Cura te ipsum (часть 2)

      Индро и Житка въехали в Ратае уже в самой ночи — солнце скрылось за горизонтом часа три назад: позади оставался длинный день, проведенный в пути. Усталые стражники у верхних ворот оживились при виде прибывших: вглубь замковых стен метнулся дозорный — ясное дело, их ждали.       Не успев даже выехать за периметр внешнего замка, они были встречены Яном: синий гамбезон в свете тусклого факела лишь подчеркивал темноту под глазами — и будто в глазах. Кивнул напряженно обоим: пытливо посмотрел на супругу и мотнул головой в сторону замковой башни — все нужное было сказано без единого слова: при посторонних иначе нельзя.       Житка повиновалась: отдав стражнику в руки поводья, бросила на Индро предупреждающий взгляд и пошла за супругом, держась на шаг позади. Оставшись один посреди двора, у ристалища, Индро замер, прикидывая в голове варианты. Думать требовалось быстро: на лицах стражников зрела решимость спросить, на губах некоторых расцветали понимающие ухмылки, взгляды встречались между собой.       — Доброй ночи, друзья, — проговорил быстро Индро, изобразив на лице вселенского масштаба усталость.       Вышло правдоподобно: сегодня был один из худших дней его жизни — или отсчет теперь следует от сегодняшней даты вести? Как бы то ни было, а тело и вправду его подводило: за то было стыдно — казалось, что, раз уж остался на грешной земле, адские муки должны здесь продолжаться: не спать и не есть — лишь замаливать все содеянное его жалкой душой; но глупая, слабая плоть решила иначе — и глаза немилосердно слипались.       На мельницу он бы сейчас ни за что не пошел: объяснения с Терезой ждали своего часа, но нынче точно не время. Проситься в дом кузнеца тоже не стоит: во-первых, к чему нарушать чужой сон, а во-вторых, тот непременно заведет речь о Кареле: что ему говорить, Индро пока не представлял, и тему нужно было хорошенько обдумать, прежде чем рот раскрывать — сейчас бы не сделать все еще хуже для Яна.       Вспомнил: в сторожке, где стражники отдыхали в часы вне работы, имелась отдельная комната — Бернард был непреклонен и держал ее как запасную для Индро: "Для тебя здесь всегда будет место, и не смей со мной спорить," — ворчливо осаждал его сотник, — "Не нужна покамест — будет как кладовая, но кровать там останется: будет ногам твоим беспокойным пристанище, случись в том нужда." Привязав Сивку сам и попросив с утра — уже совсем недалекого — велеть конюху расседлать лошадь и о ней позаботиться, откланялся и пошел в «свою» кладовую.       Комната и взаправду была завалена снаряжением: стопкой лежали щиты, бочки были наполнены стрелами, на кровати возлежали мечи. Упав на постель прямо как есть, не раздеваясь, он мгновенно забылся глубоким сном — показалось, что всего на минуту: грохот, с которым была распахнута дверь, мог бы поднять и мертвого из могилы.       — ТЫ! — кричал срывающийся и такой родной голос, — Ты сделал — что?! — крик отдавался болью в висках; в горле, оказывается, пересохло. Голос, тем временем, не унимался:       — Я ищу их обоих по замку! После вчерашнего — только подумай, что я представлял! Все сценарии в голове проработал: Прокоп, половцы, Эрик, сука, из мертвых восстал — но такого я, блядь, предвидеть не мог. Точно, злейший враг Индро — он сам, как я не догадался! — лицо Яна раскраснелось, глаза метали молнии, пока он мерил шагами небольшую комнатушку, то и дело спотыкаясь о разложенные на полу предметы доспеха — шум, им производимый, усиливался оттого многократно.       — Ян, прошу тебя, тише… — слова вонзились копьем в свое же собственное сердце: вчера о том просил Ян — и что, Индро послушал его?       — Не смей мне указывать в моем собственном замке! — его дыхание сбилось, кулаки были сжаты, но следующие слова все же прозвучали на полтона тише, — Ты вообще представляешь, что я тут пережил?       — Не представляю. Ян, я так виноват… — язык спросонья слушался плохо, но душу то не заботило: хотелось признаться во всем, бросить себя к ногам друга, на его суд — пусть выбирает для него кару: он согласен на все, только бы Яну оттого стало легче.       — Да, виноват! А о чем ты конкретно: давай сверим списки? Ты о том, что оставил меня одного — что любопытно, в первую брачную ночь: вот уж не чаял провести ее именно так. Или, может, о том, что решил оставить меня одного навсегда? Что ушел, не сказавшись? Помоги, Индро — не могу разобраться, — издевательски протянул он.       Яна явно несло, и остановить поток обид сам он не сможет. Что больнее всего, все сказанное было чистейшей правдой. Что еще хуже — самого главного в списке не прозвучало: тему мерзейшего из совершенных Индро грехов Ян старательно обходил.       — Обо всем, — вымолвил тихо Индро, — и о том, о чем ты умолчал — больше всего. Я не знаю, как вышло; я чудовище и себе отвратителен, — горько выплюнул он, — А еще знаю, что повернуть время вспять не могу, хоть за то и отдал бы все, что имею. Я потому и ушел — не знаю, как ты на меня до сих пор можешь смотреть: мне лично было бы тошно. Я уеду, Ян — найду себе место где-нибудь на окраине жизни: тебе не обязательно больше встречаться со мной.       Огорошенный этим признанием, Ян замер посреди комнаты. Обессиленно разжал кулаки и будто бы весь сразу обмяк. Секундная слабость — через мгновение мышцы под тяжелой тканью вновь напряглись, Ян скрестил на груди руки и закаменел лицом, смотря, правда, Индро куда-то под ноги.       — Великолепно, — холодно протянул он, — ты мог уйти тысячу раз: видит Бог, я и сам предлагал, и вот сейчас, именно в этот момент вдруг собрался? Что ж, скатертью дорога, Индро, всего наилучшего и чего там еще надо желать.       Твердым шагом, задевая — явно намеренно — разбросанные по полу щиты и мечи, Ян проследовал к выходу. Дверь за ним закрылась, не издав практически ни единого звука. В дрожащих на стене отблесках оставленной Яном свечи Индро сидел без движения; затихающее металлическое эхо сковывало сердце вернее оков.

***

      Разумеется, сон в эту ночь больше не шел. Свеча догорела под утро: когда ее пламя растворилось в ледяном воздухе, предрассветный туман уже проникал в узкие щели бойниц. Стало темнее — на добрых пару минут; может, и пару часов — Индро был не в силах считать — однако ход времени к страждущим равнодушен: вскоре глаза снова стали выцеплять очертания беспорядка, учиненного давеча в крохотном помещении.       В голове было пусто: тягучие мысли отказывались оформляться в слова или образы. Одна, тем не менее, постучалась в сознание: на рассвете меняется стража. Это значит, что с минуты на минуту следует ждать в сторожке гостей. Объяснять произошедшее здесь этой ночью не было никакого желания — вспомнились красноречивые ухмылки товарищей — и тем более, не в таких обстоятельствах: наверняка крики пана слышал весь гарнизон.       Тело послушалось — не разума, а какой-то давней привычки: поднявшись, Индро механически стал собирать укрывающие пол лоскутным одеялом щиты. Мечи отправились на так и не расстеленную кровать — все в точности так же, как было; деревянные защитники плотным рядом выстроились у стены. Поднимая последний, услышал перестук чего-то легкого по дереву — словно бы оступился у самого обрыва и какой-то камушек вместо тебя полетел вниз.       Глаза, до сих пор непривычные к слабому свету, прищурились: на полу было пыльно, но ничего особенно не выделялось. Может, и черт бы с ним? Индро сделал шаг в сторону, к ряду щитов и пристроил последний — желтый, с гербом Ратае. Сам не зная, зачем, обвел пальцем контур скрещенных ветвей и отступил к выходу. Сапог задел какую-то мелочь, перестук повторился.       Присев, Индро зашарил по полу рукой. "Наверняка не подметали годами!" — отстраненно подумал он, — "Игнац явно заслужил нагоняй." Ладонь наконец наткнулась на что-то: не камень — какой-то граненый предмет. Лед ночи, казалось, его не коснулся — кубик в руке не согревал, но и тепла у ладони не требовал.       Поднеся находку ближе к лицу, отер ее пальцами: янтарная кость — двойкой вверх. Такую же видел — и не единожды: откуда бы взяться ей в кладовой? Воспоминания пробивались сквозь мысленный туман с огромным трудом, но разум все же выдал ответ — в последний раз такие лежали тоже на деревянных досках, только не на полу — в сундуке. Тусклый отблеск рассвета совсем не напоминал ту игру солнца, что переливалась тогда в кости — и в сердце — любимым голосом.       Молча поднявшись, Индро положил мертвый проводник света за пазуху: счастливую кость надо бы Яну вернуть — только как? Не попросишь ведь стражника — находка с секретом. "Значит, для него сохраню," — решил Индро, — "Отдам при следующей встрече." На этой мысли тоска в груди, где-то у сердца — пристанища для кости — отчего-то только усилилась.       Так же механически Индржих спустился во двор, умылся в бадье и отправился куда ноги несут: все одно сон не идет — может, хоть голову удастся проветрить.       Долгой прогулка не оказалась: на втором круге по городу, неизменно замыкавшемуся у башни Пиркштайна, Индро столкнулся с отцом. Пан Радциг протягивал некому всаднику сверток: в такое раннее утро — слать к кому-то гонца? Пан коротко кивнул, и под копытами лошади взметнулась дорожная пыль: похоже, послание было срочным.       Индржих подошел ближе: теперь он заметил, что одежда на пане — все та же, что и в день свадьбы, лицо будто осунулось, а под глазами залегли темные тени. Похоже, отец две ночи кряду не смыкал глаз. Сам он, правду сказать, вряд ли выглядел лучше — но это сейчас волновало в последнюю очередь. Воспоминания о последнем их разговоре — и том, как тот был прерван — нахлынули с новой силой; однако против обыкновения рука не потянулась к мечу — только сжалась в кулак до белых костяшек, да тоска глухим отчаянием ударила куда-то под ребра.       — Сын, — устало поприветствовал его Радциг кивком.       Индро склонил голову — поклониться подобает не так, но затекшее тело сейчас было на то неспособно.       — Позволь мне отправиться в путь — на поиски: сейчас же, пока след не остыл! Индро говорил, склонив голову: поднял бы он сейчас взгляд на отца — и тот наверняка считал бы решимость — непоколебимую, как скала. Но рисковать не хотелось: он и сам не понимал, что можно будет в нем рассмотреть — а ну как проницательный Радциг без труда считает все то, что должно было быть похоронено на веки вечные — не ради себя, ради Яна!       — Индро, мой мальчик, — голос Радцига был насторожен: забота? упрек? может быть, недоверие? — ты был ранен, не далее как вчера: я не думаю, что тебе стоит…       — Это пустяк, — упрямо мотнул головой Индро, — не стоит о том беспокоиться. А вот Ка… — спохватившись, себя оборвал, — Прокоп — он так просто не остановится, и вернется по твою душу: только в новый раз — с войском. Или того хуже, исподтишка.       — Индро, за меня тебе беспокоиться не так уж и надобно: я знаю, что делаю — да и прошлое, — Радциг вздохнул, явно не заметив случайно едва не сорвавшегося с уст Индро имени, — прошлое не изменишь: от собственной тени бежать смысла нет никакого. Слова откликнулись сдавленной болью где-то внутри: но придавать этому чувству значение показалось бессмысленным — не сейчас, позже подумает.       — Я и не… Нет, отец, в этом мой долг.       — Долг, говоришь? Перед кем? Долг сына или оруженосца?       Это попало совсем по больному. В надежде прочесть в лице Радцига хоть какой-то ответ — что теперь он об Индро думает — он наконец-то поднял взгляд на отца. Черты лица его были мягкими, в них читалось… сочувствие?       — И тот, и другой. Я виноват и как самое меньшее — должен хотя бы проблему решить: ту, что и возникла-то только из-за меня.       — Ах, ты об этом. Что ж, это взрослый подход и ответственный: я такое ценю, — во взгляде Радцига зажглась будто бы гордость.       На душе неожиданно стало немного теплее: будто бы ту пустоту, что зияла внутри, укрыли шерстяным пледом — раны никак не залечит, да и чтобы согреть в зимнюю стужу, его недостаточно — но так словно надежда есть на спасение. Может быть, призрачная, может быть, даже ложная — но соблазн поверить был так велик, что Индро не смог устоять.       — Благодарю, отец. Разрешишь выдвигаться сегодня?       — Разрешу — чуть попозже. Мне нужно с Ганушем переговорить: быть может, он и своих людей выделит — я бы не хотел рисковать, отправляя тебя совсем одного.       Обнадеженный успешным ходом этого разговора, Индро, подумав пару секунд, не стал спорить с решением: видит Бог, и без того добился всего, чего мог. Было бы куда лучше, конечно, отправиться в одиночку — и не с таким он справлялся. Но если отец желает дать бойцов в подкрепление — что ж, Индро готов взять на себя еще один крест: проследить, чтобы те вернулись из поездки живыми.       — Спасибо, отец. В таком случае, жду приказа.

***

      — А я говорил, и говорил сразу: твой сын… — голос Гануша был сердит пуще обычного: видно, последние дни опустошили и так весьма скромные запасы его панской выдержки.       Заслышав голоса, Житка замерла под дверью обеденного зала: план ее был до смешного прост — прокрасться, пока никто не заметит. Наверняка в кухне толчется прорва народу, а после пиршества что-нибудь да осталось из того, что не портится — каких-нибудь сушеных фруктов да кренделей вполне можно было бы утащить в свою комнату, не вызывая лишних вопросов. Однако дверь оказалась притворена — и только ладонь ее легла на железную ручку, как находившиеся в помещении дали о себе знать.       — Не сваливай на меня. Не мое воспитание.       — То и вправду.       — Гануш, Господом Богом молю, прекрати! Мы уже имели с тобой этот весь разговор: прошу, давай не будем ходить снова по кругу — «твой сын, не твой сын». Я тебе припомню воспитанника, ты мне — курвину мать. Давай представим, что эта ссора уже состоялась и перейдем к делу.       — Курва!       — Ага, — скучающим тоном протянул Радциг. Было ясно, что к таким вспышкам ему не привыкать — вот и молчит, пережидает очередную волну.       — Блядские дети, да где их таких только делают!       — Ну, я бы сказал…       — Ты бы мне показал еще, тьфу! Что, отцовская кровь в твоем отпрыске говорит? И я не о цвете ее — хотя, если подумать… — он фыркнул.       — Гануш, не зарывайся — так и вправду поссоримся.       — Да откуда они… Блядь, да за что мне все это?!       — Ни за что. Или сразу за все — я не знаю. Не люблю праздных вопросов, — в голосе пана Радцига послышалась глухая досада.       Из-за двери послышался тяжкий вздох и скрип многострадального кресла: видно, первый поток Ганушевых тягот наконец-таки иссяк. Последовала тишина — только скрипнули половицы.       — Так вот. Предлагаю оставить пустые проклятия и подумать, как проблему решить деликатно, — послышался голос, раздражение из которого никуда не ушло, но теперь было подернуто сладкой дымкой спокойствия — предложения мира.       — Нахуй твою деликатность! — снова завелся Гануш, — Поебать мне, как он это сделает: да хоть бы волкам скормил эту чернь — жаль только, что я сам не сподобился раньше: твоими, между прочим стараниями! — голос его зазвучал подозрительно, — А кстати, и вправду твоими, мой друг: напомни-ка мне, отчего мы от него откупаться решили — замест того, чтобы сразу проблему решить?       — Оттого, мой недальновидный друг, что этих двоих нам — тебе в первую очередь! — нужно хоть как-то в узде было держать — хотя бы до свадьбы.       — До свадьбы, еби ее мать… — проворчал Гануш.       — И как видишь, успешно, — монотонно, успокаивающе, словно пел колыбельную, протянул второй голос, — все как и задумано — племянник твой из-под венца не сбежал, сын мой, вестимо, одумался, — на последних словах в голосе проступило явственное сомнение.       — Все, да не все, — послышался удар крепкого кулака по столу, — Вот какого рожна это было, я тебя спрашиваю?!       — Я, помнится, предупреждал, что у меня есть… неприятели. Да и тебе вряд ли такое в новинку: но не припомню, чтобы я жаловался. Хотя правда твоя, время было подобрано совсем неудачно — для нас, разумеется, — с досадой отозвался Радциг.       — Неприятели, — фыркнул Гануш, — Неприятели! Неприятели, Радциг, это разбойники, окрестные паны, с которыми земли не поделил. Священник приходской, если вдруг с ним поссорились, и он вздумал наложить на тебя епитимью. Твои же что-то — как на подбор: то Сигизмунд, то Прокоп этот блядский. Ты со всей Моравией что-то не поделил? Мне Йоста на подходе отстреливать? — возмутился Гануш.       — Не стоит — пока.       Возмущение Гануша, видимо, превзошло все доступные для человеческой речи пределы, и потому раздавшийся в ответ звук не желал оформляться в слова. Послышался нервный скрип половиц и вслед за ним — спокойный голос королевского гетмана:       — Итак, я предлагаю отправить двоих или троих — под прикрытием. Моих людей мало, но я готов выделить Куно: бывший друг — по-прежнему мой должник, и давненько я его к делу не привлекал.       — «Готов выделить», — сдавленно хохотнул Гануш, — Радциг, я тобой восхищаюсь порой. Готов мне выделить в помощь одного человека, чтобы прибрать твое же дерьмо? Надо же, щедро!       Шаги: мягкие, словно у рыси — и шипение: ну точно кошачье.       — А ты хочешь сказать, что тебе это дерьмо не воняет? Я один тут забочусь о том, чтобы Птачек твой хоть немного дольше птенца на своем насесте сидел? Нет, если тебе в том нет пользы…       — Радциг, стой.       — Нет, отчего же? Навязывать услугу я не намерен: поеду и сам — наконец вспомню, что в жилах кровь течет голубая: встречусь с Прокопом как следует — меч против меча.       Быстро приближающийся шаг у двери был замедлен, и Житка, было отпрянув и начав лихорадочно искать глазами укрытие, тихо выдохнула.       — Стой, тебе говорю! — голос Гануша, вопреки обыкновению, не был властным и требовательным: скорее просящим, — Дай мне в чувство прийти, погоди. Погорячился, ты знаешь, бывает: давай обсудим как взрослые люди. Знаю, что у тебя за парней душа тоже болит. Почему, кстати, Куно хочешь отправить? У тебя раньше для таких деликатных дел Индро был.       — Индро ко всему… слишком близко, ты не находишь? Я в мальчика верю, но к чему гневить Бога.       — Думаешь, в этот раз может не сдюжить?       — Думаю, что он справится: вопрос — понравится ли нам результат.       — Меня сейчас устроит любой, если говнюк замолчит. Или не хочешь, чтоб сынок руки марал? Потому как перекупить пидараса у Прокопа — с маркграфским-то золотом — твоих запасов, чай, и не хватит. Это здесь мы могли платить так, чтоб хватало на самогонку: тягаться с королевскими фондами нам не с руки.       — Ну, если ты так уверен… — протянул голос Радцига: впрочем, чересчур быстро и с сомнением будто бы слишком наигранным, — Можем и Индро отправить: все одно хоть проветрится.       — Побудут в разлуке с племянником наконец: им это только на пользу. Мозги подостынут немного: может, и вытащат их из задницы наконец и поместят туда, где разум держать подобает. А в задницу пусть себе… тьфу! — прокряхтел Гануш.       — Оставим это, пожалуй, — было слышно, как Радциг едва сдерживает в голосе смех, — Значит, договорились: Ульрих, Индро и Куно. Ты смотри, какой дипломат, — все же легко рассмеялся он, — так от меня двоих и послал, а я глазом моргнуть не успел!       Из-за двери раздался громовой хохот Гануша:       — Учился у лучших!       Пятясь на цыпочках, Житка отошла от двери. Услышанное немного тревожило. Не то чтобы что-то в этом разговоре было конкретное, но злой червь сомнений поселился где-то в груди.

***

      Тихий стук в покои супруга дался с трудом. После вчерашнего их разговора в душе поселилось ранее незнакомое чувство: то ли страх, то ли стыд — определения ему Житка не знала, но почему-то оно заставляло ступать осторожнее, чутко прислушиваясь к каждому звуку вокруг. Ощущение было таким неестественным, таким неприятным — хотелось стряхнуть с себя вдруг ни с того ни с сего опутавшие руки и ноги оковы, сбежать куда-нибудь в лес или к ручью: вдохнуть полной грудью, привести мысли в порядок — да вот только последние дни доказали, что такой роскоши ей в ближайшие дни не видать — не в одиночестве, это уж точно.       И казалось бы, чего ей бояться? В ночь, когда они с Индро вернулись в Ратае, супруг даже не был особо с ней строг — точно уж не настолько, насколько, учитывая обстоятельства, себе мог бы позволить.       — Рассказывай, — тихо, но голосом, не терпящим возражений, потребовал он, когда дверь в ее покои за ними закрылась.       Тогда, кстати, и чувство-то впервые проклюнулось — вроде бы и не виновата ни в чем, но, что ни ответь, получится то ли фальшь, то ли жалкое оправдание. Если подумать, как выглядит со стороны… Никакого хорошего объяснения нет произошедшему — и то, что в курсе дела, похоже, ползамка, превращает всю ситуацию в жуткий фарс.       Собравшись с мыслями, однако, решилась и начала с загодя заготовленной фразы:       — Ян, я виновата — но не в том, что случилось, а в том, как тебе с этим пришлось, — подняла взгляд на новоиспеченного мужа, — Но поверь, если услышишь всю историю, то поймешь, что иначе поступить не могла.       Ян смотрел будто бы равнодушно, но в глазах его плясали нехорошие огоньки. Правой рукой потянулся к лицу — поднес к губам большой палец, на мгновение задержался и провел им по рту — словно стирая несуществующее пятно. Провел — и поспешно сложил на груди руки — побелевшие пальцы обняли синий гамбезон.       — И в чем же заключается «вся история»? — наконец вымолвил он, — Наверняка ты обманом прошла мимо стражи, проследила за Индро, тот оказался в плену у разбойников, и ты бросилась спасать его, моя храбрая пани? — издевательски протянул Ян.       Житка оторопела: первую часть истории благоверный понял чересчур точно — а ведь она думала, что убедительно врет! Забыв про приличия, округлила глаза:       — Откуда ты знаешь, что проследила? Я ведь сказала…       — Вацлаву, да. Он тебе и поверил — честно признаться, даже я восхищен. Сам рядом с Индржихом провел сколько времени — должен был знать, каков параноик наш друг, когда речь идет об охране… важной особы. Чтобы он — и ушел вперед, не прикрыв тыл — либо то был не Индро, либо вся история — ложь, от начала и до конца. Вацлав за эту глупость сполна уже получил, — жестко добавил он, — Но мы отвлеклись: знать не знаю, как ты его обманула — теперь объяснись: дальше что? Половецкий лагерь? Разбойники? Бесхозный дракон в наши земли пожаловал? Что, черт возьми, отвлекло вас на добрые сутки?       Все еще потрясенная, Житка тихо продолжила:       — Я бы предпочла, чтоб дракон, — сказала и поняла, что ни капли не врет: если б угроза была материальной, на нее уж нашлась бы управа.       — Что там случилось?.. — глухая маска недовольного мужа пошла мелкими трещинами, и в голосе Яна прорезалось неподдельное беспокойство.       — Он… Индржих, он… — губы ее задрожали и голос подвел. Ведь собиралась быть сильной — Ян обязан был знать, и немедленно. Распустилась, как нежная барышня!       Ян побелел: сквозь пелену подступающих слез показалось, что губы его затвердели и он никак не мог заставить их слушаться — высказать свои худшие предположения.       — Обидел тебя? — Ян подошел ближе и протянул руки, взгляд его блуждал по тем частям кожи, что были открыты: не так уж и много — лишь лицо, шея да кисти рук.       — Нет, — Житка удивленно воскликнула, — Боже, нет! Почему ты вообще такое подумал? Если Индржих кого и обидел, то только себя.       — Я совсем перестал понимать, — в голосе Яна вроде и проступило некоторое облегчение, но недостаточное, чтобы цвет вернулся к лицу, — Обидел себя — это как? Пришел черед Житки заставлять шевелиться непослушные губы — но каждое маленькое движение давалось с трудом и отзывалось болью где-то внутри.       — Я… догнала его в Скалице, — с усилием проговорила она.       — В Скалице? — Ян бросил недоверчивый взгляд куда-то за ее спину, будто увидел там странное чудище.       Обернулась мгновенно: колени от резкого движения — а может, от жуткой усталости? — подвели и Житка качнулась в сторону. Ян, кажется, и не заметил: прошел мимо — к стене, и ткнул пальцем в тщательно расправленный кусок пергамента, прибитый к стене.       — Скалица, моя милая, здесь, — он указал пальцем в верхний край карты, — А мы с тобой — тут, — рука резким размахом двинулась вниз, словно разя мечом противника, не освоившего местную географию, — Ты через всю карту за Индро скакала?       Что-то в тоне его раздражало: не сказать, чтоб подобного Житка не слышала в свой адрес раньше — но то были другие, не Ян. Он не должен был…       "Отчего же не должен?" — встрепенулся непрошеный голос дядюшки в голове, — "Добрый муж обязан жену держать в строгости, а грехов твоих за два неполных дня брака уже набралось как за два года."       "Дура, и вправду," — выругалась про себя Житка, — "Неужели успела себе намечтать, что пан Ян при знакомстве был с тобой более, чем всего лишь любезен?"       Тряхнув головой — ту повело: от голода, страха, от ночной стужи, что пропитала все тело — только сейчас Житка заметила, что мелко дрожит — отогнала ненужные мысли. Обняла себя зябко за плечи и тут же одернула руки: себя жалеть неприлично перед чужим.       — Так что? Хороша нынче Скалица? — лицо Яна приблизилось, он вцепился взглядом в лицо, видно, выискивая в нем любой признак слабости, любой дрогнувший мускул.       — Нехороша, — ровный голос дался не без труда, но и годы практики — это не шутка, — Пустошь выжженная, только одинокая липа стоит.       Чувства на лице Яна сменялись так быстро, что Житке казалось, будто она замерла перед ним на целые сутки — неверие, страх, осознание? И все это — за доли секунды. Вдруг стало интересно, как ее собственный лик выглядел со стороны: неужели возможно за минуту рассказать о себе всю подноготную?       — Липа, говоришь? — прервал Ян ее внутренний монолог, — А под ней?..       — Могила супругов, — с готовностью ответила Житка, — Поодаль — бревно, на ветви над ним — веревка, пеньковая, — образ врезался в память так точно, что представлялся в мельчайших деталях каждый раз, когда закрывала глаза. Сказать по правде, засыпать Житка боялась: если только моргнуть, сцена статичная, но вдруг прикроешь чуть дольше глаза — и она оживет?       — Веревка, — нахмурил Ян брови, — Какая веревка? Мне Индро о ней ничего…       — Ах да, — слова и видения отказывались держаться дольше внутри и неостановимым потоком выливались наружу, — Индро, действительно. Индро — в центре картины. С веревкой на шее. И с пятками на бревне, — выпалила она, глядя прямо в глаза Яну. Поток слов поднимал из глубины души что-то древнее, злое — чувство закручивалось внутри вихрем и хотелось выплеснуть его прямо в лицо, замершее бесстрастной маской напротив.       Похоже, что ледяной душ из ее собственных воспоминаний захлестнул супруга мощнее, чем морская волна. Ян открыл рот — но из горла его не вышло ни звука; только пальцы, неведомо когда сжавшие ее плечо, ощутились сильнее. Взгляд его стал нечитаем: такую же едкую горечь она видела лишь однажды — во взгляде чужих голубых глаз.       Тогда Ян отпустил ее лишь спустя несколько долгих минут — хватка пальцев ослабла, и, похоже, сам удивляясь себе, он отдернул руку быстрым движением; посмотрел будто бы виновато, мазнул ладонью по онемевшей руке и, резко развернувшись на пятках, вылетел из покоев грозовой молнией.       С тех пор супруги не обменялись ни словом — и вот сейчас, когда, казалось бы, приличной пани следовало закрыться у себя и ждать подобающих извинений — за резкость, за недоверие, за четыре расплывшихся синих точки на коже, что скрывал рукав платья — она сама подняла руку, чтобы постучать в дверь.