Всегда Малфой!

      После того как Драко обмолвился намёком о тайне Риты Скитер, Гермиона буквально исчезла из поля зрения. Два длинных дня — и все выходные — она практически жила в библиотеке. На уроках едва звенел звонок, как она срывалась с места и спешила куда-то, почти наверняка — снова к полкам, заваленным книгами.       Драко видел её лишь мельком, и это странное исчезновение только подогревало его подозрения. Редкие письма от Скитер перестали приходить, и он не знал — то ли она оставила его в покое, то ли задумала нечто большее. Но где-то на краю сознания упрямо сидела мысль: в этом замешана Гермиона.              Вскоре чемпионам объявили: третий этап Турнира будет проходить в лабиринте. Гермиона, едва услышав об этом, взялась за дело со свойственным ей рвением — искала всё возможное о магических лабиринтах, строила теории, чертила схемы, предлагала планы. Днём и ночью она таскала оттуда книги, перетаскивала целые стопки к своему любимому столу у окна и, склонившись над страницами, делала бесконечные записи. Её перо шуршало так быстро, что иногда Рон, заглянувший туда по ошибке, дивился — не чарует ли она его на ускорение.       — Гермиона, — осторожно начал Гарри, — может, нам хватит? Ну… мы же уже много знаем, тренировки идут…       — Да! — поддержал его Рон, цепляясь за надежду. — Может, и правда не стоит так… углубляться?       В ответ Гермиона даже не подняла головы. Она лишь взмахнула палочкой — и в ту же секунду Гарри рухнул обратно на стул с подкошенными коленями, а Рон обнаружил, что его ступни прочно приклеены к полу.       — Вот почему вам нужно тренироваться больше, — строго сказала она. — В лабиринте Гарри придётся столкнуться с куда худшими вещами.       — Ну, мне-то не придётся, я же не чемпион, — буркнул Рон, дёргая ногой. Гермиона наконец подняла глаза — и посмотрела на них так укоризненно, что Рон поспешил сдаться:       — Ладно, ладно… понял.       Гарри только молча кивнул. Рон же, освободившись, закатил глаза у неё за спиной и пробормотал что-то про «сумасшедший энтузиазм».       Утро начиналось одинаково. Гермиона открывала глаза и на минуту задерживалась — позволяла себе вспомнить Драко. Его лицо, чуть насмешливый прищур, резкость в словах и неожиданная мягкость в улыбке. В груди становилось тепло и тоскливо разом. Потом она подзывала Живоглота, прикрепляла к ошейнику короткую записку и тихо шептала:       — Только аккуратно, хорошо?       План на день она проверяла ещё до завтрака. Чёткие пункты, аккуратные строки, в которых переплетались тренировки, повторение заклинаний, главы из книг и обязательные пометки: «домашнее задание», «корректировки». Даже утренний тост и чашка чая умещались в её строгую схему.       На уроках Гермиона отвечала быстро, отрывисто. Казалось, её мысли всегда чуть дальше, чем требовал профессор. На переменах она не отдыхала, а снова раскладывала бумаги, вносила исправления в свой план и раздражённо щурилась, когда перо не поспевало за её мыслью.       За обедом она украдкой смотрела в сторону слизеринского стола. Ловила взгляд Драко — или пыталась его поймать. И всякий раз, глубоко вдохнув, напоминала себе: «Сейчас не время». Тоска сжимала горло, но Гермиона отводила глаза и сосредоточенно резала картошку на тарелке, будто от этого зависел весь успех Турнира.       После обеда снова уроки, тренировки, длинные списки заклинаний и возможных ловушек. К вечеру Рон бурчал и закатывал глаза так часто, что Гарри начал делать вид, будто вообще не слышит их ссор. За ужином Гермиона машинально кивала друзьям, но мысли её давно возвращались к библиотеке.       Книги стали её единственным воздухом. Там, среди страниц, она чувствовала себя ближе к разгадке — и дальше от всего остального. Записки с Драко всё ещё приходили, но с каждым днём их становилось меньше. Сначала — короткие, насмешливые, почти поддразнивающие строки. Потом — редкие, лаконичные.       Она видела, как он смеялся в Большом зале, подшучивал на уроках, и это жгло сильнее, чем она могла признаться самой себе. Всё реже удавалось поймать его серые глаза. Всё реже он улыбался так, будто эти улыбки предназначались ей. И всё же, вздыхая, Гермиона снова шла вперёд — к книгам, к планам, к бесконечным страницам.       Для Драко эти дни тянулись вязко и странно. Гермиона исчезла из его жизни почти незаметно — не словами, не поступками, а именно отсутствием. Она была рядом на уроках, в Большом зале, в коридорах, но её внимание принадлежало чему угодно, только не ему.       Он всё ещё писал ей — короткие заметки, ироничные фразы, иногда даже почти заботливые слова. И всё ещё получал ответы. Но с каждым днём они становились суше, короче, будто Гермиона вычерчивала их наспех между строками своих бесконечных планов. На обедах он замечал, как она украдкой смотрит в его сторону. Но стоило ему чуть улыбнуться — она уже отворачивалась, сосредотачивалась на тарелке или на разговоре с Поттером. Это ранило, хотя он и не показывал.       В компании слизеринцев он держался, как всегда: смеялся с шуток Забини, спорил с Паркинсон о формулах зелий, делал вид, что в его жизни всё идёт идеально. Даже Крэбб и Гойл со своими тупыми репликами порой казались уместнее, чем тягостная тишина в отношениях с Гермионой.       Слизерин тем временем жил своими заботами: экзамены поджимали, пергаменты множились, чернила заканчивались быстрее, чем сладости из кухни. Драко держал марку — шутил с Забини, спорил с Паркинсон, иногда даже подталкивал Нотта к ответам, когда тот слишком явно застревал. В такие минуты Гермиона словно растворялась из его мира ещё сильнее — её не хватало даже здесь, среди привычного кружка.       Они сидели рядом, над чётко подписанными свитками с формулами. Паркинсон молчала дольше обычного, потом вдруг сказала тихо, не отрывая взгляда от строк:       — Странно, да? Ты думаешь, вот он — человек, который будет рядом. А потом замечаешь: у него появляются дела поважнее. Сначала одно, потом другое… экзамены, друзья, чужие тайны. И вроде ты всё ещё рядом, но будто становишься лишней. — Она прикусила губу, сделала вид, что увлечена чернильными пятнами на полях. — В какой-то момент понимаешь, что вы живёте каждый в своей жизни. И ничего не поделаешь.       Она больше ничего не добавила, но Драко не смог так просто отмахнуться. Её слова будто зазвенели внутри. Он вспомнил Гермиону, её торопливые шаги к библиотеке, взгляд, который уже почти не встречался с его. И впервые допустил мысль: может быть, и правда рядом с ней постепенно остаётся меньше места для него.       Он усмехнулся, сделал вид, что отмахнулся, но слова врезались в память. И теперь, каждый раз, когда он смотрел на Гермиону, склонившуюся над очередной стопкой книг, не замечающую ни его, ни мира вокруг, в груди поднималась тяжёлая мысль: а вдруг Паркинсон права?       И всё же он не сдавался. Смеялся над колкостями Забини, спорил с Паркинсон, отвечал на глупости Крэбба и Гойла — всё так же, будто в его жизни не было трещин. Но когда кто-то отпускал шутку о его «слишком серьёзной физиономии», он ловил себя на том, что часть его внимания всё равно оставалась где-то в библиотеке — рядом с Грейнджер.       Во вторник вечером после ужина в гостиную Слизерина вошёл Нотт. Не с бравадой и не с излишней горделивостью — он двигался тихо, но уверенно, так, что обернулись даже те, кто сидел спиной к двери. В его походке не было надменности Малфоя или ленивого изящества Забини — Нотт держался так, будто ему всё равно, кто что подумает. Вольный шаг, взгляд из-под тёмной чёлки, и тихая усмешка, словно он заранее знал, что принесёт с собой нечто интересное.       Он опустился в кресло у камина, вытянул ноги и, не глядя ни на кого конкретно, произнёс:       — Лабиринт.       — Что? — одновременно переспросили Крэбб и Гойл, уронив по печенью на ковёр. Нотт хмыкнул.       — Третий этап Турнира. Лабиринт. Из живой изгороди, говорят. Куча ловушек, твари и прочие радости жизни. Крэбб нахмурился:       — Это как на ярмарке? С зеркалами? Гойл оживился:       — Я в таком один раз застрял. Три часа! Забини скривился:       — Ты и в зеркале бы застрял. Паркинсон оторвалась от зеркальца.       — Кто сказал?       — Люди, которые знают больше вас, — спокойно ответил Нотт, даже не моргнув.       В этот момент в гостиную вошёл Драко, в привычной своей манере — будто зал принадлежал только ему. Он остановился в центре, слегка приподнял подбородок и окинул всех взглядом.       — О чём шушукаемся? — лениво бросил он. — Надеюсь, не о новом платье Паркинсон.       — О лабиринте, — сказал Нотт, не вставая.       — Лабиринт? — с откровенным скепсисом протянул Драко. — Великолепно. Смертельные твари, заклинания-ловушки и, наверное, херувимы с ножами. Прямо прогулка по саду.       — А херувимы… это кто? — оживился Гойл. Крэбб уверенно заявил:       — Толстые младенцы с крыльями.       — Великолепно, — фыркнул Драко. — Значит, Поттеру придётся биться насмерть с жирными малышами. Крэбб закивал так серьёзно, что Забини чуть не захлебнулся от смеха.       — Да, именно, — протянул он. — Гойл, надеюсь, тебя в живую изгородь не затянет. Было бы досадно потерять лучшего из декораций.       — Затянет его — кустам придётся несладко, — хмыкнул Драко, скользнув взглядом по друзьям. — Но, конечно, Поттер справится. Он же наш любимый герой, которому всегда всё достаётся на блюдечке.       — Может, ему туда ещё карту нарисовать? — вставила Паркинсон, не поднимая глаз от книги. — Чтобы мальчик-чудо не заблудился в кустах.       — Или верёвочку привязать, — предложил Нотт с ленивой улыбкой. — Как детям.       — Поттер и без того как ребёнок, — холодно бросил Драко. — Просто опасный ребёнок.       — А я вот думаю, — медленно начал Забини, подперев подбородок рукой, — что лабиринт — это испытание не силы, а… ума.       — Ну, значит, нам туда нельзя, — серьёзно сказал Крэбб. Гойл важно кивнул, соглашаясь.       — Вот и отлично, — перебил их Драко. — Поттеру конец.       — А что, если там пауки? — с опаской спросил Гойл. Забини закатил глаза.       — Гениальное наблюдение. Впиши себя в прорицатели.       — Ну а вдруг правда? — оживился Крэбб. — Пауки — это ж страшно.       — Для тебя страшно всё, — отрезал Драко, лениво покачивая пером в пальцах. — Даже завтрак в Большом зале. Паркинсон наконец подняла глаза, хмыкнула:       — Может, Поттеру и повезёт. Иногда тупое везение работает лучше любых знаний. Гойл кивнул и добавил:       — У меня так на экзамене было.       — Ты просто списал у меня, — хмыкнул Крэбб.       — Ну вот! — победно сказал Гойл. — Сработало же.       — Да, — согласился Драко с холодной усмешкой. — Вопрос лишь в том, когда оно закончится.       Разговор постепенно сместился от Поттера к общему обсуждению участников.       — Делакур, например, — задумчиво сказал Забини. — Она спокойная, расчётливая. В лабиринте такие качества ценятся больше, чем ор.       — Она слишком правильная, — фыркнула Паркинсон. — Лабиринт не любит правильных.       — Крам? — хмыкнул Нотт. — У того сил хватит вырвать куст с корнями.       — Зато мозгов не хватит найти выход, — лениво заметил Драко. — Нет, все они лишь фон для Поттера.       Слизеринцы переглянулись, и кто-то уже начал шептаться о ставках. Вскоре спор перерос в азарт: кто поставит на Поттера, кто рискнёт на Крама, а кто, хмыкая, напишет в свитке имя Делакур.       — Я ставлю на Поттера, — упрямо заявил Гойл. — Он всегда вылезает сухим из воды.       — А я на Делакур, — с ленивым видом сказал Забини. — Хоть раз поставлю на красоту.       — Тогда я на Крама, — буркнул Крэбб. — Силу ещё никто не отменял.       — И все трое проиграете, — усмехнулся Нотт. — Лабиринт не любит очевидности.       В этот момент в гостиную вплыл знакомый рыжий хвост. Живоглот гордо протопал по ковру, как хозяин, даже не удостоив никого взглядом.       — Опять он! — нахмурилась Паркинсон, щёлкнув зеркальцем так, что оно громко хлопнуло. — Разгуливает здесь как у себя дома. Я всё удивляюсь, как он вообще попадает внутрь.       Кто-то фыркнул, кто-то захохотал, но Драко промолчал. Сидя чуть в стороне, он опустил руку вниз, и кот без всякого колебания подошёл, позволив взять себя на руки. Малфой спрятал едва заметную улыбку, проведя пальцами по мягкой шерсти. Никто не заметил, как он аккуратно, словно машинально, вытянул из-под ошейника крошечный свернутый пергамент. На первый взгляд он был пустой — чистая жёлтая бумага без единой буквы.       Драко скользнул взглядом по друзьям — все увлечённо спорили о шансах участников. Он убрал свиток в карман мантии, а Живоглот спокойно устроился у камина.       Драко не мог тут же подняться и помчаться в спальню, что бы прочесть написанное в записке и просто опустил руку в карман, пальцами нащупал пергамент. Казалось, он пустой, но он уже знал: стоит провести палочкой — буквы проступят. Он ждал.       Незаметно, даже для самого себя, Малфой привык прислушиваться к этим редким откликам. Ему всё время казалось, что Грейнджер пишет наспех, между другими делами, украдкой — коротко, без украшений, но всегда… честно. И в этом была какая-то особая сила.       После разговора с Паркинсон он зарёкся первым тянуться к перу. Будто бы это давало ему странное ощущение контроля: только отвечать, только откликаться, не открываться больше, чем нужно. Но всё равно — он ловил себя на том, что ждёт.       Каждый раз, когда Живоглот появлялся в гостиной, у него внутри будто сжималось что-то лёгкое, тревожное. И если кот приносил пустоту — просто приходил понежится у камина — Драко мог позволить себе лишь едва заметно нахмуриться и уткнуться в книгу. Никто не должен был догадаться, что он ждёт чего-то большего.       Друзья продолжали азартно спорить о шансах Поттера и Диггори, перебивая друг друга и строя нелепые теории, а Драко, сидя в кресле, слегка подёргивал ногой. Он слушал ровно настолько, чтобы не выдать себя молчанием, и всё больше косился в сторону двери.       Нотт, который давно его изучил, закатил глаза и с показной усталостью протянул:       — Драко, может, ты уже вернёшь мне мой журнал? Ты обещал ещё сегодня. Наверняка он у тебя в тумбочке. Тебе бы стоило пойти и поискать.       — Журнал? — переспросила Паркинсон, сузив глаза. — С каких это пор ты что-то читаешь, Малфой?       — С тех пор, как понял, что твои советы по макияжу слишком скучны, — лениво бросил он, пробубнив что-то ещё о том, что ему «лень вставать». Но улыбку скрыть так и не получилось.       — Лентяй, — хмыкнул Нотт, явно довольный тем, что попал в цель.       Драко неторопливо поднялся, растянул спину, будто уходил вовсе не ради того, ради чего действительно спешил, и почти лениво направился к дверям спальни.       Записка оказалась не обычным пожеланием спокойной ночи, как раньше, а приглашением. Коротким, неровным, будто Гермиона писала наспех, опасаясь, что он откажет: «Если хочешь — приходи. После отбоя. Кабинет Истории магии. У меня есть магловские сладости».       У Драко пересохло во рту. Он перечитал строки раз пять, будто они могли исчезнуть. Сердце билось так, словно его застукали на месте преступления.              Он взглянул на часы — почти десять. Часть его хотела сорваться и бежать прямо сейчас, сидеть в темноте и ждать её хоть до утра. Но другая — осторожная, воспитанная матерью — холодно заметила: Малфои не бегают сломя голову. Пусть ждёт она. Пусть думает, что он ещё подумает, а не что он готов ради неё съесть даже магловский яд, если только из её рук.              Он подскочил к двери, но тут же вернулся к кровати. Подошёл к зеркалу, провёл рукой по идеальным светлым локонам, осмотрел рубашку. Казалось, всё в порядке, но он снова поправил воротник, словно собирался на официальный приём.       — Опоздать. Да, это правильно, — пробормотал он сам себе, резко открыл ящик стола, чтобы достать перо и послать ответ. Но, увидев пустоту, раздражённо захлопнул. — Чёрт с ним.       И всё же ноги сами рвались вперёд. Драко вышел из спальни и уже почти достиг двери гостиной, когда голос Паркинсон заставил его обернуться:       — Куда это ты собрался? — в её тоне сквозило подозрение и лёгкая ревность. Он медленно поднял подбородок, изобразив безразличие:       — Туда, куда тебе точно хода нет, Пэнси. Она надула губы, но не успела возразить: Забини и Нотт переглянулись с одинаково понимающими ухмылками.       — Не дуйся, Пэнси, — лениво заметил Забини, вытянув ноги к камину. — Лучше стащим чего-нибудь сладкого с кухни.       — И сыграем в «Заколдованную шахматную башню», — добавил Нотт, подмигнув. — Вчетвером будет веселее. Паркинсон фыркнула, но сдалась, а Драко, так и не выдав своего волнения, скользнул за дверь, чувствуя, как внутри кипит невыносимое ожидание.       До места встречи он добрался быстрее, чем собирался. Почти летел по коридорам, не замечая ни портретов, шепчущих ему вслед, ни сквозняков из тёмных арок. Настолько был увлечён, что едва не врезался в Снейпа и Каркарова, спешивших куда-то вместе. Драко скользнул мимо них, как тень, и даже не замедлил шага — только сердце ухнуло от мысли, что могли остановить.       У двери кабинета Истории магии он помедлил. Улыбка тронула его губы: за последние месяцы он приходил сюда так часто, что мог бы пройти весь путь с закрытыми глазами. Шесть маршрутов — два тайных, по забытым лестницам и узким проходам. Забавно. Кто бы подумал, что самый унылый кабинет Хогвартса окажется… его оазисом. Или убежищем. Он взмахнул палочкой, щёлкнул замок. Дверь тихо отворилась.       Гермиона уже ждала. Сидела на парте, болтала ногами, словно девчонка, а рядом стояла аккуратная коробочка. От неё веяло чем-то маггловским и странно уютным.       Драко скользнул внутрь, не спеша, и запер дверь за собой. Его взгляд задержался на Гермионе чуть дольше, чем стоило бы, и уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке.       Она заметила это — и зарделась. Но почти сразу вздёрнула носик, будто желая скрыть смущение, и сказала:       — Ты рано, — сказала она, но голос предательски дрогнул.       Драко прищурился, позволив себе едва заметную ухмылку:       — Прости. Наверное, следовало задержаться, чтобы составить компанию Снейпу с Каркаровым. Им явно не хватало моего остроумия.       Гермиона закатила глаза, но уголки губ предательски дрогнули.       — Иногда мне кажется, что твоя самоуверенность — неисчерпаемый источник энергии, — сухо заметила она, стараясь придать словам привычный оттенок раздражения.       Драко шагнул ближе, лениво облокотившись на край парты:       — А тебе, Грейнджер, разве не нравится, когда источники надёжны? Она фыркнула, но взгляд её задержался на нём чуть дольше, чем следовало бы.       — Сейчас не время для глупостей, — тихо бросила Гермиона.       — Разве мы делаем что-то иное? — с ленивой насмешкой спросил Малфой, но в его голосе мелькнула странная мягкость. — так что там у тебя ради какой маггловской еды я почти спешил?       — Это не еда, — сдержанно парировала Гермиона. — Это сладости. И не смей называть их маггловскими так, будто это оскорбление.       — А разве нет? — Драко изогнул бровь и сел напротив, откинувшись так, будто это он позвал её, а не наоборот. — Сладости, которые не умеют двигаться, менять вкус или хотя бы слегка угрожать жизни… звучит скучно.       Гермиона надула щёки, но тут же вздохнула и приоткрыла крышку. В нос ударил сладковатый запах.       — Вот. Попробуй, прежде чем делать выводы.       — Ты уверена, что это безопасно? — лениво спросил Драко, но пальцы уже тянулись к коробке. Он взял одну яркую карамельку, повертел в пальцах, поднёс к губам. — Если я сейчас умру мучительной смертью, знай: это на твоей совести.       — Ты не умрёшь, — фыркнула Гермиона, — максимум — растеряешь сарказм на несколько минут.       Драко положил карамель в рот. Лицо его не дрогнуло. Секунду он молчал, потом склонил голову и сказал тихо, почти серьёзно:       — Чёрт возьми. Это вкусно.       Гермиона довольно улыбнулась, но тут же скрыла улыбку за строгостью:       — Вот видишь. Иногда маггловские вещи куда лучше волшебных.       — Вижу, — протянул Драко и сделал паузу, медленно перекатывая карамель на языке. Его взгляд задержался на Гермионе дольше, чем следовало бы. — Особенно если кто-то упрямо считает своим долгом испытывать меня странными экспериментами посреди ночи.       Гермиона моргнула, и на щеках её проступил лёгкий румянец. Но она не отступила:       — Это не эксперименты, Малфой. Это опыт. И, как видишь, успешный.       Драко хмыкнул, будто хотел возразить, но вместо этого взял шоколадную конфету.       Они ели сладости, перебрасывались короткими репликами, каждая из которых звучала как вызов, но странным образом согревала обоих.       В какой-то момент он заметил за её спиной на другой парте аккуратную кучку подушек и сложенный плед с золотым львом. Он прищурился, уголки губ дрогнули.       — Так-так, Грейнджер, — протянул он, чуть кивнув в сторону находки. — Неужели твой коварный план заключался в том, чтобы накормить меня странными маггловскими сладостями, а потом уложить под плед с гербом твоего факультета? Гермиона порозовела, но гордо вскинула подбородок.       — Это осталось после тренировок с Гарри и Роном, — уверенно соврала она. Драко склонил голову глядя на неё. В её глазах отражался мягкий свет из окна, и они казались почти такими же тёплыми и карамельными, как конфеты, что они только что делили. Блеск в них выдавал правду.       — Что ж, — лениво сказал он, — очень кстати, что они остались.       Взмахом палочки он увеличил подушки, и они вдвоём устроились на полу у окна. Гермиона, немного поколебавшись, всё-таки накинула плед поверх них обоих.       Драко закатил глаза, но уголок губ предательски дёрнулся.       — Замечательно. Малфой и гриффиндорский плед. Позор в чистом виде.       — Никто не видит, — спокойно ответила Гермиона.       — В следующий раз я принесу нормальный, — хмыкнул Драко. — Зелёный. Удобный. Красивый.       — О, конечно, — устало вздохнула она, — а пока что у нас на носу экзамены и мы не знаем когда будет этот следующий раз, поэтому терпи Малфой.       — А потом Турнир, — добавил он.       — А потом каникулы, — закончила она и, будто сама не заметив, как, опустила голову ему на плечо.       Сначала Гермиона слушала его внимательно — он рассказывал что-то о Забини, о том, как Крэбб и Гойл чуть не устроили катастрофу на Зельеварении, вставлял колкости и саркастические комментарии. Она тихо смеялась, задавала вопросы… а потом её дыхание стало ровным и спокойным.       Гермиона заснула, как будто это было самое естественное дело на свете. Драко замолчал. Он смотрел в темно-синее ночное небо за окном, чувствуя её лёгкий вес на плече. Уголки его губ тронула тень улыбки.       «Дежавю», — мелькнула мысль. Засыпать на его плече, похоже, становилось её привычкой.