Cura te ipsum (часть 2)

      Дорогой Индро!       Надеюсь, письмо застанет тебя в добром здравии. Тебе, вероятно, известно, что твой отец — великое облегчение писать тебе, не храня в душе тайн! — требует, чтобы я отдал ему долг в последний раз.       С радостью в сердце и даже с некоторой светлой грустью я принимаю его поручение, но передаю Радцигу и свою просьбу: о твоем участии в деле. Проблема, которую меня просят решить, деликатна — и оттого тем важнее, чтобы рядом был человек, заинтересованный лично. Потому я надеюсь на скорую встречу.       Как ты и сам имел возможность заметить, о спокойствии в наших краях нынче можно только мечтать. Ветер меняется, и важнее всего — замечать колебания флюгера. Мы однажды сражались бок о бок — и я был несказанно рад иметь такого союзника; не будет преувеличением написать, что буду рад этому обстоятельству снова и снова, сложись так судьба.       Завершив свое дело, я собираюсь покинуть на время Богемскую землю; и, если, как мне, твоя роль здесь не кажется тебе справедливой, я с радостью найду для тебя место среди своих друзей. Знаю, что времени на раздумья немного — но больше, к сожалению, тебе дать не могу — и прошу обдумать мои слова со всем тщанием. Если предложение тебе интересно, то советую собираться в дорогу куда более длинную, чем ты запланировал: сомневаюсь, что мы вернемся до Рождества.       До скорой встречи,       Твой друг и союзник.       Пергамент теперь был сдвинут в сторону: один из углов, выбравшись из-под гнета серебряного кубка, тянулся к тексту, словно пытаясь разобрать размашистый почерк. Текст был зачитан Ганушу полностью, от начала и до конца — с мастерством опытного лицедея и явным сарказмом на последних словах.       — Друг и союзник, — плевался Радциг, — Кому, интересно? Если память не изменяет, он присягал мне, а не сыну — и что это теперь? — он нервным жестом указал на пергамент и тут же встряхнул рукой, сбрасывая с нее чересчур сильный жест, — Сдается мне, это угроза, Гануш, и тебе в том числе.       — Мне? — от возмущения, кажется, даже хмельной туман в голове чуть рассеялся, — С каких это пор и с какого рожна твой друг-не друг будет мне угрожать?       — Угроза не лично тебе, но нашему плану, — Радциг развернулся на пятках и подошел к окну залы: шагом, напряженным настолько, что удивительно было, как сапоги не высекали искр из дощатого пола.       Плану? И каким образом старый пройдоха мог им помешать, задержав Индро чуть дольше, чем требовалось?       Честно признаться, на последней фразе друга Гануш вздохнул с облегчением: в кои-то веки, похоже, чересчур ладно работающий производитель интриг в этой хитро устроенной голове дал сбой — перемудрил, да в этот раз так, что сам себя обыграл и теперь мучается. Неужели настал тот день, когда Гануш сможет дать другу совет — на его же клетчатом поле — и получить не снисходительный взгляд, приправленный лекцией о настоящей расстановке фигур?       Надо сказать, чувство было приятным — хоть раз оказаться умнее, и не быть тем слепцом, кому утомленный союзник в сотый раз описывает шахматную доску.       — И чем плану хуже? Ну, побудут в разлуке подольше — велика ли беда? — Гануш подпер рукой щеку и попытался спрятать в ладони улыбку — губы в ней расплывались сами собой, — Племянничек, может, хоть головой поостынет — а лучше того, увлечется супругой: хорошо бы наследника сделать, и поскорей — чтоб Бочек расщедрился. Куда ни плюнь — лично мне хорошо. Да и тебе — давай честно? Признавать сына ты не слишком торопишься — и какой тебе тогда смысл его подле своей юбки держать?       Радциг веселья явно не разделял — стоял у окна и смотрел мрачней тучи: диссонанс с видом, открывавшимся из обеденной залы, разительный — к утру распогодилось, и о вчерашней дождливой погоде осталось только воспоминание и парочка редких искрящихся луж. Оно и понятно: привык думать за всех да просчитывать каждый ход: и видит подвох в любом шаге прохожего — наверняка восьминогие, забредшие в его комнату, чтоб проведать сородича, и те — с важной миссией и паутинами лжи.       — Так что, друг, — Гануш помедлил, смакуя победу, — так ли страшна та угроза от бывшего пана, что уж даже не рыцарь?       В тишине, воцарившейся в зале, ход мыслей позволил себе приятную вольность: как лучше ответить, когда друг осознает свою неправоту? Уж слишком хотелось сказать что-то самодовольное: вроде «промахнулся ты в этот раз, старина» или «полезно бывает совета просить у союзника». Но, сдержав первый порыв, Гануш, задобренный мягким хмелем, постановил, что удар можно бы и смягчить: не каждый все-таки день ошибаешься в первый раз — пусть сохранит остатки достоинства.       К тому же, после вразумления друга можно бы соблазнить того на охоту: для несложной прогулки — самое время: не он один радуется ярким лучам — все обитатели леса наверняка покидают укрытия: добыча окажется легкой, и послевкусие разговора сделает победу приятнее в несколько раз.       — Чересчур ты умен, Радциг, — усмехнулся Гануш в усы, — и порой не замечаешь простого: не каждый ход — чей-то чересчур хитрый план.       Тот наконец повернулся: ничуть не радостней прежнего. Хмурая складка между бровями и не думала расправляться; друг смотрел словно бы сквозь него — на стену напротив. Когда же он наконец заговорил, Ганушу на миг показалось, что перед ним — тот же Ян: голос вроде и отдает сожалением, но с чересчур фальшивыми нотками, неспособными скрыть уверенность в своей правоте.       — Твой план, — четко выделил он, — быть может, и не нарушен. Только его что рушишь, что нет: все одно никакого толку не выйдет, — видно было, как на челюстях Радцига заходили желваки.       — Ничего себе новости, — против своей воли Гануш оперся руками о стол и поднялся, возвышаясь над другом: кресло при этом жалобно скрипнуло, — Значит, есть мой план — и твой? И какой, изволь уточнить, ты сейчас осуществляешь?       Ответа, в сущности, и не требовалось. Свой, всегда свой — будто бы Гануш не знал. И, когда дело касалось других, он наблюдал за мастерским исполнением партии с легкостью и удовольствием, но обратить мастерство против него самого Радциг ни разу еще не сподобился. И заявлять так открыто — совсем страх потерял? Руки сами собой сжались в кулаки, и огонь праведного негодования отдался деревянным треском — поленьев? Гануш раздраженно посмотрел вниз: у деревянной кружки, что по-прежнему была зажата в руке, была отломана ручка.       Что ж, все равно уже сломана: размахнувшись, он ударил кружкой о стол. Задорно булькнуло недопитое пиво, деревянным фонтаном брызнули во все стороны щепки, покрывая обломками уставленный яствами стол.       Радциг стоял без движения — даже в лице: только левая бровь дернулась вверх самую малость. Вопреки здравому смыслу, такое спокойствие раздражало неимоверно. — Какого дьявола? — прогрохотал Гануш, — Или ты мне сейчас же выкладываешь всю подноготную твоих планов против меня, или…       — Или — что? — голос прозвучал все так же спокойно, и снова на миг представилось, что перед ним — племянник, собственной своенравной персоной.       Видение, впрочем, развеялось, стоило Радцигу сделать два неспешных шага вперед: в дурном сне не представилось бы, чтобы Ян источал такую угрозу — тихую, скользкую — как у змеи: когда самый опасный миг — самый тихий.       — Что, Гануш? — вкрадчиво продолжал бывший друг, — Что тогда ты мне сделаешь? И в ответ, заметь, на заботу о твоих интересах. Погонишь из Ратае? Спустишь собак? Может, выследишь самолично Прокопа и заключишь с ним союз против меня? — Радциг остановился и в притворной задумчивости потер подбородок, — Ах, нет, погоди, это вряд ли: ни один из нас даже не знает, где искать подлеца. Или, может быть, Ульрих уже имеет другое задание? — он сделал еще один шаг вперед, — Расскажи, Гануш, как именно ты предашь друга?       Это было последней каплей: предательство? О каком предательстве могла идти речь, когда тот, кого он считал своим другом, ведет двойную игру — и знать бы, против кого! — Предам? Я предам, говоришь? — грохотнул он, уперев руки в стол, — Я, который дал тебе приют в этих землях, кто твоих людей кормил, кто до сих пор не раскрыл твой… — Гануш осекся: демонстрировать осведомленность в этом вопросе, пожалуй, не стоило. Но слова уже вырвались — их назад не вернешь.       — Мой секрет? Что ж, нижайше благодарю, что хранил: да так славно, что о том каждая собака в Ратае трепалась.       Гануш шумно выдохнул: вот и подсказка — навряд ли бы он сам так додумался выкрутиться. Вслед за облегчением пришло раздражение: не выставляйся Радциг так сильно сам, не уделяй бастарду чересчур много внимания, все слухи бы так и затихли: но нет: все, что сукин сын делал — подкидывал дров в этот костер.       — Для того ты и сам постарался, — выплюнул он, — может, и не просто так? На моей памяти ты пальцем не шевелил без хорошей на то причины — так, может, и слухи тебе были на руку? Как и сегодня — моя вера в то, что мы на одной стороне. Что за план ты скрывал? На что я отправил лучшего из своих солдат — на верную смерть во имя твоей паутины? Радциг замер на полушаге: казалось, будто ему дали пощечину — настолько тот принял оскорбленный вид.       — Не думал, — наконец протянул он, — что так ты оцениваешь нашу дружбу. Не думал, что этой услугой — отплаченной несколько раз! — будешь меня попрекать. Что ж, дорогой друг, я надеялся своими усилиями упростить тебе жизнь: освободить тебя от тяжелого — но единственно верного! — выбора.       — И какой же выбор ты мне не дал совершить?! — Гануш грузно опустился обратно в резное кресло: от разбушевавшихся чувств, да на хмельную голову тело его подвело и в ногах резко закончились силы.       Радциг одной рукой поднял стоящий неподалеку деревянный стул и поставил его ровно напротив Гануша — так, чтобы их разделяла поверхность стола. Легко опустившись на него верхом и сложив руки на вычурной спинке, подпер голову и только тогда произнес:       — Позволь, я спрошу для начала: не приснилось ли, случаем, мне, что твоя основная забота — местные земли? Верно ли помню, что пойми твой племянник сейчас, в каком состоянии ты ему оставляешь владения, обсуждать передачу дел он будет готов только в королевском суде?       И к чему были эти вопросы: совершенно идиотские, если так посмотреть? У Гануша не было совершенно никакого желания играть в эту игру. К сожалению, ни одного остроумного ответа на ум не шло, и потому вышло все как обычно.       — Ближе к делу давай, Сократ ты несчастный! — грохотнул Гануш, впрочем, не сумев выдержать такой грозный тон, как хотелось бы.       Помнится, Ян ему однажды рассказывал про эту препротивнейшую, надо сказать, методу обучения — один из нанятых для паныча учителей тем грешил: если Гануш понял верно, подход заключался в том, что один из участников строил из себя мудреца, и, никогда не говоря прямо, оставался неуязвим для любых нападок и обвинений во лжи — ведь ни одного утверждения тот не предлагал.       К великому своему удовольствию Гануш отметил, как брови друга поползли вверх: не ожидал, наверняка, книжный червь, что он не один тут способен на умные речи. Секундная слабость — и Радциг снова взял себя в руки: усмехнулся уголком губ и продолжил:       — Что ж, предположу, что ответ утвердительный, — со смешком в голосе протянул он и поднял руки в протестующем жесте, заметив, как Гануш приоткрыл рот, — И в таком случае важно — я подчеркну, исключительно важно! — чтобы Ян нос покуда в дела не совал — до тех пор, пока мы здесь все не уладим. И тем более, передавать ему управление прямо сейчас — сам понимаешь: идея еще худшая, чем Сигизмунда с распростертыми объятиями привечать — от собственной важности натворит дел таких, что вдвоем нам не разгрести до второго пришествия, — выдержанно, с расстановкой продолжал он.       Пожалуй, и стоило бы гнать друга куда подальше с такими речами: подумаешь, взял несколько ссуд! На закупку зерна не хватало: не оставлять же людей голодать. Ну а то, что добрая половина ушла на вино в свою, личную, комнату в погребе — то детали: важных гостей, приезжающих в замок, надо прилично поить — авось тогда и на новые займы можно будет надеяться. И что, Гануш — не человек? За управление таких размеров владениями и оплата должна быть соответствующей: мало разве он сил в это вложил?       Разговоры с племянником на этот счет, правду сказать, раздражали: тот тоже все задавал слишком много вопросов — почему, да зачем? Неужели неясно — времена непростые, никого не пощадили: сам бы попробовал следить за счетами на уголь да камень, когда под воротами — Сигизмунд! Для него же старался: но, как бы ни было неприятно признать, изворотливый друг и здесь не ошибся: осознай Ян сполна всю плачевность их положения — начнет новый бунт: только в этот раз не на охоту ускачет, а, чего доброго, и впрямь пойдет к королю — или, за неимением оного, к совету — с доказательством Ганушевых растрат.       Эти — те еще скряги: Гануш предполагал, чем закончится дело: наберись щенок наглости прийти к ним с расходными книгами, те навряд ли поймут ценность его репутации и тот факт, что каждая из приведенных там трат была необходимой ценой за нее.       Так что чувство вины, пробудившееся — точно! — от таких вот дурацких недоговорок и непонимания, снова пробудилось в душе: и украло с уст тот ответ, который напрашивался — иди, мол, ты лесом, дорогой друг, и без тебя разберемся — внутри нашей семьи. Вместо этой, несомненно, вполне справедливой, отповеди, вышло совсем другое:       — Надо же, — хмыкнул он, — Из-за каких-то пары счетов… И сам знаешь, укрыть стольких беженцев, да еще посреди этой распри…       — Знаю, — перебил Радциг, — и бесконечно за то благодарен: потому и пытаюсь отплатить, чем могу. Птачек не должен увидеть, в каком ты дерьме — до тех пор хотя бы, пока Бочек не поддержит деньгами, а для того…       — Для того нужен первенец, будь он неладен, — не сдержавшись, он закатил глаза к небу, — А о каких детях мы говорим, когда этот паршивец…       — Вот именно, — Радциг даже ладонью прихлопнул по дереву, — И именно потому Индро сейчас направляется на восток. И именно потому мы должны выиграть еще хоть какое-то время — занять твоего племянника делом, а не развлечениями со своим… кхм… моим сыном.       — Вот за это спасибо тебе не скажу, — проворчал Гануш, — Не ожидал я, что все так обернется.       — Сам отправил Индро с ним на охоту, — ответная усмешка бесила, — а позже в оруженосцы определил.       — Помнится, с твоего одобрения, — добавил Гануш, — не увиливай. И тебе мысль показалась хороша. «Поднатореет с мечом, да, даст Бог, подружится с панычем.» Ну что, доволен ли ты этой дружбой? Ближе некуда вышло! — взглянув на собеседника исподлобья, процедил он.       — Больше, чем практикой на мечах, — фыркнул тот, — Не скажу, что доволен, но чем бы ни тешились — только вот Индржих теперь в наших планах будет только мешать.       — Напомню, что я по-прежнему не услышал, каковы «наши планы» сейчас, — наконец Радциг и сам вернулся к злосчастной теме, и Гануш не собирался упускать этот шанс. Обмолвку — намеренную ли? — об Индржихе он решил обдумать попозже, на трезвую голову.       Перед тем, как ответить, Радциг выпрямился на стуле и подложил под себя правую ногу; упер локоть в деревянную вязь и тут же поморщился и зашипел. Гануш хмыкнул: дедова мебель не прощала непосед на застолье — все ж видно пана, что получил титул не с младых лет: лично он уже в раннем отрочестве понимал, как не получить сдачи от предметов комнатной обстановки. Есть знания, не без самодовольства подумал он, которые только кровь в себе носит.       Наконец устроившись так, чтобы не скончаться раньше положенного от царапин и ссадин, Радциг ответил:       — Наш план, дорогой друг, заключается в том, чтобы пан Птачек держался от своего наследства так далеко и так долго, как только возможно. И его репутация тут играет нам на руку, — он снова упер палец в стол, — но главное даже не людской шепоток, а то, подчинится ли ему, случись в том нужда, гарнизон — и вот тут мы должны им напомнить, кто защищал город от половцев Сигизмунда, — друг повел ладонью вперед, — кто отражал атаки разбойников — а кто, если б не старания мальчишки, державшего в руке меч, без преувеличения, целых три дня, так бы и встретил бесславную смерть от рук двух неприятелей — привязанным к дереву, и без меча.       — Турнир? — недоверчиво поднял брови Гануш. На ум ничего больше путного и не шло: в отсутствие внешней угрозы как прикажешь демонстрировать доблесть? Да и к тому же, идея все равно не из блестящих: он уж и не помнил, когда в последний раз по-настоящему тренировался — юный племянник, за неимением дел занятый только охотой да упражнениями, его сделает на ристалище вчистую в любой день.       Ответом ему был заливистый хохот — да такой заразительный, что не улыбнуться в ответ было сложно.       — Ты меня, друг, прости, но я б на тебя не поставил ни гроша, — сквозь смех выдавил Радциг, — И даже не против Птачека, а против любого дозорного, что у тебя сейчас на стенах. Турнир, скажешь тоже! Нет, если бы по распитию пива...       Вообще-то, обидно. Не то чтобы Гануш сам верил в победу, но необязательно было говорить так напрямик. Насупившись, он отодвинул от себя тарелку с кренделями — вкусными, только что из печи.       — Тогда что? — проворчал он, — Иначе ты себе это как представляешь?       — Нападение, — Радциг вмиг посерьезнел, — даже несколько: не на сам город, но на земли вокруг. Пара слезливых историй: о главе многодетной семьи, кто был вынужден героически отбиваться один, пока не подоспело доблестное войско; о вдове, которая, защищая детей, сама сдалась в плен — и прекрасный правитель пан Гануш самолично отправил солдат — ее освободить. Может быть, даже несколько жертв — на войне как на войне: пусть народ ужаснется, чтобы славный Гануш-истребитель разбойников защитил от реальной угрозы — так верится лучше.       Кажется, друг выражал мысли на каком-то чужом языке: Гануш окончательно перестал понимать.       — Так какие разбойники, когда летом уже всех повывели? — удивленно переспросил он, — Твой сын, помнится, и расстарался: под каким деревом мне прикажешь их собирать?       Радциг принял глубокомысленный вид:       — Ну, положим, разбойники — как чума: никогда точно не знаешь, где вспыхнет — да и вывести их подчистую нельзя никогда: в разоренных бойцах Богемия нужды не испытывает.       — И… ты мне их предлагаешь… найти?       — В точку, мой друг, — Радциг снисходительно улыбнулся, — только не предлагаю, а уже для тебя сам нашел: шайка Куно — чем тебе не разбойники?       Гануш опешил: нет, он представлял, что приятель, если прижмет, не погнушается подлости, но такое… Даже в его представлениях о скользком друге было уже чересчур. "Тем-то панская кровь и хитра: как об резной стул не пораниться, так подскажет, а до такого додуматься — так мозг не завернешь," — про себя посетовал он, — "Будет тебе наука, Гануш: нельзя недооценивать беспородных выблядков."       — То есть, верно я понимаю, — собравшись с духом, произнес он, — что ты предлагаешь — не предлагаешь, а за моей спиной сам нанял разбойников! — чтобы они грабили мои земли? — извращенная логика друга, обретшая форму в словах, казалась еще нелепей, чем прежде.       — Не грабили, — Радциг назидательно поднял палец вверх, — а делали вид: но играть свою роль они должны убедительно. Потому и сказал, что без жертв не обойтись: но мы это позже обсудим. Куно отправит к нам свой отряд в ближайшие дни: но взял за работу заложника — и, можно сказать, я самолично его передал. Вот теперь и раздумываю, что все это значит — и на каких условиях Индро вернется ко мне.       Негодование закипало внутри — и непонятно, отчего больше: оттого, насколько безумным был план, или от той непрошибаемой наглости, с которой тот уже, по-видимому, был приведен в действие. Навалившись на стол, Гануш прорычал:       — И ты не подумал, ни на секунду, что, прежде чем в мои земли тащить эту шайку, неплохо бы было испросить у меня разрешения? Да ты понимаешь, что тебя за такое и вздернуть не грех?! — запас воздуха в легких был на этом исчерпан, и Гануш закашлялся.       — Вздернуть, — повторил Радциг, приняв смиренный вид: даже руки на колени опустил, гаденыш, — За то, что я, считай, пожертвовал собственным сыном ради твоего положения здесь? Что ж, Гануш, может быть, ты и прав: заигрался я в твоего советника, — уперевшись руками, он поднялся со стула, — Но, боюсь, людей Куно я уже отозвать не могу: глава банды уже наверняка отбыл на основное задание, а моих приказов они не принимают. Набеги начнутся в течение месяца — и я бы все равно рекомендовал начать их отражать прежде, чем Птачек возьмет дело в свои руки.       Слегка наклонив голову вбок, Радциг отступил к ведущей в коридор двери. Оказавшись у выхода, отвесил полупоклон:       — Не держи зла, друг: для тебя же старался, — бесцветно сообщил он стене за плечами Гануша и отворил дверь. Когда та за ним закрывалась, наблюдая стремительно сужающийся проем, Гануш крикнул:       — Где будет первое место?!

***

      — Остановимся здесь, — тоном, не терпящим возражений, произнес Ульрих.       Индро поднял голову и осмотрелся: вокруг него плотной стеной стоял недвижимый лес: ни шелеста, ни шепоточка. "Значит, уже проехали Нойхоф," — заключил он. Эхом пронесся в голове приказ Ульриха: "Здесь? На узкой тропе?" — в замешательстве подумал Индро, — "Ни самим нормально устроиться, ни припасы достать. Даже реки нет, чтоб лошади напились."       Рассеянно огладив Сивку по черной гриве, он обернулся — убедиться, что старый воин не спятил — и на пробу моргнул: наваждение не спало, вокруг — только деревья. Ни Ульриха, ни Куно было за собой не видать.       "Что за черт," — выругался он, — "Так сильно отстали?"       Стало тревожно: что, если нет? Помнил Индро одну историю о засаде на узкой тропе — да такую, что не раз приходила в кошмарах. Что, если союзников подловили в лесу, а он прозевал? Нет, не могло быть такого — уж наверняка бы услышал.       Кое-как развернув Сивку меж плотного ряда деревьев, направился обратно по той же тропе, беспрестанно оглядываясь, с правой рукой — на мече. Две минуты — и просветы между деревьями стали ярче, и солнечный свет, не стесняясь, залил редкую рощицу.       Проехав и ее насквозь — обратно к лугам, заслышал звонкое журчание речки. Вслед за слухом и взгляд выхватил искрящуюся на полуденном солнце водную гладь, а следом за ней — и коней на водопое. Всадники были тут же: отвязывали от упряжи седельные сумки и раскладывали содержимое на пледах, расстеленных на траве.       Это что же, он сейчас только очнулся? Слышал же — четко — «остановимся здесь». Надо бы как-то найти объяснение своей не к месту случившейся глухоте — пока у этих двоих хоть какая-то вера в его разум осталась.       — Дальше путь непростой, — объявил он, подойдя достаточно близко, — Держаться желательно близко, но лес бы хотелось как можно быстрее пройти — до темноты.       Кажется, прозвучало уверенно — Куно, правда, смерил Индро подозрительным взглядом, но в ответ ничего не сказал; Ульрих же только хмуро кивнул.       Разложили нехитрую снедь: пиво да солонину — хвала всем святым, настаивать на как можно более скором пути не пришлось: Ульрих, как видно, не желал растягивать удовольствие находиться в этой компании, а Куно, тем временем, был удивительно тих.       Обедали в тишине. Положа руку на сердце, Индро не возражал: на застольную беседу сейчас совершенно не было сил. Была бы тишина еще не такой напряженной, цены бы такой трапезе не было — однако он был готов довольствоваться малым: ни лишних расспросов, ни необходимости вникать в чужую историю — а то, что воздух казался густым — так то, наверно, к грозе.       Неожиданно на его мысли ответили — и, неведомо почему, вслух:       — Небо смурнеет, — спокойно произнес Куно, указав на восток: туда, где на пышные кроны и впрямь наползали хмурые тучи, — у нас на переход есть часа два.       — Два с половиной, — уточнил Ульрих, — но выдвигаться в любом случае надобно прямо сейчас: леса те густые, почем знать, свободна ли будет тропа.       — Согласен, — с готовностью кивнул Куно, — Моя кружка уже опустела, а вторую до ужина пить воздержусь. Прошу меня извинить, — он поднялся как будто с полупоклоном, или так неловко пошатнулся от легкого хмеля? — отойду только по малой нужде.       Ульрих поморщился, а на Индро внезапно напал приступ совершенно неуместного нынче веселья: надо же, известил. По всему видать, ждал лекции о приличиях: удивительно только, что старый солдат промолчал. Путь ожидался неблизкий, и, по всей видимости, насыщенный перепалками этих двоих: уж кому как не Индро знать о прочности выдержки у обоих вояк.       Наконец выступили: тропа и взаправду была неудобной — куда как проще по ней идти пешему. Ветки лезли в лицо, и, ощутив, как затянувшиеся было царапины вскрываются заново и поверх них ложатся другие, Индро, плюнув на неудобства, опустил забрало у бацинета. Поднял голову — не зная, зачем: может, пример подать, может, просто проверить, что строй не нарушен — и обнаружил, что спутники едут так же — не исключено, что уже второй час пути.       Спустя еще пару минут конь перед ним резко встал: понадобилось дернуть свои поводья чересчур резко, чтобы не влететь прямо в Куно — Сивка недовольно привстала на задние ноги.       — Тише, — прошептал Индро, пригладив шерсть на загривке, — прости, не уследил.       Подняв голову, вперился взглядом в фигуру идущего впереди всадника: тот поднял палец вверх и даже немного привстал в стременах. Нехорошее предчувствие подкатило к горлу: что он услышал? Рука сама потянулась к мечу, и, плюнув на предосторожности, Индро освободил его из ножен на поясе: так все же спокойнее встречать неизвестность.       Все замерло; в тишине, во мраке плотного леса и вправду следовало ждать подвоха откуда угодно: чересчур он потерялся в собственных мыслях. Поиск опаснейшего противника — дело важное, но до того следовало добраться живым — да и союзников бы в пути не потерять. До судорог крепко зажав в руке меч, Индро вгляделся в зеленую стену, окружавшую их.       Высматривать врага в сумерках было тяжеловато; шелест листьев — то набирающий силу, то затихавший — обманывал слух. Поле зрения было узким — и оттого более четким, но любой тихий звук заставлял вскидываться и оборачиваться — производя такой шум, что подозрительный звук растворялся в нем совершенно: чтобы через мгновение повториться с другой стороны.       Рассудив, что шума от него уже и так предостаточно: "Скрытность и незаметность — вот твое все!" — выругался он про себя — Индро поднял забрало. Лицо овеяло влажной прохладой, задышалось не в пример легче.       — Тшш, тихо, — раздался шепот из-за спины.       Вопреки просьбе, Индро вскинулся и развернулся всем корпусом: с мечом наизготовку и звериным оскалом — вот еще, подчиняться врагу.       Сфокусировав взгляд на силуэте, медленно выдохнул: на него с непередаваемым изумлением уставился Куно: кажется даже, немного отшатнулся обратно в седле.       — Спугнул, — проворчал голос — снова из-за спины: в этот раз не могло быть ошибки — старческий скрип, от которого Индро уже выслушал несколько недовольных нотаций, мог принадлежать только союзнику, — Ушла, эх — а могла бы стать неплохим ужином.       Повернувшись обратно в седле — в этот раз много медленнее — Индро увидел, как вдалеке, среди веток, исчезает серая тушка — по всей видимости, принадлежавшая косуле.       Он шумно выдохнул. Не враг, не засада — потерянный ужин. Жаль, конечно, но и напоминание было не лишним: в лесу — да и вообще, на всем пути — следовало быть осторожнее. Правда, и союзников пугать было лишним: удивление в глазах Куно дорого стоило, но, пожалуй, не сейчас и не тем методом Индро хотел бы его впечатлять.       Развернувшись еще раз, он повинился, наклонив голову:       — Прости, не узнал голоса, — он прокашлялся, — Виноват, думал, что сзади — враг.       — Какой враг, когда я замыкаю процессию — что, думаешь, я бы не предупредил? — его голос по-прежнему сочился сомнением.       — Выучка, — пожал Индро плечами, — Мне как-то привычней ходить одному.       — Плохая привычка, — покачал тот головой, — Опасная. — и, покосившись на Индро, продолжил, — Ты бы меч опустил: вроде выяснили, что я против тебя зла не имею.       Меч? На мгновение Индро нахмурился и тотчас же ощутил тяжесть в правой руке. Опустил ее — и тогда только почувствовал, что все это время словно бы держал в ней сто пудов. И сейчас конечность чувствовалась не своей: тянула все тело вбок — так, что держаться прямо требовало сознательного напряжения мышц.       Он бросил взгляд на стальную поверхность: когда-то сверкающая, вожделенная гладь покрылась пятнами и царапинами: где помельче, а где покрупнее — такими, что невооруженному глазу видны. И непривычная тяжесть — Индро знал не понаслышке: толедская сталь всех прочнее и легче — и вновь обретенный отцовский меч однажды устроился в руке как родной. Одно удовольствие было идти с ним в сражения: оружие повиновалось владельцу так, будто служило продолжением руки.       Отчего же теперь от прикосновения к рукояти захотелось как можно скорее ополоснуть руки — да и отправить меч в долгий сон — на пояс, а еще лучше — отвязать от себя и отправить стоять у стены?       Из размышлений его вырвал раздосадованный голос Ульриха:       — Пойдемте уже, чего тут стоять: сюда после этого шума ни один зверь еще месяц не забредет. А хорошего мяса хотелось… Индржих, учти: доберусь до корчмы — жаркое съем за твой счет.       — Договорились, — вздохнул Индро. Перспектива оплатить чужой ужин показалась ему не такой и печальной — особенно, если то будет по дороге домой, по удачному завершению миссии.       Он вставил меч в ножны — напомнив себе, что облегчение будет временным: напитать его кровью придется, и наверняка еще не один раз. Даст Господь, тогда жадное оружие наконец-то насытится.