прикрыв глаза и откинувшись на сиденье, и Марко решает пока не докучать ему. Напоследок проводит ладонью по бедру, быстро перевешивается через практически неподвижного Йере, чтобы откинуть спинку для большего удобства, и возвращается за руль. Заводит двигатель, плавно выезжает на дорогу, включает негромко музыку. Всё, пусть отдохнёт немного. Да, Марко безумно соскучился, а в груди клокочет столько невысказанного, накопленного за всё лето, но с этим можно подождать. Судя по рассказам, Йере загнал себя будь здоров. И это он-то ещё учил важности вовремя делать перерывы и не доводить себя до морального истощения, ну-ну. Ничего, у них впереди почти две недели, чтобы восполнить все потраченные ресурсы, поэтому сейчас Марко готов потерпеть. Главное, что Йере рядом: уютно сопит под ухом, очаровательно морщится на каждой кочке. Марко украдкой поглядывает на него при каждой вынужденной остановке на светофорах и не может сдержать идиотской счастливой улыбки.  Когда проходит полтора часа пути, а желудок с мочевым пузырём начинают подавать жалобные сигналы, Марко заезжает на ближайшую заправку. Йере продолжает спать, иногда смешно похрапывая, и Марко не решается его будить. В конце концов, если ему чего-то захочется, можно спокойно остановиться ещё раз. Всё равно спешить некуда, а сейчас пусть набирается сил. Сложив руки на груди и втянув голову в плечи, Йере похож на насупившегося сычика, и Марко умилённо впитывает эту трогательную картину. Это, на самом деле, редкая роскошь — он нечасто позволяет себе быть настолько уязвимым, даже не смотря на то, что они вместе почти год и, казалось бы, многое друг о друге уже узнали. Только вот Йере то ли не может, то ли просто не хочет отпустить себя полностью, то и дело хорохорясь и пытаясь казаться сильнее, чем он чувствует себя в моменте. Марко не сомневается, что Йере ему доверяет, и предполагает, что вопрос такого самоконтроля кроется в чём-то более глубинном. Но он его не торопит: понимает, что для всего должно прийти своё время, поэтому просто находится рядом, всегда готовый подхватить. И поэтому сейчас с особенной нежностью и трепетом смотрит, как он спит, стараясь не разрушить хрупкость момента. Марко паркуется возле входа в мини-маркет. На всякий случай пишет Йере сообщение, куда он отошёл, чтобы тот не запаниковал, когда проснётся в неизвестном месте совершенно один, и уже тянется к дверной ручке, но в последний момент останавливается. Оборачивается, не удержавшись от порыва, и коротко приникает губами к чужому виску, глубоко вдыхая. Всё тело зудит от жажды прикосновений, но большего себе он не позволяет. Поэтому выходит из машины и направляется в здание. Вернувшись, он обнаруживает Йере в той же позе. Марко начинает беспокоиться, нормально ли он себя чувствует, но грудная клетка движется ровно, да и выглядит он вполне здоровым. Решив дать ему ещё полчаса, а потом уже тревожно будить, Марко выруливает обратно на трассу. Только тянется рукой за стаканчиком с кофе, аромат которого успел заполонить весь салон, как его внезапно подрезают, оглушительно сигналя. Марко резко выворачивает руль, едва успевая затормозить. — Kretenu jedan! Ma daj, što radiš?! — рычит он, коротко сигналя в ответ. Кровь стучит в висках, внутри всё бурлит от негодования. Если бы не спящий Йере, он бы устроил этому придурку гораздо более тёплый приём, но приходится сдерживаться, лишь крепче стиснув пальцы на руле. — Slijep si, bog te mazo?! Зачем ругается, он и сам понять не может — до адресата эти слова явно не дошли бы, зато справа слышится невнятное бормотание. Марко кидает быстрый взгляд на пассажирское место: Йере сонно щурится, стараясь проморгаться, и забавно причмокивает. А затем переводит взгляд на Марко, вопросительно вскидывая брови. Всё раздражение обрывается в ту же секунду, чужие глаза заземляют. Марко виновато улыбается и возвращает глаза на дорогу. — Прости, что разбудил, тут просто один олень… — оправдывается, чувствуя, как комок раздражения вновь подкатывает к горлу. Так, спокойно. Вдох. Выдох. — Неважно. Если хочешь есть, можешь взять на заднем сиденье в пакете, я купил там… всякого. И вот, кофе, — Марко указывает рукой на подстаканник возле коробки передач. — Не стал тебя будить. Если нужно остановиться, ты только скажи, найдём, где это сделать. Он тараторит, пытаясь одновременно и потушить огонь негодования внутри, и заглушить тонкий писклявый голосок досады, что всё же потревожил уставшего Йере. Снова сжимает руль и чуть прибавляет газу. — Прости, я вырубился, — говорит Йере спросонья, потирая лицо. Он не заметил, как провалился в сон, и пришёл в себя от чужих ругательств. Йере злится сам на себя: вместо того, чтобы провести время с Марко, он спит. Действительно, ради этого же прилетел и ждал этот отпуск, конечно. Йере хватает стакан с кофе, надеясь, что это его взбодрит. Отпивает немного, но пока в себя не приходит, только глупо смаргивает нахлынувшую дрёму, чтобы начать нормально разговаривать. На предложение остановиться мотает головой и показывает рукой, мол, езжай-езжай.  Чем больше он чувствует себя усталым, тем больше на себя раздражается — всё это так не вовремя. Он пытается улыбнуться: глаза Марко сияют, глядя на него, и Йере хочет вернуть ему эту радость, но даёт лишь собственную блёклую тень. Чёрт.  Ласковый взгляд Марко не греет, только пронзает его чувством вины, пусть тот и не вкладывает такой посыл. Это Йере идиот, но Марко об этом знать не обязательно. Если уж он сам не может нормально себя чувствовать, так пусть не цепляет в это болото Марко — тот тоже ждал этот отпуск, и Йере не имеет морального права ничего ему испортить.  Он шарится рукой в пакете, вытаскивая какой-то батончик. Пока жуёт, перебирает в голове их совместные планы: ужин, пляж, прогулка, и всё это вызывает чуть ли не тошноту. Вставать нужно будет рано, ходить под палящим солнцем, среди толп людей, которые шумят. И постоянно улыбаться, поддерживать беседу, хохотать и остроумничать, делать всё, чтобы быть тем Йере, которого Марко так ждал.  Только тот Йере не прилетел, остался в Хельсинки ещё месяца два назад. Этот же так отдалённо чувствует радость и расслабление, что его впору закрыть в деревянной коробке, чтобы не портил никому настроение. А лучше отправить обратно в Финляндию. Йере часто-часто дышит, пытаясь привести себя в чувство, и натягивает на себя привычную улыбку, чтобы Марко лишний раз не беспокоился, а где-то внутри чувствует только стыд и бессилие.  В жизни мало вещей, которые могут заставить его стыдиться себя самого, но вот такое крушение планов — одно из них. И дело не в том, что он устал и не хочет показывать это Марко, нет. Йере часто ему жалуется, не скрывает свою разбитость и в целом не стесняется, что может быть слабым, но вот подводить того не хочется. Просто иногда бывают моменты, когда такая бессильность неуместна, особенно, когда так сильно ждёшь другого.  Йере смотрит на Марко с улыбкой: на то, как он ведёт машину, перестраиваясь в другой ряд, и сердце тоскливо сжимается. Марко явно заслуживает другого — чтобы его зацеловали до потери дыхания, залюбили, заласкали, смеялись до слёз и дарили бурю эмоций. Ему нужен другой Йере, который бы смог, невзирая на усталость, находить в себе силы, чтобы весело провести время с любимым человеком. Йере чувствует себя предателем.  — Долго я спал? — его голос звучит глухо, и он пытается прозвучать уже более живо: — Много ещё ехать? — Часа полтора где-то, примерно полпути проехали, — легко отвечает Марко, радуясь, что Йере не сердится за потревоженный сон. Он вновь бросает на него короткий взгляд и тут же переводит обратно на дорогу, чтобы не смущать. Йере только широко зевает, потом усмехается, проводит ладонью по лицу, пытаясь этим жестом физически разгладить свою помятость. В голове Марко планы автоматически перестраиваются: пляж с прогулкой явно подождут. В ближайшие дни им видимо предстоит долго и лениво валяться, восполняя заряд батареи. Мысль об этом вызывает у него только тёплую улыбку: ему абсолютно неважно, как проводить этот отпуск, главное — с кем.  — И за что ты извиняешься? За то, что устал в дороге? — мягко продолжает он, стараясь звучать не поучительно, а скорее участливо. — Это же абсолютно нормально. Тем более, у тебя были сложные месяцы. Отдых для того и существует. Расслабься и получай удовольствие. Хочешь — вообще ничего сегодня делать не будем, м? Устроим лежбище морских котиков, как тебе? — Да-а-а, — тянет Йере с улыбкой, потягиваясь. Это чужое понимание для него сейчас невыносимо. — Лежбище — идеально.  В голосе Марко ни единого упрёка, только забота. Но для Йере это будто бы ещё один удар. Если бы он злился и сидел недовольно — было бы легче. Справедливее. Хочется найти другие слова, но усталый мозг отказывается их подкидывать. Йере раздражается на концерты, самолёты, своё слабое тело, но больше всего на себя, за то, что не смог сохранить в себе силы. Что не оправдал надежд Марко на хороший отпуск. Что даже его большой любви не хватило, чтобы отмести это отвратительное истощение.  Но сейчас Йере радуется: можно всё действительно свалить на изматывающую дорогу, а завтра он уже будет вести себя как обычно. Сегодня ему нужна передышка, где он может себе позволить не делать ничего, и у него даже будет этому оправдание, а потом что-нибудь придумает.  — Завалимся, закажем что-то и будем делать ничего. Да, — тараторит он с улыбкой в голосе. Марко скашивает на него взгляд, кивает и отворачивается обратно. Йере решает добавить, чтобы не вызвать лишнего беспокойства: — Как-то я устал сегодня. — Тогда не беспокою. А план взят в работу, босс. Правда с доставками ты замахнулся, но я подготовил альтернативу, — Марко старается звучать спокойно, даже шутливо отдаёт честь, усмехаясь вырвавшемуся официальному тону, вот только внутри начинает ворочаться неприятный червячок. Фоново в голове свербит мысль: Йере ему что-то не договаривает. Внешне тот старается держаться привычно, с лёгкой улыбкой на губах и нарочито бодрым голосом, будто ничего особенного, вот только зажатая поза, небольшая заторможенность и пустота во взгляде говорят об обратном. Марко достаточно хорошо выучил чужие реакции, чтобы сейчас заподозрить неладное. Окей, наверное, ему действительно просто нужно больше времени для отдыха, и завтра он уже будет бодрячком. Раз не хочет делиться — наверное, у него есть на это свои причины. Марко не давит. По крайней мере пока. Только вот он не знает, как поступить сейчас: помолчать, дав Йере время прийти в себя? Попробовать развлечь разговорами? А насколько Йере сейчас вообще расположен к беседе? Может, наоборот нужно позволить ему ещё немного вздремнуть? — Если что, кроме батончика там есть ещё хот-дог, — в итоге выбирает он нейтральный вариант, чтобы хоть немного разбавить вязкую тишину, — в отдельном бумажном пакете. И если хочешь, можешь выбирать музыку, — он протягивает Йере разблокированный телефон, подключенный к динамикам, не отрывая взгляда от дороги. Прекрати это делать, думает Йере с внутренним стоном. Всё в порядке, со мной всё в порядке. — О, хот-дог, — радуется он, сразу ныряя в бумажный пакет. Йере будто пытается сам в нём спрятаться, чтобы Марко его не видел. Набрасывается на несчастную булку с сосиской, откусывая сразу четверть в попытке чем-то занять пространство и время. Йере чувствует дискомфорт, но не понимает: это его усталое восприятие, или между ними и правда поселилось что-то неуютное? Добавляет с набитым ртом: — Выбиай шам.  Он чувствует себя отвратительно. Не только потому, что утомился до того, что не может нормально насладиться отдыхом с Марко, но и потому, что так глупо его обманывает. И куда делась его хвалёная открытость? Йере отводит взгляд в зеркало — смотрит на эти фальшивые морщины, выдаваемые за улыбку, и морщится. Он видит, что Марко не ведётся, но не может по-другому, только надеется, что сумеет выдать это за усталость от перелёта. С каждой секундой Йере злится на себя всё больше за эту тупую необходимость притворяться, но стереть свою искусственную улыбку с лица страшнее, чем её цеплять. Или страшнее увидеть разочарование в глазах Марко, которое сам же и вызывает своими попытками сделать вид, что всё нормально. Он устал. Запутался, и теперь не может распутаться, поэтому хочет, чтобы Марко позволил сделать вид, что всё в порядке. Если он, конечно, сейчас всё не запорол. Марко сдувается, чувствуя накатывающую беспомощность. Никогда раньше у него не было проблем в выстраивании коммуникации с Йере, но сейчас он на физическом уровне чувствует напряжение в чужой отрешённости и безынициативности. Оно давит, вытесняя его из салона собственного автомобиля, но Марко заставляет себя успокоиться. Первое, что он пообещал сам себе ещё в самом начале их отношений — обуздать собственную чрезмерную тревожность. Он знает, как она может докучать близким, поэтому усиленно работал над собой. Йере всегда поддерживал его, вселяя уверенность, что у Марко всё получится. И сейчас хочется вернуть ему то же самое: стать опорой, как Йере был для него бессчётное количество раз, совершенно безвозмездно. «Дай ему время. Просто дай время. Дай. Ему. Время.» Он проговаривает это про себя несколько раз, выравнивая дыхание, встряхивается и включает плейлист, который вчера весь вечер специально собирал для этой поездки. Остаток пути проходит в обрывках разговоров. Точнее, практически монологов. Марко делится разными забавными историями, которые только приходят в голову: про Жипи, который на один из концертов забыл нормальную обувь, и ему пришлось выходить на сцену в остроносых лакированных туфлях; или как сам Марко в прямом эфире на радио спутал куплеты собственной песни и спел один и тот же дважды, внутренне умерев со стыда сто раз. Йере слушает, тихо посмеивается и изредка задаёт односложные уточняющие вопросы. Марко, как может, чутко следит за его состоянием: стоит тому перейти на рассеянные хмыканья невпопад или залипнуть в одну точку, он тут же меняет тему на что-то лёгкое — пейзаж за окном, местные вывески, забавные фразы на хорватском.  Постепенно Йере вроде расслабляется. Едва заметно кивает в такт музыке, роняет голову на подголовник, что-то вполголоса бормочет, и Марко чувствует, как паника понемногу отступает, сменяясь тёплым предвкушением: отпуск только начинается, и впереди у них море времени, чтобы и отдохнуть, и насладиться друг другом. Спустя три с половиной часа дороги они добираются до дома. Быстрее, чем Марко закладывал, и это радует. Один раз, правда, всё же приходится остановиться: Йере зачем-то терпит до последнего, а потом тихо признаётся, что, вообще-то, ему нужно в туалет. Марко лишь качает головой, чуть снисходительно улыбаясь, и сворачивает к ближайшей заправке.  Наконец они заезжают на участок, паркуясь возле входа, и Марко выпрыгивает из салона, чтобы закрыть ворота. Вернувшись, достаёт из багажника увесистый чемодан и затем распахивает пассажирскую дверь для всё ещё сидящего внутри Йере. Тот выходит, кряхтя, разминает затёкшие мышцы и осматривается. — Ну, как-то так, — пожимает Марко плечами, обводя дом жестом. — Добро пожаловать в моё скромное гнёздышко, чувствуй себя как дома. Он улыбается чуть неловко и очень надеется, что Йере здесь понравится. Да, дом небольшой, одноэтажный — технически, ещё есть мансарда, — зато свой, отремонтированный с любовью. Марко, выросший в таких условиях, всегда мечтал иметь свой тихий клочок земли, поэтому сейчас невероятно кайфует от обустройства, возни с участком и ухода за территорией, по-настоящему вкладывая сюда свою душу. Открыв входную дверь ключом, Марко пропускает Йере внутрь. Их тут же выбегает встречать Гертруда, которая с недовольной мордой и привычным рвением принимается обнюхивать чужие ноги. Марко не удерживает умилённой улыбки и лишь надеется, что эта маленькая дива не станет позорить его перед любимым человеком. — Проходи, располагайся, я сейчас вернусь, — говорит он в итоге, оставляя Йере один на один со страшным зверем, и быстрым шагом ныряет за угол дома, чтобы поставить прогреваться мангал. — Kissa, — тянется он к Гертруде с улыбкой. — Terve, kissa. Та недоверчиво нюхает его палец и, не найдя в нём ничего интересного, удаляется вглубь дома. Ну точно дива, хихикает про себя Йере. Хорошо, что не начала шипеть и ругаться, пусть попривыкнет к ещё одному человеку в доме.  Марко тоже убежал, и Йере может себе позволить усталый выдох. Ситуация всё ещё крайне обидная: они и без этого живут украденными у расстояния днями, а сейчас он их подводит. Главное, не углубляться в это состояние — отсюда легко загнаться гораздо больше, и Йере пытается осмыслить свои чувства и когнитивные искажения. За столько лет в терапии это стало автоматической привычкой, за что он себе благодарен: по крайней мере, не падает совсем в депрессию, а это уже достижение.  — Где руки мыть? — кричит он куда-то в воздух. Марко таким же криком инструктирует его, и Йере чуть ли не бегом направляется в ванную. Подходит к раковине, ополаскивая лицо, и смотрит на своё отражение.  М-да.  По Йере же всё видно, и на что он надеялся? В попытке сделать вид, что всё в порядке, он только больше зарывается, ещё и ставя Марко в неудобное положение. Теперь тому приходится тоже делать вид, что верит этому жалкому представлению, просто чтобы его не обидеть. Отвратительно, унизительно, оскорбительно для них обоих, и Йере репетирует перед зеркалом ещё парочку улыбок, которые выглядят уже лучше, но глаза его выдают. Он со стоном опускает голову вниз, пробуя снова и снова, пока не выходит приемлемый результат.  Он возвращается из ванной, и стоит ему увидеть Марко, копошащегося над чем-то на кухне, — настоящая улыбка продирается сквозь этот парад фальшивых масок, но Йере чувствует, что этого недостаточно. Хочется подлететь к нему, свалить в объятиях на пол, и Йере в параллельной Вселенной наверняка так и сделал, но в этой только стоит, не в силах двинуться с места.  «Я в порядке. Я в порядке.» Йере делает рывок вперёд, растрачивая на это последние силы, и всё же стискивает Марко в своих руках. Он виноват сам, что в его душе опять сплошная пустыня. Ненужный сам себе, только тоскливо надеющийся, что нужен Марко.  — Наконец-то, — он сильнее сжимает Марко в своих руках, радуясь, что может не держать это идиотское фальшивое лицо. Ему жаль, бесконечно жаль себя и Марко, что он завёл их в эту глупую ситуацию.  «Прости, Марко, у тебя очень непутёвый парень,» — хочет сказать Йере, но он оставляет эти слова себе. Ему спокойнее, легче, когда они вдвоём, но вместе с этим и напряжённее, потому что расслабиться и себя отпустить он не имеет права. Не с Марко, нет. Марко нужен кто-то сильный, надёжный, а не эта поломанная ваза, еле-еле дожившая до отпуска. Йере повисает на нём безвольной тряпичной куклой, лишь тяжело дышит в плечо, и у Марко внутри всё сжимается. Он осторожно обвивает чужую спину обеими руками и мягко водит ладонями по напряжённым мышцам, слегка почёсывая, пытаясь прикосновениями забрать хотя бы часть навалившейся на Йере усталости. Скользит носом по виску, глубоко вдыхает и прикрывает глаза, утопая в таких долгожданных объятиях. — Наконец-то, — вторит Марко хриплым шёпотом. Время замирает, погружая их обоих в вязкую как густой сироп субстанцию, и ему нестерпимо хочется вот так провести целую вечность, оставив позади нужду бороться с неумолимо летящими минутами, выделенными им друг на друга. Откуда-то со стороны гостиной выползает Бранка, как всегда тревожно косясь на новое лицо, и подкрадывается к ним, потираясь о голени хозяина. Марко тихо хихикает, заставляя короткие тёмные волосы трепыхаться. Наконец-то он дома, и это чувство впервые за всю его жизнь ощущается полноценным, целостным на сто процентов. Потому что теперь здесь, помимо собственного сада, мурлыкающих котов и тёплой удобной кровати, появилась последняя, самая важная недостающая деталь. Йере. Марко захлёстывает неописуемый восторг от того, насколько правильно это ощущается. Его человек, его персональный дом — у него дома.  Марко теснее вжимает Йере в себя и не удерживается: — Знал бы ты, как я рад, что ты здесь, — не столько шепчет, сколько шелестит, обнажая то, что пульсирует сейчас в голове и бьётся в сердце. Бранка протяжно мяукает, и Марко приходится от Йере немного отстраниться, но рук со спины он не убирает. Касается губами чужого лба, чуть сдвинув слипшиеся пряди. — Что, моя хорошая? — бросает он вниз. Бранка подходит к миске и смотрит жалобно. Впрочем, у неё всегда такой несчастный вид, и она явно пользуется этим, умело вызывая у окружающих сочувствие. Ну артистка. — Проголодалась? Сейчас я вас покормлю, — он поворачивается к Йере и тепло улыбается: — и тебя тоже покормлю, — чмокает в кончик носа и разрывает объятия, направляясь к полке, в которой хранится корм. На шуршащий звук сбегаются остальные: Бигги влетает первым, едва не врезавшись в них, а Гертруда, шагая вальяжно от бедра, вновь окидывает присутствующих своим надменным взглядом. Марко смеётся и, присев на корточки, по очереди гладит каждую пушистую макушку. Йере смотрит на эту толпу котов, включая Марко, и немного расслабляется. Такая умильная картина не может не вызвать теплоту. Йере хочет развоплотиться, стать одним из этих счастливых беззаботных котов, которых гладят между ушек. Слова вырываются сами собой: — Я люблю тебя, Пури. И скучал, — говорит ему, кажется, тот Йере, который остался в Финляндии. Он прорывается сквозь этого в настоящем, который устал и разбит, и Йере радуется, что всё не так безнадёжно. Тот Йере из прошлого спит, представляя во сне эту картину, и радуется, что не одинок, раз видит Марко в сновидении. Он счастлив, зная, что каждую из этих ночей он находится рядом с ним. — Меня тоже погладишь? Гертруда ревниво смотрит на него, и Йере показывает ей язык. Она отворачивается, вызывая облегчённый смех, рвущийся откуда-то изнутри.  — Да, ты тут не единственная дива, — говорит он, сам не понимая, на кого намекает. Марко смотрит на него с кажущейся осязаемой любовью, отчего Йере еле заметно ёжится, будто это должно быть адресовано не ему. И ведь действительно — не ему, а тому из прошлого, кто может и разговор поддержать, и пошутить, и залюбить. Сегодняшний Йере на эту любовь не имеет права, потому продолжает делать вид, что с ним всё в порядке. Как глупо. Он сам когда-то очень долго и сложно убеждал Марко, что будет рад ему любому: тревожному, хандрящему, усталому и какому угодно ещё, но как же оказалось трудно применить это к себе.  «Я в порядке.» Обманщик. Это даже в голове звучит до того неубедительно, что хочется ударить себя по щекам. До Марко хочется дотронуться, но Йере не может себя заставить это сделать. Будто бы он заразный, стоит прикоснуться — тому передастся эта мерзкая хандра, и Йере говорит сам себе отойди-отойди-отойди. — Даже не сомневайся, тебя я заглажу так, что эти трое реально начнут ревновать, — Марко легко похлопывает Бранку по спинке, проводит ладонью от холки до хвоста и выпрямляется. Возвращается к притихшему, поникшему Йере и возвращает ему то, что до сих пор не может не вернуть при каждом удобном случае: — И я тебя люблю. Нежно гладит колючий подбородок, перетекает пальцами на скулу и оставляет их там. Губами приникает к раскрытым губам и целует плавно, тягуче, лениво, так, чтобы закрепить сказанное, но не распалять. Сейчас Йере всё ещё нужен отдых, поэтому страстное и плотское подождёт. Марко достаточно и вот так: мягко, целомудренно, искренне. Он скучал так сильно по всему Йере целиком, по простому присутствию рядом, по теплу тела, по тихому шороху дыхания. Поэтому ловит каждый миг, когда может запечатлевать чужое присутствие на собственной радужке, без лишних барьеров в виде километров и экранов. — Чего тебе сейчас хочется? — шепчет он прямо в губы, продолжая наглаживать скулу в надежде расслабить нехитрой лаской напряженного Йере.  Тот молчит, хмурится, и Марко понимает: если сейчас услышит что-то вроде «решай сам» или «я не знаю», он уйдёт в лес орать на камни из-за собственной беспомощности. Поэтому, предвещая чужой ответ, он опережает: — В душ? Лечь? Поесть? — голос становится мягче, почти умоляющим. — Я с радостью предоставлю тебе самый комфортный отдых, только прошу, направь меня, — свободной рукой он водит по чужому предплечью, спускается к ладони и коротко сжимает пальцы. — Я ведь не могу залезть в твою голову. Да и не хочу, если честно. Должно же быть у каждого своё личное пространство, да? — Сейчас я хочу Марко, — хитро отвечает он, кусая за подбородок. — И в душе, и лёжа, и на столе.  Он тянется руками к бокам, но те трясутся, вызывая снова чувство злости на себя. Это нечестно, ужасно несправедливо: они так долго не виделись, что Йере не может себе позволить такую блажь, как просто лежать рядом с Марко и не делать ничего. Его Марко заслуживает, чтобы его любили, целовали, не через не хочу, а искренне, по-настоящему. И Йере честен в своём желании подарить ему ласку, но сам не хочет ничего. Или не знает чего хочет. В любом случае, он не может подвести Марко, поэтому чувственно выцеловывает шею, оставляя влажные следы и оттесняя его ближе к дивану.  — Красивый Марко, я соскучился, — Йере прижимает его к мягкой обивке, заполошно шепча прямо в губы отвлекающие фразы. Он сжимает его торс, но руки дрожат, и Йере напрягает их сильнее, чтобы было незаметно. Утыкается носом в плечо, задерживаясь дольше, чем позволяет ему эта напускная страсть, но он не может не дать себе передышку. Ещё немного, пожалуйста, ему нужно ещё пять минут, и он продолжит. Йере надеется, что Марко его за эту слабость сможет простить — он всё исправит, просто дайте ему больше времени.  Йере оставляет засос где-то возле вены на шее. За своими действиями он не замечает, что Марко не распаляется: Йере слишком напряжён и сосредоточен, чтобы смотреть ещё и за чужим состоянием. Всё идёт наперекосяк: так нельзя, нельзя, нельзя. Он чувствует, как сильнее дрожит от сдерживаемых эмоций и напряжения, но рассчитывает, что сможет это всё списать на страсть. От этой мысли морщится ещё больше — когда он начал ему врать? От внезапности чужого напора Марко замирает, а слова застревают где-то в горле. Йере бросается в страстный омут с головой, сметая всё на своём пути, и у Марко не находится сил ему перечить. Шею обжигает горячий поцелуй, сильные ладони жёстко сжимают бока, и он под этим натиском мечется, не понимая, куда деть руки. Йере весь как натянутая струна, кажется, стоит дотронуться — сразу лопнет. Наверное, это от долгой разлуки, думает Марко, обрушивается на упирающийся под колени диван и откидывается на подушки, подставляясь под рваные ласки. Подрагивающими руками Йере тянет наверх его майку, припадает к груди, лижет, кусает, и Марко рад бы полностью отдаться моменту, но на задворках сознания сиреной орёт мысль о неправильности происходящего. Что-то не то. Что-то совсем не так. Или он опять себя накручивает? И если прервётся, в очередной раз выставит себя перед Йере тревожным дураком?  Марко тяжело вздыхает, маскируя этот полный молчаливой безысходности звук под чувственный, и тянется к чужой макушке, перебирая волосы на затылке. На большее сейчас он не способен — тело будто перестало ему принадлежать, полностью передав всё управление Йере. Но, насколько бы ни были приятны эти касания, возбуждения Марко не чувствует тоже. Чёрт, главное, чтобы Йере не решил, что дело в нём. Чужие ладони водят по торсу, опускаются к кромке шорт, проворные пальцы залезают под пояс. Марко шипит сквозь зубы, едва поддаваясь бёдрами навстречу. Ладно, такими темпами вопрос механического возбуждения решится сам собой, вот только эмоционально он… пуст? Марко рычит от досады, ведь это же Йере. Его Йере, который давно поселился в сердце и мыслях, обжился там и незримо присутствует в каждом дне. Где бы Марко ни был, он чувствует Йере в своей жизни и каждой клеточкой тела тянется к нему, в родные объятия. Тогда какого чёрта вообще происходит? Почему сейчас — вот так? Он мычит, подставляясь под поцелуи, продолжает хаотично ерошить короткие волосы и устремляет пустой, невидящий взгляд в потолок, отчаянно пытаясь выкинуть лишнее и ненужное из головы. Марко сейчас нужен Йере, и это выходит на передний план. Йере выцеловывает чужую грудь, пытаясь в своих действиях раствориться. Ещё немного, и он забудется, выйдет из этой убогой усталости и жалости к себе, и тогда всё пойдёт нормально. Он плавно спускается губами вниз по торсу, оставляя за собой влажные следы, и падает перед Марко на колени. Трётся лицом о низ живота, царапая щетиной нежную кожу. Живот под щекой подрагивает, и Йере зацеловывает мелкие царапинки от собственной колючей бородки. Марко всё ещё вяло отзывается на все его ласки, вызывая ещё больше сожалений. Всё не то, он делает всё не так, лучше бы уж вообще не приезжал — на расстоянии собственная слабость кажется такой же далёкой и показывать её не страшно.  Он спускается ниже: трётся щекой сквозь штанину о пах, не чувствуя чужого возбуждения, и это снова отзывается усилившейся дрожью в теле. Вжимается в мягкий член сильнее, пытаясь сквозь ткань обдать его горячим дыханием, но от Марко нет никакой реакции — только вялые поглаживания, даже звуков не издаёт. Он цепляется руками за его ноги, будто без этой опоры упадёт. И правда упадёт, но не физически — морально. Собственные действия кажутся слишком гротескными, словно кривой шарж, и это расклеивает его ещё больше, но он продолжает свои попытки и дальше, прекрасно понимая, что все его действия не приносят удовольствия никому.  Надо постараться чуть больше, найти в себе ресурсы и дать Марко то, что он заслуживает, а не эту унылую копию. Не её он ждал всё это время, Йере не может так с ним поступить, нет-нет-нет. Он тянется руками к ширинке, треморными пальцами пытаясь справиться с пуговицей, но с первого раза это не выходит. В конце концов, у него получается и он с облегчением тянет шорты вниз, оставляя Марко сидеть в одних трусах. Потерянность в чужих глазах и всё более хаотичные движения обдают Марко ледяной водой. Да, он нужен Йере, но есть ощущение, что не вот так. До него доходит, чем тот занимается: пытается отвлечь и отвлечься сам, не оставляя обоим времени на подумать. Марко сам когда-то таким грешил и был справедливо пойман с поличным. Тогда почему Йере теперь зеркалит такое поведение? Осознание противно колет внутри: возникает горькое чувство, что его обманывают.  Давно они перескочили на эту стадию отношений, интересно? Йере заполошно пытается стянуть бельё вниз, но этого Марко уже не позволяет ему сделать: — Подожди-подожди, Йере, нет. Стой, — твёрдо отрезает он, глядя пристально, серьёзно. Ждёт, когда смысл слов дойдёт до адресата. Йере распахивает глаза, хлопает ресницами потерянно и молча открывает-закрывает рот. Марко жмурится болезненно, но понимает: позже он попробует смягчить углы, объясниться, но сейчас так дело не пойдёт. — Ну вот и чего ты добиваешься, скажи мне пожалуйста? — выдыхает он устало, стараясь звучать как можно спокойнее. У него нет цели застыдить или запугать Йере, только выяснить, в чём проблема, докопаться до её сути и постараться решить. — Я же вижу, что что-то происходит. Сначала в машине, а теперь вот. Всю дорогу был как будто не здесь, не со мной, а сейчас резко переключился. Что с тобой творится? В голосе фонит отчаяние, надрыв даже. Ему бесконечно больно, что Йере так и не посчитал нужным открыто поделиться с ним своим состоянием, хотя Марко давал ему такую возможность. Но тот притворялся, что всё в порядке, натягивал совершенно пластиковую улыбку, пытался запудрить мозги и отвести внимание от действительно важного. А сейчас смотрит так пронзительно, сжимается весь, что хочется раздосадованно рычать. — Я что-то сделал не так? — обеспокоенно спрашивает Йере, игнорируя вопросы, стоило Марко его остановить.  Конечно не так, он прекрасно знает, что. Обманул, сам оттолкнул и приехал абсолютно никакущий, неудивительно, что Марко не хочет проводить с ним время. Ещё и в очередной раз раскабанел, и это никогда не было проблемой, но сейчас это его беспокоит. До кучи прибавляется ещё и дискомфорт от собственного тела: он старался поддерживать себя в приемлемой форме, но за этот напряжённый рабочий период все старания пошли насмарку. Хуже был только позапрошлый год, когда он поехал головой совсем, но все думали, что всё в порядке — просто это Йере, просто он делает сумасшедшие вещи. Йере и сам с собой не хочет находиться, что уж говорить о других людях. Йере любит Марко и не может винить его в том, что тот разочарован. Даже не хочет его, подумать только. В руках зудит в предвестии близящейся истерики, но Йере только ласково улыбается, глядя в чужие глаза, надеясь, что выглядит достаточно непринуждённо.  — Прости, давай не будем, — говорит он, а голос дрожит.  Знал же, что так будет. Надо было вовремя отдыхать, чтобы не было этой вынужденной заботы, недомолвок, обмана. Всё было бы хорошо, если бы он приехал нормальным. Как обычно. В голове проносятся картинки того, как они могли бы отдыхать, и это несбыточное настоящее ранит куда сильнее, чем собственная усталость. Он улыбается, представляя как они скидывают друг друга с надувных матрасов на море, а губы сами собой всё больше и больше напрягаются. Как гуляют по старым улицам Загреба с непонятными вывесками, где Йере ничего не понимает и тычет в каждую, чтобы Марко ему перевёл. Он видит, как счастлив в этом ненастоящем и как несчатлив в настоящем, и улыбается ещё шире, пытаясь сдержать истерику. Не потому что стесняется, а потому что сейчас важнее Марко: это Йере его обидел, это ему нужно исправиться, а не Марко должен его успокаивать. Потом, с Йере разберутся потом. — Что не так? — Марко вспыхивает, сам от себя не ожидая такой реакции. Он всегда старался с Йере быть бережным и внимательным, но такое пренебрежение к его текущим чувствам полосует тупым ножом. — Да, видимо, всё… Но самое стрёмное, что я сам ни черта не понимаю.  Марко дышит глубоко, пытаясь потушить внезапно разгоревшийся в груди огонь. Ловит чужой испуганный взгляд, видит, как глаза напротив начинают краснеть и поблёскивать, а пальцы судорожно заламываться, ковыряя кутикулу, и сам себя за это ненавидит. Потрясающее начало совместного отпуска, десять из десяти. Вот оно, балканское гостеприимство и эталонное партнёрство. Придурок. — Ты же сам мне всегда говорил о важности своего состояния, — продолжает затравленно, пытаясь сбавить обороты, — и о важности им делиться. Напоминал каждый раз о приоритете самоценности и о золотом правиле «Надеть маску сначала на себя». Научил меня быть честным и не пытаться прыгнуть выше головы. И что делаешь в итоге?  Ей-богу, ещё пара фраз, и Марко будет на грани слёз, но сейчас слабость показывать нельзя. Поэтому он лишь устало роняет голову в ладони, упираясь локтями в колени, и с нажимом трёт лицо. Сейчас он нужен Йере сильным, хоть тот этого и не просит. Возможно, Марко всё затеял впустую, и тот не факт, что вообще попросит. Да и про нужность тоже не факт. Но Марко пытается не растерять последние крупицы угасающей надежды. — Если ты не чувствуешь, что достаточно доверяешь мне, чтобы поделиться чем-то настолько личным, то окей, я пойму, ты и не обязан. Просто скажи об этом честно, без вот этого всего, — он обводит рукой то положение, в котором они оказались, и морщится. — Но мне казалось, что мы уже достаточно близки, чтобы ты мог быть со мной откровенным… Последняя фраза вырывается сама собой, обиженная и уязвлённая, и Марко осекается. Он правда пытался держать лицо, быть взрослым осознанным человеком, но чем дольше говорил, тем больше его переполняла раздирающая нутро обида. — Прости, я… я не это… не то… — Марко отползает от Йере дальше по дивану и обнимает себя руками, ёжась от пробежавшей по телу мерзкой дрожи. — Не хочу, чтобы тебе казалось, что я давлю на тебя, просто я переживаю и не понимаю, почему всё… вот так? Йере упорно молчит, сжимая губы в тонкую линию и буравя взглядом обивку дивана. Марко отрывисто вздыхает.  Приплыли. — Я… я понял, — говорит в итоге тихо, хотя нихрена на самом деле не понял. — Ладно, окей, — и нихрена, конечно, не окей, но Йере не даётся, и Марко решает выделить обоим личное пространство: — Мне… надо подышать. Я здесь, никуда не ухожу, просто не хочу наговорить того, о чём потом буду жалеть ещё сильнее. Если что, я за домом. Он тяжело встаёт с дивана, нацепляет обратно одежду и движется к выходу. Каждый шаг даётся всё труднее — он не знает, правильно ли поступает, оставляя Йере одного вариться со своими тараканами в голове, но Марко тоже не железный. Ему горько, ему больно, ему нужно охладить взбудораженный мозг, пока он не сорвался на отчаянный крик.  Ему нужно помешать угли в мангале. Даже если Йере нахрен этот мангал не сдался. Возможно, как и сам Марко с его наивными порывами. Йере пялится в обивку дивана и не моргает даже после хлопка двери. Не вздрагивает, не кричит, не начинает реветь — сидит, похороненный под завалами собственных идиотских решений, и не может двинуться. Будто запертый в гробу из собственных эмоций и погребённый под картинами несбыточного будущего. Марко ждёт от него откровенности и полностью в этом прав, но Йере нечего ему дать — попросту ничего не осталось. Он отмирает: кричит в собственные ладони, вскакивает, пинает диван, но легче не становится ни капли. Из-за угла Гертруда смотрит на него разочарованным взглядом, и Йере неожиданно стыдится своего поведения. Сам, идиот, виноват. Он осторожно выходит на улицу: Марко стоит спиной к нему, что-то подкидывая в мангал. Йере тихо садится на край ступеньки, а Марко ничего не замечает. Он не хотел доводить, правда, и чувствует себя от этого ещё хуже. Вокруг так же тихо, как и у Йере в голове, и эта ситуация почти такая же, как в том варианте настоящего, куда они не попали. Без этого бэкграунда, конечно: там они просто жарят шашлык, а не молчат друг другу в спину. — Прости, — тихо начинает Йере, обнимая себя руками. Он представляет, что это Марко, и становится легче до тех пор, пока он не вспоминает, что Марко стоит к нему спиной. — Я… я… я… знаю, да. Что я сам говорил, про важность и прочее, я поэтому и не хочу, чтобы ты чувствовал себя так же. Мне… мне… мне сложно, но я не могу портить тебе отпуск, мы не этого ждали. Я… я… не хочу тебя подвести, понимаешь? Я устал, Марко, пожалуйста, — задушено просит его Йере. — Я так ждал провести с тобой этот отпуск, но в итоге у меня нет сил, и я… ничего не хочу. Вообще. И я не хочу, чтобы ты потратил всё время отдыха на… на… на возню со мной. Дело не в перелёте, здесь парочкой дней не отделаешься — хорошо, если к отлёту приду в себя. Ты… ты… ты… заслуживаешь другого отношения, и я хотел тебе это показать, но. Но. Я сейчас никчёмный и не могу тебе этого дать. Марко яростно раскидывает угли по мангалу, будто это они виноваты в его текущем состоянии. Будто из-за них внутри всё горит от праведного гнева, заставляя глаза затягиваться белой пеленой. Он не на шутку пугается интенсивности этой вспышки: ещё ни разу за всё время их отношений у него не возникало желания на Йере повышать голос, ругаться, кричать. А сейчас он еле сдержался, чтобы не вцепиться в чужие плечи в попытке встряхнуть и привести в чувства.  Становится страшно.  Неужели вот так всё и продолжится, вынуждая их всё больше и больше закрываться друг от друга, отдаляясь? В какой момент Марко упустил тот факт, что Йере с ним некомфортно? И можно ли это ещё исправить? Мысли роятся спутанным ворохом, но, как ни странно, монотонное помешивание углей успокаивает. Марко смотрит на колыхание оранжевых прожилок, вспыхивающих то там, то тут неровными пятнами, и отдаёт весь запал туда, где жару самое место. Ему же сейчас очень нужна холодная голова.  Прикрыв глаза, Марко опустошает лёгкие глубоким выдохом и на вдохе ощущает, как его немного отпускает. Но на место злости накатывает удушающий стыд за то, что бросил Йере в уязвимом положении. И ровно в этот момент он слышит за спиной тихий надломленный голос. Марко вздрагивает от неожиданности, кочерга сама собой выпадает из руки прямо на землю. Он каменеет весь и вслушивается в сиплый полушёпот, впитывает каждое слово, не в силах повернуться и посмотреть в глаза. Кажется, если он сейчас поймает чужой печальный взгляд, то тут же расщепится на элементарные частицы. Ладони сами сжимаются в кулаки, в носу щиплет. Но когда Йере умолкает, сказав в конце что-то совершенно абсурдное, Марко не выдерживает и всё-таки разворачивается.  Тот сидит на ступеньке, обняв колени, и выглядит настолько потерянным, одиноким, подавленным, что у Марко ёкает сердце. В два шага он оказывается у крыльца и рушится прямо так, голыми коленями на траву, кладёт ладони на предплечья и ловит опустошённый взгляд. — Это ты меня прости, — хрипит Марко в ответ, поглаживая ткань рукавов. — Я… я не должен был так резко, просто… испугался? Потому что не понимал, что с тобой происходит и не знал, как подступиться, — жмурится, пытаясь проглотить накатывающий ком. — Но теперь вижу. Спасибо. Он пытается подлезть ближе, поймать на себе чужой взгляд. Но Йере продолжает мыслями быть совсем не здесь. Марко продолжает мягче: — Знаешь, как-то любимый человек сказал мне, что ему нужен именно я, такой, какой я есть. И я не понимаю, почему он сам не может применить эту простую истину к себе, — пальцы невесомо порхают по коже, пытаясь призвать Йере из того небытия, где он сейчас витает, обратно. — Что быть уставшим и разбитым не стыдно, это просто, ну, происходит. Что не нужно пытаться натягивать на себя счастливую улыбку, когда изнутри пожирает огромная чёрная дыра. Я люблю тебя, понимаешь? Не только твою весёлую беззаботную сторону, а всего целиком. И хочу быть рядом, иметь возможность поддерживать тебя так же, как ты меня. Отношения — это ведь про обоюдность и партнёрство, а не про игру в одни ворота, — Марко прокашливается, стараясь держать тон ровным. Йере отмирает немного и смотрит чуть осмысленнее. — Поверь, мне неважно, как мы проведём этот отпуск. Ты просто здесь, и я уже счастлив. Да, мне бесконечно грустно, что ты сам не можешь радоваться полной грудью, но не смей, слышишь, даже не пытайся думать, что ты для меня обуза.  Марко едва не задыхается от возмущения, язык даже не поворачивается произносить подобное. Как Йере вообще мог до этого дойти?! — А ещё я сам боюсь передавить своей тревожностью. Ты же знаешь, мне только дай повод — и я уже готов сойти с ума. Поэтому временами теряюсь: это я в очередной раз себя накручиваю, или на самом деле что-то идёт не так? И мне очень нужна твоя искренность, чтобы я знал наверняка. Но если ты от меня скрываешь правду, как же я смогу тебе помочь? — Йере в ответ лишь морщится, будто не принимая его слова, и Марко продолжает подбирать ключик к этому заржавевшему, покрывшемуся толстой коркой недоверия замку: — Вообще-то, во многом благодаря тебе я могу вот так спокойно говорить о своих оверреакциях, а не молча корить себя за излишнюю драматичность. Потому что да, я вот такой. Но ты про это знаешь, ты меня принимаешь, и мне от этого спокойнее. Я тоже хочу и могу быть для тебя этим островком безопасности, но только если тебе это нужно. Я не могу заставить тебя раскрыться против твоей воли, но могу дать понять, что я принимаю и люблю тебя любым. Веришь? — Веришь, — повторяет он. — Я искренний, просто сейчас это так не вовремя, — Йере опускает голову себе на плечо. Смотрит на Марко и пытается лбом ластиться как кот об чужую руку. — Мне не стыдно быть разбитым и уставшим, но я хотел не так провести время. Из-за этого в том числе.  Он закрывает глаза, прислонившись к чужой руке. Она тёплая, и для истерзанного Йере это лучшее лекарство — он может быть каким угодно, пока Марко держит его в своих ладонях. Он хочет быть для него лучшим мужчиной, но как он им может быть, если даже не в состоянии быть просто человеком?  — Я хочу тебя зацеловать. Полежать с тобой на берегу и забрызгать водой из моря. И чтобы ты шипел так «ш-ш-ш», как кот, — делится он своими планами. — Но я так чертовски устал, что остаются только эти хочу, а сил на исполнение нет. Прости.  Он утыкается носом в плечо, вдыхая родной запах и успокаиваясь. Ему не хочется ругаться, это не лучшее начало отпуска, да и вообще занятие бессмысленное. И выяснять тоже ничего не хочется: Йере и без этого опустошён, он не скажет ничего внятного про себя, только про свою обессиленность. Марко гладит его по волосам, слегка взлохмачивая их, и Йере чувствует себя беззащитным. С Марко не страшно, не тревожно, но… — Мне сложно расслабиться, — тихо бубнит он в кожу. — Не из-за тебя, я просто… просто… много на себя беру, наверное? И когда что-то идёт не так… сам в себе разочаровываюсь. Я могу себе позволить расстроиться, но не хочу, чтобы это влияло на других. Марко проглатывает комментарий, что сегодня кое-кто искренним был явно не до конца, чем едва не довёл его до истерики. Сейчас Йере действительно честен с ним, и неуместные слова за ненадобностью он выкидывает из головы. Вместо них рождается идея, как помочь справиться с этой невозможностью расслабиться, но для этого нужно чужое согласие. Поэтому он начинает осторожно: — Mačiću, ты никак не сможешь меня разочаровать или расстроить, просто потому что ты уже рядом — и мне этого достаточно. А если ты позволишь себе нормально отдохнуть и перестанешь играть в супергероя, то мы с тобой имеем хорошие шансы успеть всё, что хочется: и в море побрызгаться, и зацеловать друг друга, — Марко нежно проводит пальцами за ухом, будто Йере и правда большой кот, и заглядывает в опущенные глаза. — Но об этом поговорим потом, а сейчас самое главное — восстановиться. Не игнорируй потребности своего организма и не вздумай извиняться за то, на что не можешь повлиять, хорошо? Йере молчит, лишь чуть склоняет голову под ласковые касания. Марко переносит ладонь на щёку, поглаживет чуть настойчивее и бросает короткое: — Идём. Встаёт, отряхивая колени от налипших травинок, и протягивает Йере руку. Тот смотрит отрешённо, рассеяно, но вкладывает ладонь, позволяя себя приподнять. Марко коротко его обнимает, как бы подтверждая свои слова о том, что всё и правда в порядке, а затем медленно ведёт Йере за собой.  Они заходят в спальню. Йере, до сих пор не проронивший ни слова, лишь вопросительно приподнимает бровь. — Ложись, — спокойно говорит Марко. Заметив, как вторая бровь тоже тянется вверх, спешит уточнить: — О-о нет, нет-нет-нет, это совершенно не то, о чём ты подумал, — он улыбается тепло, стараясь расположить Йере к своей идее. — Никакого секса, не-а. Я просто хочу помочь тебе расслабиться, раз у тебя самого это не выходит. Но мне нужно полное содействие и одновременно полное бездействие, ладно? Потому что если ты будешь сопротивляться, мне придётся связать тебе руки. Правда пока не знаю, чем, но уверен, что что-нибудь найду. Марко пытается шутить в жалкой попытке хоть немного разрядить обстановку, но Йере всё ещё недоверчиво смотрит молча, и он начинает переживать, что не так считал посыл. Нервно теребит низ майки и говорит чуть тише, растеряв былой запал: — Если ты готов попробовать, конечно… — Связать? — Йере поигрывает бровями, но Марко продолжает серьёзно смотреть. Ладно. — Ладно, я… я… готов. Не знаю, что ты хочешь сделать, но готов.  Он падает звездой на кровать, раскинув руки и ноги во все стороны. Смотрит в потолок, потому что в глаза Марко смотреть неловко, но спустя несколько минут бездействия всё же не выдерживает: Марко, его красивый, милый Марко, ждёт, пока точно не будет уверен в его готовности к чему-то неизведанному. Йере в нём уверен больше, чем в себе — тот просит ему довериться, а Йере уже. Куда больше, чем кому бы то ни было, и это пугает, вдохновляет, интересует. Осталось только показать это Марко.  — Ну правда, Пури, я готов, — подталкивает он. — Я тебе верю, просто нервничаю и вымотался. — Хорошо, — Марко выдыхает облегчённо, подползает на коленях, устраивается сверху. Йере под ним ёрзает, и Марко мягко удерживает его бёдра руками. — Никаких провокаций. Просто лежи. Йере замирает, напрягается, и Марко легко гладит мышцы сквозь плотную ткань джинс. Подтягивается выше и рассыпает хаотичные поцелуи по лицу: лоб, веки, скулы, нос, губы — лёгкие касания, чтобы помочь выдохнуть и задать тон. Пальцы невесомо скользят по пуговицам рубашки, медленно освобождая их одну за другой. Йере хрипло вздыхает. — Тише, srce moje, — шепчет Марко в самое ухо, — я ничего плохого не сделаю. В подтверждение своих слов он аккуратно разводит полы и проводит самыми кончиками пальцев от ключиц вниз, через солнечное сплетение к животу, плавно, без нажима, буквально кружа над кожей. Когда Марко приближается к шрамам, Йере издаёт нечленораздельный булькающий звук и резко втягивает живот. Марко словно сносит порывом колючего ветра: тот не делал так примерно никогда, из них двоих подобная ерунда была исключительной прерогативой самого Марко. Правда, внезапно доходит до него, особо долго касаться живота Йере тоже никогда не позволял, незаметно переключая внимание на другие части тела. Планы приходится перестраивать на ходу: если изначально Марко просто хотел снять рубашку и попросить Йере перевернуться, чтобы сделать лёгкий массаж, то сейчас уже вот это так не оставит. Он замирает и тут же убирает руки, напряжённо всматриваясь в чужую реакцию: брови сведены, глаза плотно зажмурены, пальцы мёртвой хваткой вцепились в одеяло.  — Что… — тушуется он, растерянно подбирая слова, — что случилось? Тебе неприятно? Мне прекратить? Ему нравился тон их игры: Марко уселся прямо на него, и Йере до того постарался себя отпустить, что еле сдержал желание подмахнуть бёдрами. Тот выводил узоры, и каждое касание расслабляло скованные мышцы. Йере растворился во всём этом: в тяжести на бёдрах, в касаниях и в мягкости своего тела. Марко сказал, никакого секса, но по какой-то причине начал его раздевать, и это было весело до тех пор, пока он не полез к животу. Теперь Йере жмурится на автомате: Марко, конечно же, не дурак, Йере и без этого не обладал телом Аполлона, никогда этого не смущаясь, но сейчас…  Что-то щёлкает. Еле заметно, невесомо, но так оглушительно в собственной голове, что заставляет чуть ли не вскочить с места. Неприятно, и правда, но не от нежных поглаживаний, а от чувства, что его тело стало между ними барьером. Каждое движение рук Марко отзывается теперь не расслаблением — острой вымученной терпимостью. Ему было уютно в своём теле, когда всё поменялось? Ему всегда было нормально, хорошо, это было не просто телом, а его собственным, так откуда такое отношение?  Марко ждёт ответа, которого у Йере нет: — Я не знаю, — говорит он. Подумав ещё пару секунд всё же добавляет: — Правда, не знаю. Мне… мне… пойми правильно: мне неприятно, что тебе приходится касаться чего-то… такого. Не знаю, откуда это, — шепчет совсем растерянно. — Не понимаю. — Тш-ш-ш, — успокаивает Марко, прикладывая пальцы к чужим губам,— я понял.  Этого путанного объяснения ему оказывается более чем достаточно. Главное, что Йере не больно и не неприятно физически, а демонов и прочую нечисть Марко решительно настроен прогнать или хотя бы припугнуть, чтобы не смели отнимать у него его Йере. Он возвращает ладони, снова спускается ниже и приникает к животу уже губами, плотнее сжимая пальцы на боках. Йере вздрагивает всем телом, но Марко не намерен сдаваться и лишь продолжает — настойчиво, трепетно, с дотошной внимательностью. — Чего-то какого? Такого тёплого? — маленький поцелуй над пупком. — Такого мягкого и нежного? — дорожка мокрых поцелуев вдоль шрама. — Такого уютного и родного? — бережные поглаживая по бокам. — Самого любимого? Марко водит носом по коже, согревая её дыханием, впитывает каждый миллиметр этого невозможного человека, жадно вбирает в себя саму его суть. Поглядите-ка, гордо демонстрирует голый торс налево и направо без капли стыда, а тут вдруг выясняется, что ему неприятно именно за него, за Марко. Какая нелепая несостыковка. Он чуть сильнее прижимается колючей щекой к животу, слегка почёсывая щетиной, и вбирает в себя его мягкое тепло, которое успокаивает и заземляет лучше любых слов.  — Ты хоть понимаешь… насколько это красиво? — бормочет Марко зачарованно, благоговейно, почти молитвенно, продолжая скользить губами. —  Как мне может быть неприятно, если это часть тебя? Твоя история, твоя бесконечная сила и жажда жизни. Я словами не могу передать, как восхищаюсь тобой, ljubavi moja… Он утыкается всем лицом в центр живота, зажмуривается от рвущихся наружу слов и едва не хнычет от желания спрятаться здесь, в самом безопасном месте на всём белом свете, не отрываясь хотя бы ближайшее столетие. Всё остальное перестаёт существовать — только кожа под губами и рваное дыхание Йере над ним. Марко замирает на миг, а потом добавляет отчаянно, безумно даже: — Пусти меня сюда, пожалуйста… Не отбирай… Не прячься… Прошу… — Что ты… — Йере пытается спросить у Марко, что он делает, но слова отказываются покидать голову. Марко целует, жмётся всем лицом, а Йере замирает от страха так, словно он прямо сейчас скончается. Но этого не происходит. Ни сейчас, ни после: только тянется скребущим ожиданием скорого краха, и это изводит больше всего. Он смотрит пустым взглядом в потолок, но тот ответов не даёт, только давит своей тяжестью, будто вот-вот рухнет.  Марко проходится влажными поцелуями по шрамам, выбивая из Йере судорожные вздохи. Нет никакой проблемы в том, чтобы себя показывать — ему нравится внимание, и он в самом деле не видит никакой сложности в собственном лишнем весе с эстетической точки зрения. Но показывать не равно вручать себя в руки, как это происходит сейчас с Марко. Тот словно прикасается к ране: Йере ожидает какой-то боли и отторжения, но боль не приходит. Приходит только нежность губами Марко. Слишком терпеливая, слишком настойчивая, слишком концентрированная, чтобы Йере смог её спокойно принять в неразбавленном виде.  Это не страстные или жадные поцелуи, а осторожные, аккуратные. Так целуют что-то дорогое и хрупкое, так целуют иконы в самых сокровенных и трепетных просьбах. Каждое такое прикосновение и становится просьбой, но тело Йере не понимает, что на это отвечать.  «Ты хоть понимаешь… насколько это красиво?»  Не понимает, но чувствует. Мысли мечутся по черепной коробке в поисках опоры. Йере пропускает их сквозь себя, не давая задерживаться, потому что там сплошная чушь: что Марко врёт и просто добрый, что он это делает только ради него, и много чего ещё, но всё это проходит. В прикосновениях Марко нет жалости, в поцелуях нет обмана, а в словах — желания угодить. Йере сосредотачивается на ощущениях: горячее дыхание где-то над пупком, мягкость губ и контраст колючей бороды, шероховатость ладоней, вибрация голоса — это всё похоже на исповедь, таинство. В этом нет ни капли обмана, потому что это до того личное, интимное, что Йере даже неловко за этим наблюдать. Будто подсматривает за кем-то в душе.  Марко продолжает шептать, и это тоже отзывается где-то внутри, в теле. В том самом, которое сейчас отвечает на молитвы Марко не тревожной дрожью, а простым ненавязчивым сигналом «прикосновение», «безопасность», «принятие». Напряжение отступает, снова пытаясь выплеснуться из глаз, и Йере просто позволяет этому быть. Позволяет быть тем, кто он есть сейчас: усталый и вымотанный, с этим животом, с этой кожей, этими шрамами и этой чувствительностью. Марко не пытается переубедить словами — он просто здесь. Йере слышит его, но через поцелуи и мягкие узоры по коже, и ими он говорит: «это часть тебя. А ты — это то, что я люблю».  И Йере на эти слова тоже отвечает. До Марко долетают рваные всхлипы, но он не останавливается, лишь продолжает методично Йере любить. Когда подобное случилось впервые, это чуть не свело его с ума от ужаса, но тогда Йере убедил: то были слёзы от переизбытка чувств. Поэтому сейчас Марко относительно спокоен. Если бы что-то было не так, его бы давно остановили. Но вместо этого Йере наоборот робко приоткрывает створку своей прочной брони, и Марко осторожно ступает внутрь: на цыпочках, боясь случайно задеть и разбить что-то особенно хрупкое, но постепенно смелеет. Целует, коротко лижет, аккуратно прикусывает и гладит-гладит-гладит — исступлённо, как скиталец, наконец дошедший до оазиса в бескрайней засушливой пустыне.  Он уходит глубоко туда всем своим существом и в какой-то момент осознаёт, что впал в подобие транса. Руки сами скользят по тёплой коже, губы сами шепчут успокаивающие слова, а сам он будто не здесь — полностью, каждой клеточкой своего тела впитался в Йере, переплёлся с ним, потому что тот наконец-то подпустил ещё ближе, почти до критической отметки.  От переполняемых эмоций кружится голова, и Марко ведёт. Для него сейчас не существует ничего вокруг, только Йере, чьё тело с каждым новым прикосновением расслабляется чуть больше, а дыхание постепенно выравнивается. Сжатые до судороги пальцы отпускают одеяло и невесомо вплетаются в волосы — не отталкивая, не удерживая, а просто чтобы почувствовать. И для Марко это прикосновение становится личной благодатью. Он не выдерживает того плотного сгустка чистой энергии, который давит на рёбра изнутри, и утыкается лбом в солнечное сплетение, тяжело дыша. Собственные ладони продолжают искать опору в мягких боках, сжимая их легко, а движение чужих рук в его прядях становится более осознанным. С титаническим усилием Марко отрывает неподъёмную, будто примагниченную голову, смотрит снизу вверх и, не сразу сфокусировавшись, ловит взгляд голубых глаз, ставших ещё ярче на фоне покрасневших белков. Теперь не такой пустой, каким был совсем недавно, словно у Марко получилось хоть немного заполнить ту зияющую дыру, которая разверзлась внутри Йере и успела поглотить почти все положительные эмоции. Марко робко улыбается, отпускает Йере, опирается на кровать ладонями по бокам от него и подтягивается выше, соприкасаясь лбами. Понимает, что его самого мелко потряхивает. Дышит заполошно, пытаясь унять накатившее эмоциональное перенапряжение, жмурится и сипло шепчет: — Спасибо. Такое простое слово, но в нём — всё. Благодарность за то, что доверился, впустил, не оттолкнул. Что позволил себе быть рядом с Марко таким, каким никогда и ни с кем не позволял: слабым и беззащитным, без напускной уверенности и защитных барьеров в виде убийственной самоиронии и гротескной развязности. Простым человеком, которому не чужды земные страхи. И тем самым только больше укоренил веру в собственную безграничную силу.  — Я так сильно тебя люблю, duša moja, — голос даёт трещину, — ты даже не представляешь… Надлом в чужом голосе звучит настолько красиво, что Йере по-садистски хочет, чтобы он звучал так чаще. Как удивительно: Марко благодарит его за то, что он неидеальный, и в этом так много странной, такой нужной любви, что Йере снова теряется. Он привык путать внимание и восхищение с любовью, но стоило ему показать что-то настоящее — и это кажется чем-то чуждым. Не плохим, нет, просто тем, к чему он не привык. Но Марко терпеливо и неуловимо показывает, как выглядит, как ощущается это настоящее, и теперь Йере знает: оно звучит трестнутым сбивчивым шёпотом на другом языке. Кто бы знал, что хорватский — универсальный язык любви? Йере слегка приподнимается и так мягко касается его губ своими, словно ему снова двенадцать и он не знает, как целоваться с языком. Это ощущается наивно, по-детски непосредственно, но так сейчас нужно. Сейчас Марко кажется для него ближе, чем сам Йере — себе он в данный момент не доверяет, но Марко вверяется полностью.  Тот видит его: возможно, эта любовь от Марко позволяет заглянуть куда-то дальше, посмотреть на него так, как он и был задуман. В этом столько красоты, столько искусства, что Йере чувствует себя таким: красивым. И это странно — он никогда не мыслил подобными категориями, но сейчас, через Марко, он будто видит мир, каким он и должен быть. Шедевральным, торжествующим даже. Его нельзя ни повторить, ни воссоздать — как вершину искусства, которую можно только воспевать.  И Йере поёт: на языке чувств, тела и собственной боли. А Марко, его непокидающая муза, как в забытой Древней Греции: может и одарить его талантом, и лишить его, если прогневать. Он не в своём уме, точно нет, сердце изнывает, переполненное чужим даром, и вместе с этим в нём селится такое наслаждение, которое не видно больше никому.  — Не представляешь, — повторяет Йере, кажется, даже не своим голосом, и он слышит в нём Марко. — Да, не представляешь… — эхом откликается Марко, вновь доверчиво прижимаясь к чужим губам. Простое касание, но в нём столько всего спрятано, что даже анализировать не хочется. Хочется только чувствовать и быть. Он нехотя отрывается от Йере, скользя взглядом по родному лицу, и не удерживается от ребяческого порыва зацеловать каждый его сантиметр. Тот сейчас настолько открыт, так оголён перед ним, как, кажется, не был ещё ни разу за всё время, что они друг перед другом раздевались. Внутри поселяется какое-то совершенно новое ощущение безграничного доверия и принятия, и Марко старается запечатлеть этот чувственный момент татуировкой прямо на сердце.  Он пьян без капли алкоголя, и это будоражит, окрыляет, взращивает веру в них обоих. В то, что они вместе — это самое естественное, что случалось с этим глупым и жестоким миром. Всё возможно и всё преодолимо, пока они вверяют себя в руки друг друга.  Преисполненный нежностью, он ловит глаза напротив и тихо шепчет: — Перевернись, пожалуйста. Йере смотрит мутно, погружённый в чувственный морок, и ему требуется несколько мгновений, чтобы уловить смысл просьбы. Он теряется, часто хлопает глазами, и тогда Марко касается талии, направляя. Помогает перекатиться на живот, высвобождает руки из рукавов, откидывает рубашку в сторону и вновь усаживается сверху, придавливая податливое тело к кровати. Перед глазами открывается безупречный изгиб спины, словно сошедший с полотен эпохи Ренессанса. Мышцы под кожей играют живой скульптурой, и Марко проводит по ним ладонями — осторожно, бережно, собирая остатки напряжения, недоверия, усталости. Оглаживает сначала одну лопатку, потом другую, запечатывая прикосновения горячими поцелуями, скользит ниже по позвоночнику, плавно перетекает к тёплым бокам. Руки сами прикипают туда, в самое желанное место, вызывающее зуд на кончиках пальцев. Он любит всего Йере целиком, но мягкие и плавные линии вызывают особенный тактильный трепет. Будь его воля, он бы никогда не отрывал рук от этого тела, а губ — от чужих, таких нежных и молящих. Йере под ним шумно выдыхает, поддаваясь новым порциям ласки, и Марко не подводит: кружит ладонями по коже, задерживается на особенно напряжённых участках, мнёт, гладит, пытаясь вытянуть всё ненужное и гнетущее, свалившееся на чужие сильные плечи.  И целует, целует, целует. Если бы кто-то увидел их со стороны, наверняка решил бы, что Марко одержим, и тот даже не взялся бы спорить. Он действительно уже не может представить жизни без Йере, да и не хочет. Какой в этом смысл, если в его картине мира они существуют только вместе? Да, две отдельные личности, два самостоятельных артиста, но порознь словно чего-то лишённые. Зато вместе — цельные, сильные, способные свернуть горы. И сейчас Марко в этом не сомневается ни на миг. Он аккуратно разминает шейно-воротниковую зону, слышит облегчённый полустон и с воодушевлением продолжает. Спускается к рёбрам, проходясь по ним с нажимом, а чужие звучные выдохи служат сигналом о том, что он всё делает правильно. Вернувшись к бокам, пальцы сами впиваются крепче, не желая делиться с этой реальностью тем, кто для него важнее всего. Подушечки кружат по пояснице, замирают у кромки джинсов, но ниже не двигаются. Чужие бёдра машинально приподнимаются, ведомые лаской, но Марко их тормозит. Сейчас никакой пошлости, только концентрированная забота и желание помочь отпустить всё тяжёлое и давящее. Наконец дыхание Йере полностью выравнивается, а мышцы обмякают. Марко гладит напоследок вдоль позвоночника от шеи до копчика, следом оставляя мелкие поцелуи, и тихо встаёт с кровати. Достаёт из шкафа мягкий флисовый плед, возвращается и кутает Йере в него, как в кокон. Ложится рядом, обвивая талию, и утыкается носом в плечо. Йере лишь методично сопит, не издавая больше ни звука, и Марко, вжимаясь ещё теснее, прикрывает глаза, полностью настраиваясь на его частоту. Йере не замечает, как начинает дремать, и приходит в себя от собственного же внезапного всхрапа. Голова и тяжёлая, и лёгкая одновременно: он всё ещё разбитый, но уже по этому поводу не переживает. Он глубже зарывается в плед, отказываясь контактировать с миром, кроме как через Марко. Тот то ли сам жмётся теснее, то ли прижимает его — уже не разберёшь, кто, где и что делает. Сегодня он не хочет быть ни Йере, ни Карьей, никем вообще: он чувствует себя частичкой Марко, и в этом есть какое-то откровение.  — М-м-м, — ворочается он, не открывая глаз. Что Йере хотел этим сказать — сам не знает. Он надеется, что знает Марко, потому что не может дифференцировать свои чувства самостоятельно. И где-то на краю сознания кажется, что тот ему кивает: знаю, знаю. Это не так-то просто — разрешить себе быть распавшимся на атомы, быть ничем и всем одновременно. Руки Марко водят по спине, выписывая не то узоры, не то слова. Может, это заклинание, а может то же самое: знаю. Я здесь.  Йере больше не нужно быть, он устал от этого и наконец-то растворился. Ему достаточно просто быть с Марко.  Он издает еще какой-то нечленораздельный звук, идущий откуда-то из этого объединённого существа. Марко в ответ что-то мычит, рождая странный, но такой уместный сейчас диалог. Слова кажутся бетонными блоками, которые невозможно преодолеть, потому они и общаются таким образом. Им нужна только эта общая кожа из пледа и это тепло, которое давно перестало быть просто физическим. Йере окончательно перестаёт держаться за сознание и плывёт куда-то за его границу. Это не сон и не явь — какая-то грань, посмертие. И где-то рядом, в этом же нигде и всём вместе, плывёт Марко. — Пшл ть, — заплетающимся языком говорит Йере. — Есть. Пошли. Через минут… Минут… Несколько. Марко беззвучно усмехается их странноватому диалогу, но, к удивлению, смысл понимает. Словно и правда настроился на нужную радиоволну и теперь улавливает всё, что по ней передаётся, минуя помехи. Но вопреки своим же словам про еду, Йере не поднимается, наоборот, лишь глубже проваливается в дрёму. Марко его не торопит.  Дважды он пытается осторожно оторваться от Йере, решив, что тот заснул достаточно крепко, но оба раза его останавливает чужое недовольное бурчание. Он послушно возвращает ладони на спину, укрытую пледом, продолжая выводить на ней круги. Йере зарывается носом в мягкий ворс, смешно куксится, и у Марко от этого зрелища сердце расплавляется в мягкую карамель. Очень сладко, кому-то может даже приторно, но для него — в самый раз. Спустя ещё какое-то количество минут, счёт которым Марко благополучно успел потерять, он бережно касается кончиком носа небольшого открытого участка шеи и тихо пытается выпутаться вновь. На этот раз Йере никак не реагирует, и Марко, приподнявшись, перегибается через него, чтобы заглянуть в лицо. Оно теперь абсолютно умиротворённое: все следы напряжения разгладились, а рот приоткрылся расслабленно. Марко приходится мысленно бить себя по губам и рукам, чтобы удержаться от новой порции прикосновений.  Медленно, как агент на задании, он старается бесшумно сползти с кровати, опасаясь, что Йере может проснуться от любого шороха. Но, кажется, его сон перешёл в более глубокую фазу, и Марко облегчённо выдыхает, расслабляя плечи. На цыпочках выходит из спальни и прикрывает за собой дверь.  Нужно срочно вернуться к мангалу, иначе его уже будет не спасти. Йере сказал, что голоден, а значит, к его пробуждению всё нужно приготовить в лучшем виде.  Уже собираясь выйти во двор, Марко боковым зрением случайно цепляет силуэт гитары, стоящей в углу своей импровизированной домашней студии. Зависает на секунду, меняет траекторию движения и берёт её с собой, заодно прихватив очки со стола. Этот план зрел в его голове очень давно, и если у Йере будет подходящее настроение, можно попробовать воплотить его в жизнь. Разумеется, Марко заранее внутренне умирает от ужаса, но лучше сразу выложить все козыри на стол, чем мучиться всё время отпуска, а потом так и не решиться. С гитарой на плече он оказывается на улице и шагает к зоне барбекю. Угли, ожидаемо, прогорели, приходится делать всё заново. Ну ничего, не страшно, зато будет, чем занять руки. Спустя почти час возни Марко, раскравневшийся от жара и насквозь пропахший дымом, наконец любуется результатом: в беседке на столе ждёт большая тарелка с чевапами, плескавицами и куриным шашлыком, рядом — нарезанные свежие овощи, пусть и не слишком аккуратными крупными кусками. По всему двору разносится невероятно аппетитный аромат мяса и свежей зелени, от которого у него самого сводит живот и повышается слюноотделение. Он смотрит на часы и решает дать Йере ещё десять минут, прежде чем идти будить, но тот, словно почувствовав чужие намерения телепатически, сам появляется на крыльце. Сонный, едва разлепивший глаза, закутанный в плед по самую макушку, он неуверенно озирается и оживает только тогда, когда замечает Марко. Зябко передёргивается, потому что на улице уже успело стемнеть и стало заметно прохладнее, и медленно шагает в его направлении, спотыкаясь о края волочащегося по земле пледа. Подойдя, распахивает его и тут же ныряет в объятия, утыкаясь носом в ключицу и опаляя её горячим дыханием. Марко смыкает ладони за спиной и с улыбкой бурчит в чужие волосы: — Доброе утро, спящий красавец. Точнее, уже вечер, — трётся щекой о висок, мурлычет низко: — Ты вроде хотел есть. Если что, всё готово. — Я всё пропустил, — сонно бубнит Йере, прячась в чужом плече. В голове остатки сна: его увлекают за собой обрывочные образы какого-то кракена посреди поля, и он идёт на его призыв, поглощённый этим видом. Йере крепче обнимает Марко, надеясь вернуться в спокойный безмятежный сон. Реальность снова валится на него: запахом шашлыка, прохладным ветром и собственным размякшим телом. — Заставил тебя себе готовить. А сам всё проспал.  Он трётся носом о чужую кожу, передавая своё сожаление. Йере бесконечно тронут этой осторожной заботой, но неловкость всё ещё остаётся, вынуждая ему ответить хоть чем-то, лишь бы не чувствовать себя вымогателем. Он всегда хотел внимания, только не такого принудительного. А от Марко это ещё больнее — Йере им пользуется, ничего не в силах отдать взамен.  Он сжимает Марко в своих руках крепче, будто пытаясь показать, что он сильный, что на него можно положиться, что это всё временно. Жаль, что сам себя так не чувствует.  Марко слегка отстраняется, коротко целует в нос и смотрит до того трогательно-ласково, что Йере свой взгляд отводит. Его милый, бесконечно добрый Марко, готов его принять каким бы он ни был, и это и разрушает, и создаёт заново. Несправедливо, что это всё выпало на долю Марко. Но Йере, несмотря на свой страх, свой калечный стыд и неловкость, шагает ему в этом навстречу, как делает сам Марко. Да, очень медленно, плавно, но теперь у Йере есть тот, кто держит его за руку, пытаясь провести сквозь свои же чувства.  — Выглядит потрясающе, — в итоге говорит он. Йере даже не уверен, что говорит про еду: он весь разбитый греется в руках Марко у него дома, и это действительно выглядит потрясающе, хоть и крайне для него непривычно. — О, поверь мне, ты не пропустил ровным счётом ничего, не считая моей бессмысленной и беспощадной борьбы с отсыревшими углями, — улыбается Марко, крепче сжимая кольцо рук на талии. — Надеюсь, на вкус оно окажется таким же, как и на вид. Он лишь немножко, самую капельку кокетничает: с барбекю и в целом с готовкой у него всё в полном порядке. Просто сейчас особенно хочется, чтобы всё вышло идеально. Для Йере. Тот всё ещё выглядит измождённым, но хотя бы теперь нет ощущения, что вот-вот истлеет прямо в его руках, и Марко позволяет себе ситуацию немного отпустить. Он не в силах напрямую подзарядить Йере, зато может позаботиться о нём по-своему — через тепло, еду, прикосновения. Чужие глаза отведены стыдливо, и это последнее, что Марко хочет, чтобы Йере испытывал рядом с ним. — Эй, — он мягко приподнимает смурное лицо за подбородок и, прикрыв глаза, чмокает в нахмуренную складку, залёгшую между бровей, надеясь губами разгладить её, — ты меня ничего не заставлял делать, — говорит уже серьёзнее, возвращая взгляд. — Я в любом случае носился бы тут, как ужаленный в задницу, потому что хочу, чтобы всё было в лучшем виде. И всё равно бы не подпустил тебя к мангалу, потому что я, знаешь ли, чёртов контрол-фрик, — усмехается, пожимая плечами. — Но мне всё это в радость. Мне хочется о тебе заботиться, не только сейчас, а вообще. А конкретно сейчас хочется тебя накормить. И я счастлив, что наконец-то имею такую возможность. Потому что ты рядом. Йере смотрит так, что у Марко перехватывает дыхание. Он лишь крепче кутается в чужие объятия, не в силах больше выдерживать зрительный контакт, и сипло выдыхает: — Давай уже есть, а? А то остынет. Да я и сам проголодался зверски, если честно. Тебя ждал, специально ничего не воровал. Ну, почти. В подтверждение собственных слов в ту же секунду живот издаёт протяжное урчание, и Марко прыскает смущённо Йере прямо на ухо. — Ладно, — Йере приходится смириться с чужой заботой, и он себя отпускает: легко смеётся на урчание живота. Он отворачивается к столу, видит там какое-то невообразимое количество мяса, на что чуть ли не на пол капает слюной. — Я планирую съесть всё и умереть от обжорства у тебя на пороге. План такой. Йере отрывается от Марко, кутаясь ещё больше в плед. От стола тянется приятный аромат, будто возвращающий его в Ванту. Не в нынешнюю — из воспоминаний, оставшуюся в его памяти и в памяти всей его семьи. Он думал, что это навсегда ушло, но Марко снова сделал невозможное: вернул его туда, где он бы хотел оказаться больше всего на свете. Йере, конечно, всё ещё может приехать туда, позвать всю его семью, но они неизбежно привезут багаж своей прожитой с тех времён жизни, а ему хотелось именно туда. Где двенадцатилетний Йере слушает отцовскую игру на гитаре, а мама отчитывает одного из братьев. Когда не было ни больниц, ни плачущей над ним матери, ни болезненного расставания, ни Евровидения, ничего. Где он просто Йере, живущий свою жизнь в моменте.  Он подходит к столу, поглаживает пальцем столешницу, и морок спадает. Конечно, это не Ванта. Ничего общего с ней, в общем-то, нет. Даже сам Йере, казалось бы, связующее звено этих двух вселенных — уже другой. И всё равно не чувствует себя здесь лишним. Это не похоже на привычное восхищение и уважение к чужой культуре и совсем другое, нежели любовь к Финляндии. Это чужой дом, которого он никогда не знал, но который всегда стремился обрести. Не ностальгия, не вежливость и не тоска по дому — что-то новое, что пробудила в нём Хорватия. Или Марко.  Йере отрывается от созерцания стола и переводит на него взгляд. Тот стоит, в волнении метающий взгляд с Йере на еду и обратно, и не решается подойти первым что-то съесть. Ох уж это гостеприимство. Йере легко усмехается: он уже чувствует на себе взгляд пятидесятилетнего себя, смотрящего на это через воспоминание, и легко ему подмигивает. Кажется, тот ему подмигивает тоже.  — С чего тут начинают? — спрашивает он, не понимая к чему притронуться первым. — С того, чтобы сесть за стол и навалить себе в тарелку всего и побольше? — полувопросительно отвечает Марко, потому что, в самом деле, какая вообще разница? У них же не светский раут и не званый ужин у чопорных родственников, где любое неверное движение может вызвать молчаливое осуждение или ехидное замечание. — Только умирать не нужно, а всё остальное — пожалуйста. О, и обязательно попробуй айвар, вон, в миске, — Марко указывает на неё пальцем и поясняет: — это типа овощной икры из печёного сладкого перца. С мясом вообще шик. Он карикатурно целует пальцы, собранные в щепотку, добавляя убедительности своим словам, и наблюдает, как Йере наконец плюхается в плетёное кресло, придвигая к себе пустую тарелку. Марко тут же тянется за блюдом с мясом, накладывает ему туда всего понемногу — по два-три кусочка каждого вида, — добавляет овощей и ставит поближе плошку с айваром. Уже начинает накладывать еду себе, как вдруг спохватывается: — Чёрт, совсем забыл про напитки, — чертыхается он и бежит в дом. Через минуту возвращается с богатым ассортиментом, заготовленным специально для подобного случая: пиво, красное вино, газированная вода, яблочный сок и, на всякий случай, ракия. Самому пить особо не хочется, но Йере нужно дать выбор. Марко выставляет всё на стол, садится обратно и вопросительно смотрит на него. Тот отвечает усталой, до невозможного тёплой, чуть ироничной улыбкой, и Марко понимает, что со стороны, наверное, выглядит нелепо. Курица-наседка, ей-богу. Поймав себя на этой мысли, он смущённо фыркает и, слегка пристыженный, прячет взгляд в салфетку. Откусывает жирный кусок чевапи, как вдруг глаза непроизвольно цепляются за гитару в углу, мирно покоящуюся в чехле. По спине пробегает нервный холод. Так. Позже. Ещё не время. Марко встряхивает головой, пытаясь прогнать настырный тонкий голосок, шепчущий о том, что это всё глупая затея, что не нужно позориться, ведь он и так ведёт себя, как навязчивый идиот. И вообще, Йере устал, а Марко и так слишком много. К тому же…  — Ну как тебе? — спрашивает вместо этого Марко, прерывая собственный поток дурацкой самокритики. Робко улыбается. — Что-то налить? — Сок возьму, — улыбается Йере в ответ, откусывая колбаску. — Очень вкусно.  У него разбегаются глаза, он хочет попробовать всё и сразу, испытывая не столько гастрономический экстаз, сколько эмоциональный — Марко так расстарался, что Йере не может не быть вкусно. Они быстро всё уминают, изредка перекидываясь короткими репликами о поглощаемой еде. Йере и не заметил, как сильно он на самом деле голоден, но стоило ему дорваться, так он сметает всё на своём пути. Марко удивительно хорошо готовит, своих же навыков и терпения хватает только на омлет. Хотя, думает Йере, если бы Марко к нему снова приехал, то он бы тоже постарался того удивить. Или нет, отвёз бы в ресторан. А лучше к родителям в Ванту — мама точно сумеет порадовать его любимого Марко прелестями национальной еды. И с папой бы они поладили. Любовь к року досталась ему от родителей, а Марко даже больший фанат, чем сам Йере. Они бы точно нашли общий язык. Йере улыбается на свои мысли, чувствуя, как тоска отступает. Надо будет его пригласить к ним в следующий раз. Пусть даже не в отпуск, на пару дней, но ему бы хотелось провести время всем вместе.  Йере наконец-то себя отпускает, радуясь одному этому факту. Живёт моментом, рядом с любимым человеком, который прямо сейчас о нём заботится и позволяет быть любым, даже таким уставшим. Его напрягал не столько сам факт своей нестабильности, сколько то, что он не может это контролировать. Ни себя, ни свою жизнь, ничего из этого. Чувство, что им управляют, Йере не переносит чуть ли не больше всего, пусть даже это его собственные эмоции. Всё валится из рук, они дрожат, а Йере не может ни успокоить этот нервный тремор, ни его прожить.  Не мог.  Он доедает последнюю колбаску, шлифует салатом и чувствует себя объевшимся, довольным и по-хорошему меланхоличным. Это не та убогая тоска, что размывает всё приятное, что происходит, а та романтика, которую хочется чувствовать.  — Это вау, — комментирует Йере. — Я объелся. Хочу ещё, но больше не влезет. Пошли кислить на качель? Киснуть… Откисать? Да-да-да, и возьму вино. Немного. Наблюдать за Йере, активно уминающим всё, что Марко успел наготовить, оказывается невероятно захватывающим зрелищем. В груди разливается тепло, но в этот раз какое-то особенное, родное, домашнее, густое, как кленовый сироп. С каждым съеденным куском Йере всё больше оживляется, и это наполняет Марко тихой радостью. Он сам подхватывает его аппетит и тоже сметает еду с тарелки подчистую, сыто урча. И правда, вышло вкусно.  Довольный собой, он откидывается на спинку стула, поглаживая набитый живот, и с готовностью поддерживает идею перебраться на садовые качели, чтобы всё это методично переварить. Но в момент, когда Йере плотнее кутается в плед, вдруг вспоминает, что напрочь забыл про свою маленькую затею с мангалом. Он ведь специально не стал тушить угли сразу после готовки, ещё и качели подвинул поближе, так что теперь самое время довести план до конца. — Да, ты садись, а я сейчас, — говорит он сбивчиво, не желая заранее выдавать все фишки. — Мне тут надо… кое-что. Он направляется к дровнице и цепляет оттуда несколько небольших поленьев. Складывает их домиком внутри мангала, подпихивает немного бумаги и раздувает. Потихоньку оттуда начинает подниматься ровный, мягкий огонь. Уже не для жарки, а просто чтобы стало чуть теплее, чтобы в воздухе появилось то самое уютное ощущение вечера у костра. Сухое дерево трещит, бросая в темноту снопы золотистых искр, тепло неторопливо расползается по двору, а запах дыма смешивается с ароматом жареного мяса, плотно обосновавшимся в воздухе. Марко какое-то время просто стоит, наблюдая, как огонь облизывает поленья — есть в этом что-то медитативно-умиротворяющее. Но позади раздаётся деликатное покашливание, и он встряхивается. Разворачивается на звук и видит Йере, уже устроившегося на качелях с бокалом в руке. Тот смотрит на него вопросительно, чуть приподняв бровь. — Вот, — Марко рукой указывает в сторону мангала, зачем-то поясняя: — теперь хоть не замёрзнешь. Йере звонко смеётся, покачивая головой, откидывает край пледа в сторону и приглашающе машет рукой. Марко тут же ныряет под него, жмётся ближе и роняет голову на плечо, протяжно выдыхая. Какое-то время они просто молчат, слушая потрескивание разгорающегося пламени. Марко ощущает, как ровное дыхание Йере смешивается с запахом дыма, вплетаясь в вечернюю тишину, и весь мир сужается до этого звука, мягкого света и их двоих, тесно прижатых друг к другу. — Хорошо… — тихо тянет Марко, нарушая сложившееся уютное молчание, и не удерживается от короткого поцелуя в шею. — Хорошо, — соглашается Йере, отпивая вино. Даже не отпивая, а допивая — плеснул-то он себе ровно на глоток. Озирается в поисках того, куда можно поставить бокал, и не находит. — Чёрт, деть некуда. Сейчас.  Ему приходится выползти из этих уютных объятий и вернуть посуду на стол. По пути обратно он замечает подозрительный чехол и кивает на него Марко: — Что это? — он щурится и узнаёт силуэт. — Гитара, да? Да? Марко замирает, цепенея всем телом, и глупо надеется, что вопрос адресован не ему. Чёрт, надо было лучше её припрятать. Он же совершенно не готов. Давно не репетировал, и вообще…  Так. Ладно. Он ведь сам ждал хоть какого-то знака свыше, чтобы тот дал ему волшебного пенделя, который вынудит прекратить мяться. Ну вот, пожалуйста, прилетел. Марко медленно оборачивается, натягивая на лицо кривую улыбку, больше похожую на вымученную гримасу, и неуверенно тянет, пальцами теребя края шорт: — Э-э... да? Йере думал, что вечер не станет ещё лучше, но тот стал. Он подходит к гитаре, осторожно освобождая её от чехла. Неверяще, почти благоговейно касается подушечками струн, испытывая какое-то прозрение. Будто сбывается пророчество, которое давным-давно нагадала ему ведьма из глубин Финляндии. Странное чувство, что он всю жизнь шёл по дороге и, наконец, добрался. Весь этот путь был подготовкой к тому, чтобы быть здесь, в этом моменте вместе с Марко.  Гитара в руках будто заколдованная принцесса, которую нужно расколдовать, или магический артефакт, привороживший его самого. Он держит её с трепетом любовника, не веря в реальность происходящего. Его переполняет нуминозное чувство: необъяснимое и всепоглощающее. Йере не понимает его, но ощущает с такой силой, что пальцы вот-вот разожмутся.  Он будто видел эту гитару и обещал ей вернуться. Этого не может быть, но кажется до того реальным, что Йере в это верит. Он подходит, объятый своим волнением, к Марко и протягивает ему инструмент. Марко смотрит напряжённо снизу вверх на совершенно зачарованного Йере и шумно сглатывает, когда гладкие изгибы гитары ложатся ему в ладони. Пальцы машинально сжимают гриф, подтягивая инструмент к груди. Очень хочется за ним сейчас целиком спрятаться. Марко коротко морщится и резко выдыхает, не оставляя себе ни единого шанса соскочить. — На самом деле, я хотел тебе, ну, сыграть немного, — лепечет, едва справляясь с пересохшим горлом, заставляя себя выдавить каждое слово, — просто не был уверен, насколько это… в тему? Если ты хочешь, я могу… — Хочу, — перебивает его Йере, подходя вплотную. Он не садится рядом: нависает, глядя восторженными глазами, и чуть ли не скачет.  Подумать только, спящая красавица проснулась от своего столетнего тоскливого сна, даже поцелуй был не нужен. Хотя, думается Йере, поцелуй всё же был. И не гитара оказалась зачарованной принцессой, а он сам, тогда как принцу стоило всего лишь взять в руки инструмент. Йере продолжает смотреть сверху вниз в томительном предвкушении: глупо искать в песне своё спасение, но это и не она сделала, а момент. Который больше не повторится. Он любит музыку именно за это и импульсивно выдаёт свою неоформленную мысль Марко:  — Конечно хочу. Я люблю когда ты поёшь. Да и в целом, ты знаешь, в музыке есть… есть… есть жизнь, понимаешь? Каждая песня, какой бы она ни была, это… это… это как часть личности. Даже не моей, а просто. Она живёт, развивается, дышит и каждый раз может рассказывать что-то своё. Что я туда хотел вложить, а может даже не имел в виду. В этом и шутка, понимаешь? Это… это… как зацикленный отпечаток какой-то части этого большого мира, в котором ты находишь другой, ещё больший. Может в словах, может в битах, или ещё в чём. Поэтому, если ты хочешь петь — пой. Я бы хотел. Марко слушает сбивчивое, экспрессивное объяснение Йере, и его глаза настолько горят, что любые сомнения о неуместности собственных порывов отпадают. Он не без труда поднимается с шатающихся качелей, всё ещё удерживая гитару, перехватывает её одной рукой, а второй приобнимает стоящего вплотную Йере. Смазано касается губ и говорит просто: — Если ты хочешь, я для тебя что угодно спою, — улыбается, глядя прямо в поблёскивающие от предвкушения глаза. — Устраивайся поудобнее. Йере, сияя, почти впрыгивает обратно на качели, заставляя их заметно раскачаться, и не сводит взгляда с Марко. Тот отходит к столу, чтобы взять небрежно оставленные очки и заодно прихватить стул. Ставит напротив Йере, чтобы было проще установить зрительный контакт во время игры, и падает на него, размещая гитару на коленях. Он не спешит сразу петь. Несколько секунд просто сидит, прислушиваясь: к тишине, к ровному дыханию Йере, к потрескиванию огня. Потом нащупывает самыми кончиками пальцев первые аккорды, проверяя, всё ли на своих местах, и неспешно перебирает струны, настраивая не столько инструмент, сколько самого себя. Каждый звук поначалу рождается чуть глухо, неуверенно, но постепенно выравнивается, становясь мягче и плавнее. Марко закрывает глаза, пропуская через себя, как дерево под пальцами вибрирует, звук медленно вплетается в воздух, а сердце само подстраивается под этот ритм. Мышцы немного расслабляются, дыхание становится глубже, и в этот момент он уже точно знает: готов.  Для разогрева начать хочется с чего-то своего, лёгкого, поэтому он прочищает горло и подрагивающим голосом напевает задорное вступление любимой песни собственного авторства: — У-у бим-бара-бум-бара-бигги-бигги-бум! — плечи, игнорируя концентрацию во всём теле, сами подпрыгивают в такт ритмичной музыке, а улыбка наползает на лицо сама собой.  Не просто так он выбрал её: именно эти строчки без конца мурлыкал себе под нос Йере в тот самый день, который можно считать точкой отсчёта их отношений. Под веками вспыхивают кадры: как Йере, ведомый каким-то своим провидением, пришёл к ним на концерт. Как Марко было страшно, что для того всё — игра и временное развлечение. Как он свернулся колючим ежом в тугой клубок и не хотел подпускать. И как Йере всё же смог подобрать правильные слова, нужные прикосновения, заставив Марко капитулировать и, распахнув душу, боязливо подставить свои самые уязвимые места. Он так боялся, что потом будет нестерпимо больно. Но вот они здесь. Трудно поверить, что с тех пор пролетел почти год. Теперь это часть их общей истории, а без того любимая песня стала в разы ценнее, плотно ассоциируясь с любимым человеком.  Йере в ответ лениво покачивает головой в ритм, подпевает на припеве, ухмыляется одним уголком губ, а в глазах пляшут бесенята, которые скачут синхронно с бликами от костра. Помнит, понял намёк. Марко улыбается ещё шире, повторяя рычащий припев в последний раз. — Бум-бум, — заканчивает он, не удержав рвущегося наружу счастливого смешка, и, не давая себе передышки, начинает играть следующую песню, пока есть запал. И вот тут-то момент лёгкости с треском проваливается: решить спеть Стресс оказывается гениальным решением, конечно. Да, она безусловно хороша в акустике и при поверхностном прослушивании даже не кажется настолько печальной, но…  Но Марко не подаёт виду и хрипло пропевает записанные глубоко в подкорке строчки. Несмотря на то, что это не самая популярная их композиция, он всё равно её нежно любит. Да, она медленная, мелодичная, возможно не такая цепляющая, как остальные. Многие ждут в ней взрыва на последнем припеве, но его не случается, потому что она другая: о сомнениях, бесконечном стрессе и чувстве вины, а ещё о том, что иногда над любыми тяжёлыми вещами можно и посмеяться, и поплакать. В этом действительно весь Марко, и он вкладывает в неё больше, чем просто свой голос. Жмурится, вытягивая ноты, порхает пальцами по струнам и полностью отдаётся моменту.  Но на бридже голос ломается. Глаза сами распахиваются, цепляясь за чужие. Больше ли они, чем их боль? Могут ли извлечь пользу из всего, что пережили? Сумеют ли собраться воедино, или так и останутся отдельными осколками, каждый наедине со своими тяготами? Станет ли когда-нибудь лучше или хотя бы чуточку легче? Сложится ли всё в конце концов?  Марко пропевает эти строчки, ловя пронзительный взгляд Йере и невольно адресуя эти вопросы ему. — I'm asking, don't mean to offend, — тянет он хрипло, потому что действительно просто спрашивает, не желая задеть. И вновь приглашает Йере на вечеринку с его демонами, потому что в последнее время ему и правда было невыносимо одиноко. Но сейчас Йере рядом. И теперь он поёт не про себя, а про того, другого лирического героя, который в данный момент не имеет с ним ничего общего. Сейчас всё и правда хорошо. Настолько, насколько это возможно. Йере смотрит в ответ неотрывно, лишь заворачиваясь в плед едва ли не с головой. Огоньки из мангала отражаются в его распахнутых глазах, создавая завораживающий контраст ледяных голубых радужек и жаркого рыжего пламени. Марко безбожно засматривается. Он не уверен, успевает ли Йере ухватить смысл английских фраз, пропетых им, но по серьёзности чужого взгляда становится ясно — он всё понял. Потому что это музыка, а в ней не обязательно понимать слов, чтобы прочувствовать суть. Марко доигрывает последний аккорд и смущённо улыбается, пряча взгляд среди струн и занавешиваясь чёлкой. — Ну, как-то так, — жмёт он плечами, всеми силами пытаясь скрыть непонятно откуда взявшуюся неловкость. Музыка, по ощущениям, льётся не через уши, а прямо через кожу. Йере впитывает её, как губка, сохраняя где-то внутри. Сквозь полуприкрытые веки он видит, как рыжие всполохи мангала окрашивают лицо Марко в жидкое золото, а пальцы порхают по струнам с какой-то плавной, ленивой грацией. Йере не слушает — он чувствует. Марко перебирает аккорды, звучащие точно так же, как и собственное сердце, и играет то, что чувствует сам. Гитара говорит за них обоих: произносит всё смутное и нежное, что словами не выразить и телом не передать. Йере не понимает всего языка, всех этих фраз, но ему и не надо — он понимает музыку, и она говорит яснее, чем он сам на финском.  Марко играет для него: не для публики, не для записи, а для него. Он единственный зритель, и это рождает странное чувство — Йере будто отражается в этой мелодии, узнаёт себя и сам является ей. Марко, пусть и поёт свои песни, но будто говорит ему «я вижу тебя, твою душу, и вот как она звучит». Больше ему ничего не нужно. Просто сидеть здесь, на скрипучей веранде, и позволять музыке Марко переписывать его душу заново, словно по нотам. — Это вау, — мягко, но шокировано говорит Йере. — Половину не понял, но мне понравилось. Марко затапливает стеснением, щёки трогает лёгкий румянец. То ли от жара костра, то ли от того, как приятно и волнительно каждый раз удивлять Йере. Не так уж важно, от чего именно, главное — как ярко сияет лицо напротив. Заправив непослушные пряди за ухо, Марко переставляет каподастр, меняя тональность, и весь подбирается, заранее зная, какую песню собирается сыграть следующей. Обратной дороги нет. Пора. Он нервничает, потому что будет петь её для кого-то в первый раз. До этого только репетировал ночи напролёт, с тех пор как впервые уловил жгучее желание посвятить её Йере. Она просто случайно попалась ему в подборке Спотифая, и тогда он замер как вкопанный посреди улицы, поймав обескураживающее осознание: это про него.  Про них. В тот момент они не виделись чуть меньше месяца, но Марко уже было тошнотворно одиноко, ведь в ближайшей перспективе встреч не предвиделось. Он только вернулся из Финляндии, где они вместе отпраздновали сначала Рождество, а потом Новый год. Слишком душевно и долгожданно, чтобы потом стало ещё хуже от вынужденной скорой разлуки. Их обоих ждал ворох работы, за которым впереди не было видно ни малейшего просвета, поэтому вновь вместо личных разговоров оставались только звонки, а вместо объятий — холодная постель и чужое фото на экране телефона. И вот он, одолеваемый грустью, шагал по улочкам родного города, всё ещё украшенным остатками праздничных гирлянд, чавкая по лужам, когда вдруг услышал её. После этого всё было как в тумане. А сейчас, сидя перед Йере и прокручивая напоследок в голове текст, чтобы не сбиться в самый неподходящий момент, Марко особенно ярко осознаёт: скоро им придётся пережить это снова. И потом снова, и снова, и снова. Разлуки, ожидания, встречи — и так по кругу, пока они оба имеют свои амбиции и строят свои карьеры. К глазам подступают непрошеные слёзы, а он ведь даже не начал играть. Он цепляется взглядом за Йере, ища в нём опору, заземляясь в настоящем. Понимает, что в любом из вариантов он всё равно будет рядом, и отгоняет накатившее воспоминание вместе с глухой тоской того себя. Хрустит костяшками пальцев, жуёт губу и, выдохнув резко, как перед попыткой взять непреодолимую олимпийскую высоту, начинает играть. Лоб хмурится в попытке не сбиться с аккордов, внимание сконцентрировано на струнах, но Марко всё равно успевает украдкой подглядеть за Йере. Тот весь подобрался, застыл напряжённо. Видимо, узнал с первых же нот. Это лишь сильнее заставляет Марко нервничать, но он прикрывает на мгновенье глаза и пытается абстрагироваться. Почему-то сейчас переживательнее, чем перед финалом Евровидения. Наверное, потому что вердикт единственного слушателя для него важнее всех баллов жюри и телезрителей вместе взятых.  Практически чисто сыграв вступление, Марко начинает тихо петь на ломаном немецком. О том, как пойдёт в еловый лес — туда, где видел его в последний раз. Как в том лесу, тёмном и пустом, где даже птицы молчат, ему невыносимо больно. Потому что без него. Без него всё тихо и безжизненно, без него трудно дышать. Без него он считает часы, а с ним — секунды замирают. С ним для Марко всё обретает смысл. И он, смело вскидывая взгляд, пытается донести это до Йере всем своим существом, путаясь в словах на незнакомом языке, но полностью уверенный в собственных чувствах. — Ohne dich… — выдыхает он в воздух, исповедуясь, и чувствует освобождение, очищение в каждой строчке. Йере замирает, стоит ему услышать до дрожи знакомые первые аккорды. Не шевелится, только смотрит не мигая на то, как Марко перебирает пальцами, выуживая мелодию. Ему будто показывают самое сокровенное воспоминание, воплощённое в этих звуках.  А потом Марко начинает петь.  Это не мощный глубокий Тилль, плачущий эту песню с гигантской сцены. Это другое — голос Марко низкий, чуть хрипящий, проживающий каждую строчку. Птицы не поют, зато поёт Марко — о тишине на этой веранде, если бы он был здесь один, о пустой садовой качели и о заветренной второй порции ужина.  Сейчас, в том, как Марко её исполняет, Йере слышит признание. В обезоруживающей нежности, в бессильном одиночестве и в непостижимой благодарности.  Слёзы подступают, и Йере не видит смысла их сдерживать. Это слишко интимно. Марко словно шёпотом пересказывает ему все самые одинокие тоскливые ночи, самые скрытые страхи, и тут же укрывает их обоих, защищая от тревог. Йере снова плачет, вытирая слёзы плечом в пледе, но это ему не мешает. Марко поёт о собственной обречённой преданности, о том, как отдал своё сердце ему, Йере, пусть и чужой песней.  Музыка затихает, Марко тоже. Пришла тишина, но не та, о которой говорит Тилль. Марко ничего не произносит, просто подходит и кладёт ладонь на его щёку. В очках отражается собственный взгляд, через который с таким же пониманием смотрит Марко.  Не зря ему этот вечер показался волшебным. Йере беззвучно всхлипывает, прижимаясь щекой к ладони теснее. Это не песня об одиночестве, это заклинание против него. И оно сработало. Марко мягко водит большим пальцем по щеке, и подушечку обжигают горячие слёзы. Йере льнёт, прикрывает глаза, по лицу бегут новые солёные дорожки. Сердце Марко пропускает удар: он абсолютно обезоружен, пригвождён этой оголённой, разрывающей душу искренностью. Он плавно опускается рядом, стараясь не раскачать неподвижные качели, не убирая руки, и мягко подтягивает голову Йере ближе, водя кончиком носа по влажной коже. Собственная грудь переполняется накопившимися чувствами, и Марко решает дать им волю: — Rakastan sinua, — шепчет сбивчиво по-фински, чтобы растворившийся в этом мгновении Йере точно его понял. Это было первым, что Марко выучил на чужом языке, просто чтобы стать ещё немного ближе. Финский для него всегда казался почти непостижимым, но эти два слова легли на язык так естественно, будто всегда там жили. Йере распахивает глаза, и Марко сносит волной всего, что он в них сейчас видит: неверие, трепет, восхищение, уязвимость. И любовь. Настоящую, такую сильную, что воздух застревает где-то в глотке, заставляя Марко сдавленно всхлипнуть, не в силах больше сдерживать себя. — Ты ужасный, невыносимо прекрасный Марко, — сбивчиво шепчет Йере, бегая взглядом с одного глаза к другому. Импульсивно вскакивает с качели, напрыгивает на Марко и валит их обоих прямо на землю.  Тот под Йере кряхтит, тоже пытается утереть слёзы рукой, но так солнечно улыбается, что Йере ворует этот кусочек счастья своим поцелуем. Гитара между ними очень возмущена таким непочтением к своей персоне и ворчливо бренчит, пока Йере со всеми своими несказанными словами плавно целует совершенно не сопротивляющегося Марко. Он улыбается, даже подхихикивает, но Йере не перестаёт — продолжает касаться губами уже всего лица, забирая и слёзы, и улыбки.  — Кошмарный, невозможный, красивый Марко. — Нет, ты, — Марко хихикает задушено, прижатый к земле чужим весом, и зажмуривается, ловя лицом каждый крошечный поцелуй. Не глядя отодвигает гитару, стягивает очки, чтобы не сломать ненароком, и до хруста в рёбрах стискивает Йере в ответ. Всё внутри бурлит от концентрированного счастья, и Марко смеётся уже в полный голос, позволяя себе просто чувствовать.  Он распахивает глаза, вновь находит чужие губы своими и целует уже более настойчиво, прикусывая с мягким упрямством, а затем рывком переворачивает их, оказываясь сверху. Высовывает язык и, поддавшись порыву, лижет размашисто от ключицы до подбородка, вызывая у Йере сдавленный писк.  — И кошмарный, и ужасный, и самый замечательный, — выдыхает он, улыбаясь прямо в чужую кожу. — Понял? — Я понял, — хитро тянет Йере, покачивая Марко на своих бёдрах. Тот изумлённо приподнимает бровь, на что Йере начинает мягко оглаживать руками его ноги, поднимаясь к ягодицам. Настроение возвращается, будто заинтересовалось их музыкой, и он чувствует себя свободнее, чем когда только приехал. Про полное исцеление говорить не приходится — так, спадает одна из оков, но дышится уже легче. Йере мнёт в своих руках задницу, периодически пробираясь пальцами под пояс шорт. — Всё понял.  Йере приподнимается и медленно целует его в шею, совсем забираясь ладонью под шорты уже снизу, через штанину. Марко что-то мычит неразборчиво и будто бы непроизвольно сводит бёдра, запечатывая его в ловушку. Он переходит на другую сторону шеи — оставляет влажный след от своих губ, а потом дует холодным воздухом, посылая мурашки по чужому телу. Смотрит удовлетворённо и снова ловит губами часть из них, будто пытаясь забрать себе чужое возбуждение. Марко шипит змеёй сквозь стиснутые зубы, раздувает ноздри и откидывает голову назад, открывая Йере ещё больше нежной кожи. Бородка царапает шею, пальцы продолжают кружить под шортами по внутренней стороне бёдер, и сейчас Марко чувствует, что всё наконец стало таким, каким должно было быть с самого начала: искренним, чувственным, настоящим. Ничего общего с тем, что между ними происходило днём. На краю сознания он успевает ощутить лёгкий прилив гордости за то, что у него получилось Йере расшевелить, вдохнуть в него немного жизни, энергии, тепла. И теперь особенно приятно плавиться в чужих руках, подставляясь под будоражащие прикосновения. Такими темпами эта гнусная хворь оставит Йере ещё быстрее, чем Марко предполагал, нужно только подарить ему ещё больше внимания… Эти мысли, как и все остальные, вылетают из головы, как пробка из взболтанной бутылки шампанского, когда проворные ладони пробираются ещё выше, к самой кромке белья. — М-м-м, — Марко мычит блаженно и непроизвольно проезжается несколько раз туда-обратно ягодицами по чужому паху.  Йере отзывается на это движение низким, протяжным рыком, от которого по телу пробегает новая волна возбуждения. Ладони сильнее стискивают напряжённые мышцы ног, не желая отпускать, но Марко никуда и не собирается, лишь судорожно тянет его за затылок, прижимая ещё ближе. С губ срывается сдавленный стон, когда зубы вонзаются в ключицу, а пальцы цепляют резинку боксеров.  — Ч-чёрт, — выдыхает Марко, крепко жмурясь до цветных всполохов перед глазами в тщетной попытке привести себя в чувство. — Умоляю, идём в спальню. А ещё лучше сначала в душ, я воняю дымом. — Спа-а-а-альня, — чуть ли не пропевает Йере в ключицу. Смотрит на свой укус и тут же его зализывает, вытягивая из Марко новый стон вперемешку с шипениями. Возбуждение растекается по телу, уже не убого-калечное, а настоящее, цепляющее. То самое, которое хочется испытывать и которое хочется дарить. — Пошли, — шлёпает его Йере резинкой белья по голой коже. — Давай-давай, красотуля, вставай.  Он легонько похлопывает Марко ладонью по ягодице, подбивая его слезть, чего прямо сейчас, на самом деле, и не хочется совсем. Но Марко слушается — ну точно хороший мальчик, — встаёт и тянет его на себя, поднимая на ноги. Пытается сказать что-то про мангал, но Йере неумолим: по памяти толкает в комнату, навскидку расположенную там, где должна быть спальня. Ложится сам на кровать, выпутываясь, наконец, из пледа и заваливая Марко сидеть так, как он и сидел минуту назад.  Ни за что Йере от этого не откажется. Или откажется? Усталое, избалованное тело отзывается на чужое возбуждение своим. Вспоминает, каково это, когда чужие влажные губы касаются плеч, когда горячее дыхание оседает на шее, когда ощущаешь тело другого человека всем собой. Йере сам цепляется за Марко: кладёт руки на бока, сжимая их в ладонях и пытаясь хотя бы немного выпустить напряжение. Внутри снова слишком разрозненно: тело и любовь к Марко кричат ему да-да-да, но это же тело и измождённая психика молят об обратном.  В висках стучит вместе с сердцем желание возложить себя самого на этот любовный алтарь, отдаться, брать и получить всё, что Марко готов ему сам вручить, но вместе с этим приходит понимание, что сейчас он этого не переживёт. Не вынесет. Развалится на куски прямо в руках у Марко.  Йере почти тянется поцеловать — или это делает Марко? — но теперь он чуть ли не впервые сам останавливает всю эту страсть. Оставляет ладонь на чужой груди, не давая приблизиться то ли Марко, то ли самому себе.  — Стой-стой-стой, — мягко пробует сказать Йере. Марко останавливается, зависает на этой вытянутой ладони и смотрит: не обиженно, не боязливо, а как-то взволнованно и чутко. Возбуждение тягуче расползается по нервным окончаниям, наполняя собой каждую клеточку тела. Марко успевает стянуть через голову майку и отшвырнуть её на пол, закатывая глаза от того, как правильно чужие пальцы сжимают его бока — не больно, но с тем идеальным нажимом, от которого хочется выгнуться навстречу. И он выгибается. Йере настойчиво тянет его ближе, кончики губ уже печёт от предвкушения поцелуя, как вдруг одна из ладоней перемещается выше, на грудь, а воздух разрезает робкая просьба остановиться. — Стою, — машинально отзывается Марко, чувствуя, как напрягается всем телом. Пытается проморгаться и скинуть затянувшую веки поволоку, а затем отстраняется от давящей на грудь ладони, ровно настолько, чтобы создать для Йере безопасное расстояние.  На какое-то мгновение он просто вглядывается в чужие глаза, боясь, что мог переборщить с напором. Горячая волна адреналина ещё докипает в венах, но из-под неё пробивается нечто иное — трепетное беспокойство. Марко терпеливо ждёт, давая обоим время на передышку, не торопится что-то говорить или лепетать виновато: Йере сам был инициатором, и он не давил, не торопил, просто следовал за ним. Но сейчас это уже не важно. Важно то, что в отличие от похожей ситуации днём, Йере сказал. Не замолчал, не сжался, не усилил напора, не позволил себе раствориться в дурацком «надо», а вслух обозначил, что им нужно остановиться. И именно это дорогого стоит. Марко понимает, что не чувствует ни неловкости, ни досады из-за прерванного удовольствия, лишь тихую, но глубокую благодарность. Горло перехватывает от этого нежного, до боли человеческого момента доверия, а губы сами растягиваются в едва заметной тронутой улыбке. Йере бегает глазами по его лицу, а затем отводит взгляд чуть стыдливо, но Марко тянется к нему и мягко кладёт ладонь на плечо, не вкладывая в это прикосновение никаких двойных подтекстов, только тепло и уверенность. Поглаживает большим пальцем, успокаивает, словно дрожащего зверька. Пытается через это простое прикосновение передать, что всё и правда в порядке. Он усаживается на собственные пятки, чуть отползая от чужого паха ближе к коленям, уточняет ласково: — Всё нормально? Тайм-аут? И смотрит прямо, спокойно, открыто, без тени нетерпения или обиды. Он готов просто быть рядом: сидеть, стоять, лежать, болтать, молчать — сколько угодно. Или, если нужно, дать пространство, даже если ради этого придётся спать на диване в гостиной. Главное, чтобы Йере знал: с Марко ему можно всё. Даже просто остановиться, без объяснений или оправданий. Марко гладит. Марко успокаивает и не торопит. Для Йере это всё мучительно: его эмоциональность требует Марко, жаждет этого подтверждения их близости, но его психика похожа на какую-то разряженную батарейку в игрушке, когда что-то ещё функционирует, но нелепо дёргается и то и дело заедает. Он хочет Марко: честно, искренне, по-настоящему, но всё это ощущается как-то отдельно от него, будто поверх всей навалившейся усталости. Он может чувствовать желание, но сил, чтобы прожить его, выразить, отдаться — нет. Марко смотрит и даже не требует ответа. У него и вопросов-то нет, хотя сам взмыленный и возбуждённый. — Я хочу, — пытается Йере начать заново, чтобы донести до Марко свою мысль. — Хочу, но я… я… autiomaa… пустошь… опустошён? В общем, это не потому что тебя не хочу, я просто не хочу. И не могу, наверное.  Йере боится, что его поймут неправильно, но это же Марко — когда он его понимал неправильно? Йере видит в чужом взгляде разрешение. Что можно хотеть и не суметь. Что ему можно быть разделённым надвое и при этом принятым целиком. Что можно даже не говорить ничего. В горле снова першит, но слёз на сегодня было предостаточно. Он не должен быть сильным, соблазнительным и постоянно активным. Ему можно быть поломанным и уставшим, полным противоречий, а всё равно любить будут.  — Полежи со мной, — просит Йере почти шёпотом, прижимаясь лбом к ключице. Марко кивает, обнимая за плечи и притягивая к себе в кольцо рук. Возбуждение уходит, но не оставляет после себя ни разочарования, ни обид, только глубокое чувство покоя и безопасности. Это чувство — самая большая роскошь и самое большое доверие, которое Йере может кому-либо оказать. — Сколько угодно, — запоздало выдыхает Марко, крепче прижимая Йере к себе. Проводит ладонью по взъерошенному затылку, втягивает носом запах волос: уютный, домашний, чуть отдающий костром.  Он и правда готов пролежать так хоть целую вечность, лишь бы рядом. Лишь бы Йере и дальше вжимался всем телом, стараясь стать чуть меньше и спрятаться в Марко от всех своих тревог, без попыток примерять на себя ненужные маски.  Пыл усмиряется окончательно, сменяясь плотной, обволакивающей нежностью, и Марко нравится этот переход. Вообще, секс никогда не был для него вершиной отношений. Важной частью, да, но не самой главной. Безусловно, это действенный способ быть ближе, почувствовать единение с партнёром, подарить и получить удовольствие. Особенно теперь, когда рядом появился этот сумасшедший финн, одно прикосновение которого способно вызвать снопы искры из глаз и фоновое, почти не проходящее желание где-то под кожей. Но прямо сейчас между ними происходит нечто куда большее. Настоящая, запредельная даже близость, которая кроется не в телах, а в хрупком доверии. В возможности просто быть друг с другом и друг для друга: разбитыми, утомлёнными, разобранными на детали или наоборот — сильными за двоих. В том, чтобы вверять и вверяться, не боясь осуждения или эгоистичных претензий. Позволять себе чувствовать слишком много и знать, что тебя не отвергнут и не растопчут, когда ты будешь особенно уязвим, а возьмут бережно в ладошки, как что-то бесценное, и пронесут сквозь все невзгоды. Именно это Марко всегда ценил в отношениях больше всего. И именно это смог почувствовать с Йере, по-настоящему, до самого сердца. Так, как ни с кем и никогда раньше. И хочется верить, что эта связь будет только крепнуть, прорастать корнями всё глубже, а ветвями тянуться вверх, навстречу солнцу, распуская на них нежные бутоны их общей любви.  Марко давно доверил Йере всего себя, со всеми своими сомнениями, страхами и загонами. И сегодня Йере, наконец, впервые позволил себе сделать то же самое. Постепенно его тело обмякает, расплываясь по Марко топлёным маслом, дыхание становится ровным и почти беззвучным, а ладони, до этого медитативно выводящие невидимые рисунки на боках, замирают на очередном неровном штрихе. Марко позволяет себе короткий поцелуй в висок, прикрывает глаза и, улыбаясь, думает о том, как всё-таки чудно́ начался этот отпуск. Незабываемо, это уж точно. Но главное — по-настоящему.