Бамбола

Сону проснулся с ощущением, что его кожа прилипла к простыне, а во рту пахнет медью и стыдом. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в шторах, казался навязчивым и неприличным — он освещал не просто комнату, а остатки того, что происходило здесь прошлой ночью. Он не сразу открыл глаза, пытаясь отдышаться, вернуть себе ощущение собственного тела. Пальцы всё ещё помнили тепло собственной кожи, судорожные движения, прерывистое дыхание. А в носу стоял навязчивый, невыносимо яркий запах бергамота — призрачный, выдуманный, въевшийся в подкорку за месяц их странного знакомства. Он встал, не глядя на смятую постель, и прошёл в душ. Вода была почти обжигающе горячей, но он стоял под ней неподвижно, пытаясь смыть с себя это липкое чувство вины. Мысли путались, натыкаясь на обрывки фраз: «Это нормально», «Просто физиология», «Ты ничего не сделал плохого». Но за этим шепотом рационализации звучал другой, более тихий и чёткий голос: «Он знает. Он везде. И теперь он внутри». Он оделся на автомате — старые джинсы, синяя футболка с выцветшим принтом, тёплая кофта. Взгляд упал на вазу с анемонами. Они уже поникли, их тёмные, почти чёрные головки склонились к столу. Он не стал их выбрасывать. Клиника встретила его привычным хаосом. Лай собаки из процедурной, телефонные звонки, голос Джейюна, что-то объясняющего взволнованной хозяйке щенка. Сону с облегчением погрузился в рутину. Первым на приёме был старый спаниель с артритом. Сону массировал его лапы, говрит тихие, успокаивающие слова, и на какое-то время ему удалось забыться. Забыть о навязчивом запахе, о памяти чужих губ на своих, о стыде. Но ощущение не уходило. Оно витало где-то на периферии, как лёгкий шум в ушах. Ему то и дело казалось, что за спиной мелькает чёрная ткань, что в воздухе на секунду возникает горьковато-холодная нотка бергамота. Он оборачивался — никого. Проходил к окну — на парковке были только знакомые машины сотрудников. В перерыве Джейюн застал его в подсобке, где Сону просто стоял, уставившись в стену, и жевал кусок бутерброда, который даже не помнил, когда взял. — Эй, с тобой всё в порядке? — Джейюн прислонился к косяку, скрестив руки. — Ты сегодня будто не здесь. Вернее, здесь, но в каком-то своём, параллельном измерении. Опять твой таинственный альфа? Сону вздрогнул, оторвавшись от своего бутерброда. — Нет. То есть да. Всё нормально. Просто не выспался. — Сону. — Джейюн сделал шаг вперёд, и его голос потерял привычную насмешливость, стал серьёзным, почти суровым. — Я серьёзно. Ты стал сам не свой. Заторможенный какой-то. Как будто тебя… программируют. Я не шучу. Ты же сам говорил, что он знает о тебе слишком много. — Он просто… внимательный, — слабо возразил Сону, отводя взгляд. Даже ему самому его оправдания звучали жалко. — Внимательный — это когда запоминают, как ты пьёшь кофе. А не когда знают, как тебя звали в пять лет, до переезда. По-корейски. Сону резко поднял на него глаза. Он никогда не рассказывал Джейюну этого. — Я… я тебе не говорил этого. — Именно что нет, — Джейюн смотрел на него без улыбки. — Так что либо ты начал говорить во сне, либо твой «внимательный» парень перешёл все границы. Холодная волна прокатилась по спине Сону. Он ничего не ответил, просто отодвинул от себя бутерброд — есть больше не хотелось. В этот момент в кармане завибрировал телефон. Сону инстинктивно схватился за него, словно это было оружие. На экране горело уведомление. Не от Ники. От неизвестного номера. Сообщение было коротким: «Синий — твой цвет. — Н.» Сону замер. Он посмотрел на свою футболку. Посмотрел в узкое окно подсобки, выходящее на улицу. Там никого не было. Только серая стена соседнего здания. Он подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то на крыше, в окнах напротив. Ничего. Пустота. Его пальцы сами потянулись к ответу. Они дрожали. «Откуда ты это видишь?» Ответ пришёл почти мгновенно. «Я всегда на тебя смотрю. Только на тебя.» И в этот момент, сквозь стёкла, сквозь стены, сквозь собственный страх, Сону с абсолютной, леденящей душу ясностью понял: Ники не где-то там. Он здесь. Он видит его прямо сейчас. Сону резко отшатнулся от окна, как будто стекло ударило его током. Его сердце колотилось где-то в горле, затрудняя дыхание. Пустая стена напротив вдруг показалась ему полной скрытых глаз, невидимых объективов, тысячи точек наблюдения. — Что? Что такое? — голос Джейюна прозвучал глухо, словно из-под воды. Сону не ответил. Он судорожно сглотнул ком в горле и ткнул пальцем в экран телефона, показывая сообщение Джейюну. Тот прочитал, и его лицо помрачнело. — Всё, — он резко выдохнул. — Всё, Сону, это уже не шутки. Это преследование. Надо в полицию. — Нет! — вырвалось у Сону с такой силой, что он сам удивился. — Не надо. Я… я сам разберусь. — Как?! — Джейюн схватил его за локоть. — Как ты разберёшься с психом, который следит за тобой на работе? Он же, чёрт возьми, видит тебя прямо сейчас! Где он, на крыше? В окне напротив? Мы его даже не видим! Именно это и было самым ужасным. Невидимое присутствие. Всевидящее око. Ники растворился в пространстве, стал призраком, атмосферой, угрозой, витающей в воздухе. Сону вырвал руку. — Я не знаю. Я поговорю с ним. Он же… он не опасный. Он сам не верил в то, что говорил. Но мысль о полиции, о скандале, о том, чтобы вытащить эту странную, больную, но такую желанную связь на свет, казалась ему куда более кошмарной. Это уничтожит всё. А он ещё не был готов к этому. Он протолкался сквозь коридор, чувствуя на себе взгляд Джейюна, полный немого укора и беспомощности. Заперся в туалете, прислонился лбом к прохладной кафельной стене и попытался дышать глубже. Телефон снова завибрировал в руке. Сону вздрогнул, чуть не уронив его. «Не пугайся. Я не хочу пугать тебя. Просто не могу оторвать глаз.» Сону сжал зубы. Паника медленно начала сменяться странной, извращённой яростью. Он чувствовал себя загнанным зверем, лабораторной крысой в стеклянном лабиринте. «Это ненормально. Прекрати.» — он написал и сразу пожалел. Это звучало как слабая, детская попытка протеста. «Я не могу.» Ответ был мгновенным, простым и окончательным, как приговор. «Почему?» — отправил Сону, уже почти не надеясь на ответ. На этот раз пауза затянулась. Секуунды тянулись в мучительной тишине, разрываемой только гулом водопровода и собственным неровным дыханием. Наконец, экран снова загорелся. «Потому что ты единственное, что имеет цвет.» Сону прочитал это сообщение раз, другой, третий. Оно не становилось понятнее. Оно было безумным. Как и всё, что исходило от Ники. Он скатился по стене на пол, уронив голову на колени. Он был в ловушке. И худшее было в том, что часть его, тёмная, запутанная часть, начала находить в этой ловушке удовольствие. Быть единственным. Быть тем, на кого не могут перестать смотреть. *** Остаток дня прошёл в тумане. Сону механически выполнял свои обязанности: взвешивал таксу, выписывал рецепт коту с циститом, успокаивал плачущего ребёнка, который боялся за своего хомяка. Но его мысли были далеко. Он постоянно ловил себя на том, что бросает взгляды в окна, в зеркала, в любые тёмные углы, ища хоть намёк на присутствие. Он почти не разговаривал с Джейюном, который мрачнел с каждым часом. Когда смена наконец подошла к концу, Сону с облегчением потушил свет в процедурной. Он медленно переоделся, тяня время, с ужасом думая о том, чтобы выйти на улицу. Что ждёт его там? Пустота? Или он снова будет ждать под фонарём? Он вышел через чёрный ход, надеясь обмануть ожидание. Но едва он сделал несколько шагов по холодному, влажному асфальту переулка, как из темноты проступила знакомая тень. Ники стоял, прислонившись к стене, руки в карманах тёмного пальто. Он не улыбался. Его лицо в свете луны было серьёзным и каким-то усталым. — Я не хотел пугать тебя, — тихо сказал он, прежде чем Сону успел что-то промолвить. Его голос звучал искренне, почти с сожалением. Сону остановился, сжимая ремешок сумки так, что костяшки пальцев побелели. — А что ты хотел? Что это было, Ники? Слежка? Это же… это ненормально! — Я знаю, — он кивнул, и в его покорности было что-то пугающее. — Но я не мог иначе. Когда тебя нет рядом, всё становится серым. Беззвучным. Ты как… точка фокуса. Без тебя мир размыт. Он говорил это так просто, так естественно, как будто объяснял законы физики. И от этого безумие его слов становилось ещё более невыносимым. — Ты должен остановиться, — голос Сону дрогнул. — Я… я не могу так. Это ужасно. Ники оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд. Сону инстинктивно отступил. — Хорошо, — сказал Ники, замирая на месте. — Я остановлюсь. Сону смотрел на него, не веря. — Серьёзно? — Если ты скажешь мне уйти прямо сейчас — я развернусь и уйду. Навсегда. Ты больше никогда не увидишь меня и не услышишь обо мне. — Его глаза не лгали. В них была решимость. И бесконечная, всепоглощающая тоска. — Решай. И Сону понял, что это и есть самая страшная ловушка. Страх оказаться снова в одиночестве, в том самом сером и беззвучном мире, который только что описал Ники, оказался сильнее страха перед ним самим. Он стоял, парализованный этим выбором. Прогнать его и вернуться к своей старой, безопасной, пустой жизни. Или впустить эту тень, эту навязчивую идею, и никогда больше не чувствовать себя одиноким. Его губы дрогнули. — Я не знаю. — Позволь мне показать тебе, — тихо, почти шёпотом, сказал Ники. — Позволь мне быть рядом. Не наблюдателем. Просто… рядом. Один вечер. Сону закрыл глаза. Он проигрывал. Он знал это. Но в этом поражении была сладость. — Куда? — сдался он, и его голос прозвучал устало. — Ко мне. Домой. Там тихо. Там безопасно. Я приготовлю тебе ужин. Это звучало так нормально. Так по-человечески. После всего, что произошло, это предложение казалось абсурдным и заманчивым одновременно. Сону медленно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Машина Ники, такая же чёрная и безликая, как и он сам, ждала за углом. Ники открыл ему дверь, и Сону погрузился в кокон запаха — бергамота, кожи и чего-то металлического. Мир за стеклом поплыл мимо, как ненужный фон. Они ехали молча. Ники не пытался говорить, и Сону был благодарен за это. Он смотрел на огни города, которые таяли в дождевой пелене, и думал о том, что совершает огромную, непоправимую ошибку. И что это самое правильное решение в его жизни. Они свернули на пустынную дорогу, ведущую к окраине, где городские огни остались позади, и их сменила густая, почти непроглядная темнота. Наконец, в свете фар проступили ворота, а за ними — низкий, современный дом, больше похожий на бетонный куб с огромными панорамными окнами. Ничто не выдавало в нём уюта или жизни. Ники заглушил двигатель. Тишина, наступившая снаружи, была оглушительной. — Мы приехали, — сказал он, и его голос прозвучал особенно громко в этой тишине. — Добро пожаловать. Ники открыл тяжёлую дверь, и Сону переступил порог. Воздух внутри ударил его, как физическая сила. Он был холодным, стерильным и насквозь пропитанным тем самым бергамотом — концентрированным, горьким, лишённым каких-либо домашних, уютных нот. Пахло не жилым пространством, а скорее дорогим отелем. Сону замер, пытаясь осмотреться. Прихожая плавно перетекала в огромную гостиную с панорамными окнами, в которых отражалось их с Ники двойное изображение — два тёмных силуэта в пустоте. Полы — полированный бетон, холодный под ногами даже через подошву ботинок. Стены — голый бетон и стекло. Мебели почти не было: низкий диван угольного цвета, стеклянный стол, на котором не было ни пылинки, ни случайно забытой бумажки. Ни книг, ни картин, ни безделушек. Ни следов жизни. — Раздевайся, — сказал Ники, его голос ровно эхом отозвался в пустом пространстве. Он уже снял пальто и повесил его в идеально пустой шкаф, где висело ещё два таких же тёмных, безымянных костюма. Сону на ощупь расстегнул куртку, чувствуя себя не в гостях, а на экскурсии в музее современного искусства, где трогать экспонаты запрещено. Он поставил сумку у стены, стараясь сделать это бесшумно. — Проходи, — Ники двинулся вглубь дома, и его шаги не издавали ни звука. Сону последовал за ним, его собственные шаги казались ему грубыми, громкими, неуместными. Они прошли через гостиную на кухню-столовую. Здесь было так же чисто, минималистично и бездушно. Вся техника была встроена, поверхности — матовый чёрный металл и матовая же сталь. Ники подошёл к огромному холодильнику, который больше походил на промышленный шкаф. — Вино? Или что-то крепче? — спросил он, не оборачиваясь. — Вино, пожалуйста, — прошептал Сону, всё ещё ошеломлённый атмосферой этого места. Он слышал, как Ники достаёт бутылку, лёгкий звон бокалов. Звуки были приглушёнными, будто поглощались самой мебелью. Сону обвёл взглядом комнату. На одной из полок, единственной во всей кухне, стояло несколько банок с итальянскими пастами, оливковым маслом, встройка для специй была аккуратно промаркирована. Всё идеально. Слишком идеально. Ники вернулся с двумя бокалами насыщенного красного. Он протянул один Сону. Их пальцы едва коснулись. — За нас, — сказал Ники, и в его голосе не было ни иронии, ни тепла. Просто констатация. Сону сделал глоток. Вино было терпким, дорогим, с глубоким послевкусием. Оно согрело изнутри, немного сняв ледяную скованность. — Ты… давно здесь живёшь? — спросил Сону, просто чтобы нарушить давящую тишину. — Достаточно, — ответил Ники, отпивая из своего бокала и глядя на Сону поверх края. — Чтобы понять, что мне не нужно ничего лишнего. — Это… видно. Ники поставил бокал и медленно, почти невесомо, провёл пальцем по столешнице, собирая невидимую пылинку. — Мне нравится порядок. Контроль. Когда всё на своих местах. Предсказуемо. Сону почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эти слова звучали как прямое продолжение их дневного разговора о наблюдении. — А люди? — рискнул спросить Сону. — Они тоже должны быть предсказуемы? Ники наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, непрочитанное. — Люди — самый сложный элемент уравнения. Но и самый интересный. Их переменные можно… вычислять. Предугадывать. В конце концов — контролировать. Он сказал это с лёгкой улыбкой, как учёный, говорящий о любимом эксперименте. Сону стало не по себе. Он сделал ещё один глоток вина, больший. — А я? — его голос дрогнул. — Я… предсказуем? Ники замер, его взгляд стал пристальным, изучающим. Он медленно обошёл стол, приближаясь. Сону не отступал, парализованный этим взглядом. — Ты… — Ники остановился в сантиметре от него. — Ты — приятное исключение. В тебе есть переменная, которую я до сих пор не могу вычислить. Именно это меня в тебе и привлекает. Всё остальное… — он пожал плечами, — …всё остальное я уже знаю. Сону почувствовал, как по телу разливается ледяной жар. Страх и возбуждение смешались в один клубок. — Всё? — он прошептал. — Всё, — тихо подтвердил Ники. Его дыхание касалось губ Сону. — Твою дату рождения. Имя твоей первой собаки. Тот несчастный случай с велосипедом в семь лет. Сону отшатнулся, как от удара. Его бокал выскользнул из пальцев и разбился о бетонный пол, оставив кроваво-красное винное пятно. Звон стекла прозвучал оглушительно громко в этой тихой, стерильной гробнице. — Откуда?.. — он задыхался. — Как ты мог… Ники не смотрел на осколки. Его взгляд был прикован к Сону. В его глазах не было злорадства. Была лишь холодная, безраздельная уверенность. — Я же сказал. Я всё про тебя знаю, Сону. Всё. И это меня не отпугнуло. Наоборот. Он сделал шаг через лужу вина. Его рука потянулась к лицу Сону. — Теперь ты понимаешь? Ты мой. Полностью. И я не отдам тебя никому. Даже тебе самому. Его пальцы коснулись щеки Сону. Прикосновение было ледяным и обжигающим одновременно. Сону зажмурился, ожидая… он не знал, чего. Но прикосновение осталось просто прикосновением. Лёгким, почти невесомым. — Не бойся, — прошептал Ники, и его голос внезапно снова стал тем самым, из кофейни — тёплым, убедительным, полным обещаний. — Я не причиню тебе вреда. Я просто хочу, чтобы ты наконец перестал прятаться. От себя. От меня. Сону открыл глаза. Он смотрел на этого человека — на его безупречное, спокойное лицо, на глаза, в которых читалась не одержимость, а… какая-то бесконечная, всепоглощающая уверенность. Уверенность в своём праве. И он понимал, что сопротивление бесполезно. Ники проник слишком глубоко. Он знал его изнутри. Он медленно, почти неосознанно, кивнул. Ники улыбнулся. Это была не та, прежняя, вежливая улыбка. Это была улыбка победителя. Хозяина. — Хороший мальчик, — тихо сказал он. — А теперь иди, садись на диван. Я принесу ещё один бокал. И… кое-что покажу. Сону, словно во сне, побрёл обратно в гостиную и опустился на жёсткий, холодный диван. Он чувствовал себя опустошённым, раздетым догола, совершенно беззащитным. И в этом ощущении была странная, извращенная свобода. Не нужно больше притворяться. Не нужно ничего скрывать. Он был вычислен, разобран по косточкам и… принят. Ники вернулся с двумя новыми бокалами и небольшой шкатулкой из тёмного дерева. Он сел рядом, слишком близко, их бёдра почти соприкасались. Поставил бокалы на стол и положил шкатулку на колени. — Я собирал это долго, — сказал он, проводя пальцами по крышке. — По крупицам. Как пазл. Он открыл шкатулку. Внутри, на чёрном бархате, лежала не фотография, не прядь волос и не украденная вещь. Там лежала стопка аккуратно сложенных листков бумаги — распечатки, вырезки, даже несколько старых, пожелтевших документов. Сону увидел свою школьную фотографию, которую он сам ненавидел. Копию своего заявления в ветеринарную академию. Выписку из больницы за тот самый год, когда он сломал руку… — Это… — Сону не мог вымолвить ни слова. Его тошнило. И в то же время он не мог оторвать глаз. — Это ты, — мягко сказал Ники, перебирая листки своими длинными пальцами. — Настоящий. Без прикрас. Без масок. Тот, кого никто не видит. Кроме меня. Он достал один листок — распечатку электронного письма, которое Сону писал гоод назад своему первому парню, но так и не отправил. Слова были наивными, глупыми, ужасно личными. — Я прочитал это и понял, что ты именно такой, каким я тебя представлял, — сказал Ники, и в его голосе звучала неподдельная нежность. — Ранимый. Искренний. Совершенный. Сону смотрел на эти клочки своей жизни, разложенные перед ним как доказательства, и чувствовал, как последние остатки воли покидают его. Это было самое страшное и самое интимное, что кто-либо когда-либо делал с ним. — Зачем? — выдохнул он. — Чтобы ты понял, — Ники отложил шкатулку и снова повернулся к нему, взял его подбородок в пальцы, заставляя смотреть на себя. — Что ты принадлежишь мне. Не потому что я так решил. А потому что только я вижу тебя. Настоящего. И только я могу принять тебя всего. Таким. Его лицо приблизилось. На этот раз Сону не отстранился. Он закрыл глаза, и когда губы Ники коснулись его, это не было поцелуем завоевания. Это было клеймом. Печатью собственности. Он был пойман. Совершенно и полностью. И часть его, та самая, что боялась одиночества, ликовала. Поцелуй был нежным, но бесконечно властным. Он не требовал, а утверждал. Губы Ники были прохладными и твёрдыми, а вкус красного вина смешивался с горьковатым привкусом бергамота, создавая странно пьянящую смесь. Сону не отвечал сразу, он замер, парализованный осознанием того, что каждая клеточка его тела принадлежит этому человеку. Он мог оттолкнуть его. Сказать «нет». Но его руки безвольно лежали на коленях, а веки были тяжелыми, как свинец. Ники первым прервал поцелуй, отодвинулся всего на сантиметр, чтобы посмотреть ему в глаза. Его дыхание было ровным, в отличие от сбившегося, прерывистого дыхания Сону. — Ты дрожишь, — констатировал он тихо, проводя большим пальцем по его нижней губе. — Я… — Сону не нашёл слов. Да, он дрожал. От страха, от холода бетонного дома, от переизбытка эмоций. — Холодно? — спросил Ники, и в его голосе прозвучала та самая, обманчивая забота, что свела Сону с ума с самого начала. Тот молча кивнул, не в силах солгать. Всё в этом месте было холодным. Ники встал, его движения были плавными и точными. Он протянул руку Сону. — Пойдём. Здесь будет теплее. Сону посмотрел на протянутую ладонь. Это был не жест просьбы. Это был жест ожидания. Он знал, что Сону последует за ним. И Сону, чувствуя, как земля уходит из-под ног, положил свою дрожащую руку в его уверенную, прохладную ладонь. Ники повёл его по коридору, мимо голых стен, и открыл дверь в спальню. Комната была такой же: огромная кровать с идеально заправленным белым бельём, ни одной лишней детали, только встроенные светильники, которые Ники включил, сделав свет приглушённо-тёплым. Здесь тоже пахло им. Сильнее, чем где-либо ещё. — Ложись, — сказал Ники, отпуская его руку. — Я буду рядом. Сону послушно подошёл к кровати. Холодный шёлк простыни коснулся его кожи, когда он присел на край. Он чувствовал себя ребёнком, заблудившимся в огромном, чужом мире. Ники медленно, давая ему время осознать каждый момент, снял свой пиджак, водолазку, оставаясь в одних брюках. Его тело было таким же, как и его дом — подтянутым, сильным, безупречным и лишённым какой-либо мягкости. Он не торопился, его движения были ритуалом. Потом он подошёл к Сону и встал между его коленей. Его пальцы потянулись к пуговицам рубашки Сону. — Можно? — спросил он голосом, в котором не было вопроса. Это была формальность. Церемония. Сону закрыл глаза и снова кивнул, неспособный говорить. Его сердце колотилось где-то в горле. Пальцы Ники были ловкими и холодными. Он медленно, обнажил кожу младшего. Не торопился, словно изучая карту, которую и так знал наизусть. Когда верхняя одежда упала с плеч, Сону вздрогнул от прохладного воздуха. — Красивый, — тихо произнёс Ники, проводя ладонью от ключицы вниз, к животу. Его прикосновение было исследующим, почти клиническим, и от этого по коже побежали мурашки. — Твой запах здесь… чище. Гуще. Он наклонился и прижался губами к его шее, чуть ниже уха, в то место, где пульсировала кровь. Он не кусал, не оставлял следов. Он просто дышал, вдыхая его аромат, и Сону чувствовал, как его собственный медленный, сладкий запах смешивается с бергамотом, создавая новый, тревожный и пьянящий дуэт. — Ники… — выдохнул он, и это звучало как мольба, но он и сам не знал — о чём. Остановиться? Или продолжить? — Я здесь, — прошептал тот в ответ, его губы скользнули ниже, к ключице. — Я всегда здесь. Его руки скользнули к поясу джинс Сону, расстегнули его. Движения были уверенными, но не грубыми. Он давал время осознать, отреагировать, отказаться. Сону мог встать и уйти. Дверь была не заперта. Его ноги слушались. Но он оставался на месте, позволив ему стянуть с себя всю одежду, пока он не оказался полностью обнаженным на краю кровати, слегка дрожа. Ники отступил на шаг, чтобы посмотреть на него. Его взгляд был тяжёлым, всепоглощающим, лишённым всякой скромности. Он смотрел так, будто видел не просто голое тело, а саму его душу, обнажённую и беззащитную. — Ложись, — снова сказал он, и его голос приобрёл лёгкую, едва уловимую хрипотцу. Сону послушно откинулся на подушки, утопая в холодном белом белье. Он прикрыл глаза, не в силах выдержать этот пронзительный взгляд. Он слышал, как Ники избавляется от последней детали одежды, как подходит к кровати. Кровать прогнулась под его весом. Он не набросился, не покрыл его своим телом сразу. Сначала были только прикосновения. Ладони, скользящие по бёдрам, животу, груди. Холодные, твёрдые ладони, которые, казалось, знали каждую клетку его кожи. Они разогревались от его тепла, и с каждым движением прикосновения становились увереннее, настойчивее. — Открой глаза, Сону, — мягко приказал Ники. — Смотри на меня. Сону повиновался. Ники склонился над ним, опираясь на руки. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным. В его глазах не было животной страсти — было глубокое, бездонное сосредоточение. Как будто это был самый важный момент его жизни. — Ты видишь? — прошептал он. — Ничего не нужно бояться. Я всё контролирую. И это было самым странным образом успокаивающе. Не нужно думать, не нужно решать, не нужно стараться. Можно просто… отдаться. Перестать быть собой и стать его. Он был пойман. Совершенно и полностью. И часть его, та самая, что боялась одиночества, ликовала. Ники склонился над ним, его тень накрыла Сону целиком. Одной рукой он стал ласкать его внутреннюю поверхность бедра, а пальцы другой смазались прохладным лубрикантом. — Расслабься, — его голос был низким, гипнотизирующим бархатом. — Я не причиню тебе боли. Я просто хочу приготовить тебя для себя. Полностью. Его пальцы, всё ещё холодные, несмотря на смазку, коснулись его входа. Один из них, уверенно и настойчиво, начал медленно входить внутрь. Сону ахнул, инстинктивно пытаясь сжаться, но ладонь Ники на его бедре мягко, но неуклонно удерживала его на месте. — Дыши, — приказал Ники, и его губы коснулись виска Сону, пока палец медленно, сантиметр за сантиметром, погружался в него. Это было непривычно, странно, чувство давления было почти невыносимым. Но боли и правда не было. Только нарастающее, всепоглощающее ощущение наполненности. — Вот так, — прошептал Ники, чувствуя, как тело под ним постепенно перестаёт сопротивляться, поддаётся. — Идеально. Ты принимаешь меня так хорошо. Он начал двигать пальцем — медленные, вкручивающие движения, то входя глубже, то почти выходя, растягивая, готовя. Затем он добавил второй палец. На этот раз Сону вскрикнул громче — не от боли, а от нового, более интенсивного ощущения растяжения, острого и щемящего. — Ты… это слишком… — попытался он запротестовать, но его голос звучал слабо и прерывисто. — Нет, — мягко, но категорично возразил Ники, не останавливая движений. Его пальцы ловко нашли внутри него ту точку, что заставила всё тело Сону вздрогнуть и выгнуться от внезапного удара удовольствия. — Видишь? Твое тело знает лучше. Оно готово для меня. Он продолжал работать пальцами, растягивая, стимулируя, доводя Сону до тихих, беспомощных стонов. Мир сузился до прикосновений Ники, до его голоса, до этого нарастающего, пугающего желания, которое вытесняло весь страх. Когда Ники наконец убрал пальцы, Сону почувствовал пустоту и странное, смущающее его разочарование. Но оно длилось лишь мгновение. Он услышал, как Ники наносит лубрикант на себя, почувствовал, как твёрдая, упругая головка прижалась к его растянутому, чувствительному входу. Ники замер, смотря ему в глаза. Его собственное дыхание тоже было сбитым. — Последний шанс сказать «нет», — прошептал он, и в его голосе впервые зазвучало неподдельное, неконтролируемое напряжение. Сону посмотрел на него — на этого красивого, безумного, всезнающего человека, который украл его жизнь и теперь предлагал единственное, что у него осталось — полную капитуляцию. Он молча обвил его шею руками и потянул к себе, закрывая глаза. Это было всё, что нужно было Ники. Он вошёл медленно, неумолимо, заполняя его собой. Давление было огромным, всепоглощающим, совсем другим, чем от пальцев. Сону застонал, вцепившись ему в плечи, чувствуя, как его тело с трудом, но принимает его. Ники замер, полностью погрузившись в него, его лицо было искажено гримасой наслаждения и предельной концентрации. На его лбу выступили капельки пота. — Боже… Сону… — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты невероятный. Он дал ему несколько секунд, чтобы привыкнуть, чтобы перевести дыхание. Потом начал двигаться. Первый толчок заставил Сону вскрикнуть. Второй — уже просто громко выдохнуть. А с третьего начался ритм — не быстрый и яростный, а глубокий, размеренный, неумолимый. Каждое движение выбивало из него дух, каждое касание его внутренностей заставляло виться в сладкой муке. Ники не спешил. Его движения были не порывистыми, а выверенными, как математическая формула. Каждый толчок достигал самой глубины, каждый уход почти до конца, заставляя Сону скулить от нового приступа пустоты, прежде чем его снова заполняли. Это была пытка и блаженство, сведённые воедино. Он держал Сону за бёдра, его пальцы впивались в кожу, оставляя бледные следы, которые позже станут синяками — немыми свидетельствами этой ночи. Его дыхание было горячим на шее Сону, ровный, чуть хриплый ритм его вдохов и выдохов сливался со звуком их тел. — Ты чувствуешь? — прошептал он, его губы коснулись мочки уха Сону. — Чувствуешь, как ты обжимаешь меня? Твоё тело… оно не хочет меня отпускать. Сону мог только стонать в ответ, запрокинув голову. Его собственное тело предательски отвечало на каждое движение, каждый толчок. Волны удовольствия накатывали всё выше и выше, смывая последние остатки стыда и страха. Он был голым, уязвимым, полностью подчинённым, и это было самым освобождающим чувством в его жизни. Ники чувствовал его приближение. Одна его рука отпустила бедро и скользнула между их тел, обхватив возбуждённый член Сону. Его пальцы сжались в твёрдом, уверенном ритме, идеально синхронизированном с движениями его бёдер. — Кончай, — приказал он тихо, но так, что это прозвучало громче любого крика. — Кончай для меня. Покажи мне, на что ты способен, когда полностью мой. Это было последней каплей. Сону крикнул, его тело взметнулось в арке, сотрясаемое мощными спазмами. Он кончил себе на живот и на руку Ники, мир на секунду уплыл в белую, слепящую пустоту. Ники не останавливался. Его движения стали резче, жёстче, теперь, когда цель была достигнута. Он держал Сону в объятиях, пока тот ещё бился в конвульсиях наслаждения, и доводил себя до конца. Его собственный стон был низким, сдавленным, больше похожим на рык. Он вогнал себя в Сону в последний, глубокий раз и замер, его тело напряглось, а потом обмякло. Тишину нарушало только их тяжёлое, частое дыхание. Ники лежал на нём, почти всем своим весом, его лицо было укрыто в шее Сону. Он всё ещё был внутри него. Первый пришёл в себя Ники. Он медленно, почти нежно, отделился от него и поднялся с кровати. Сону лежал с закрытыми глазами, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра стекает тёплая жидкость — их смесь. Он слышал, как Ники вышел в ванную, как включилась вода. Через мгновение он вернулся с тёплым влажным полотенцем. Он молча, с той же методичной аккуратностью, вытер его живот, его бёдра, заботливо убрав все следы. Его прикосновения были безразличными, как врача или слуги. Затем он лёг рядом, натянул на них одеяло и притянул Сону к себе, прижав спиной к своей груди. Его руки обвили его, крепко, но не сковывая. — Спи, — тихо приказал он ему в волосы. — Я здесь. И Сону заснул почти мгновенно, в объятиях человека, который украл его жизнь, в холодном, идеально чистом доме, который чувствовался как единственное место, где он теперь мог быть по-настоящему в безопасности. Он был пойман. И это было добровольно.