Бамбола

Сону проснулся не сразу. Его сознание всплывало из глубин тёплого, бессознательного сна медленно, как будто сквозь толщу сладкого, тягучего мёда. Первым пришло ощущение — смутное, томное, пульсирующее где-то в самом низу живота. Приятное давление, тепло, влажность. Он застонал во сне, инстинктивно прогнувшись, и его бедра сами собой совершили мелкое, предательское движение навстречу этому чувству. И только потом пришло осознание. Его глаза преоткрылись в полумраке комнаты. Свет раннего утра, серый и призрачный, едва различал очертания мебели. Но ему не нужно было видеть. Чувств было достаточно. Его утренняя эрекция, тугая и налитая кровью, была зажата во рту. Не просто во рту. Её обхватывали идеально, с прохладной влажностью. Губы плотно облегали его, язык совершал медленные, винтообразные движения вокруг головки, а ловкая, сильная рука сжимала основание, контролируя каждую пульсацию. Он ахнул, и его собственный звук показался ему диким, хриплым в давящей тишине. Его пальцы впились в шёлк простыни, сминая безупречную гладь. Он попытался приподняться на локтях, и его взгляд упал вниз. Ники был между его ног. Он был одет в тёмные брюки и простую майку, его чёрные волосы были идеально уложены, как будто он уже давно бодрствовал. Его поза была не страстной, а сосредоточенной — позой мастера, поглощённого тонкой работой. Его глаза, поднятые на Сону, были тёмными, почти чёрными вполутьме. Он изучал каждую его реакцию, каждый вздох, каждое непроизвольное движение мышц, как учёный изучает подопытное существо. — Ники… — выдохнул Сону, и его голос сорвался на стыдливый визг. Жар волной прокатился по его телу — жар наслаждения и жгучего, унизительного смущения. Его претензии не были услышаны. В ответ Ники лишь глубже взял его в рот, и Сону с подавленным, сдавленным стоном рухнул на спину, закинув руку на глаза. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком унизительно, слишком… выверено. В каждом движении не было животной жадности — была безупречная техника. Он водил языком по самой чувствительной точке под головкой, заставляя Сону дёргаться и скулить, затем отступал, играя, дразня, скользя вниз, к основанию, оставляя его мокрым и трепещущим от неудовлетворённости. Его пальцы сжимали и разжимали ствол, то ускоряя, то замедляя кровоток, продлевая мучительное, восхитительное напряжение. Сону лежал, полностью отданный на милость этих манипуляций. Он был полностью обнажён — не только физически, но и морально. Все его защиты, все его стены были снесены этой безжалостной, точной атакой на его плоть. Он был просто клубком нервных окончаний, дрожащим и поющим под руками и ртом этого человека. Его собственный запах мёда стал густым, тяжёлым, опьяняющим, смешиваясь с холодным доминирующим ароматом бергамота, исходящим от Ники, создавая новый, невыносимо пьянящий коктейль. Он был на грани. Его мышцы напряглись в предвкушении, живот сжался в тугой, болезненный узел. Ещё секунда, ещё движение… И Ники отпустил его. Воздух ударил в мокрую, гиперчувствительну плоть ледяным холодом. Сону издал жалобный, недоумевающий звук, похожий на скулёж щенка. Его тело вздрогнуло в судорожной попытке достичь пика, которого его лишили. Но вместо того чтобы вернуться, сильные руки перевернули его на живот с уверенным движением. Сону уткнулся лицом в подушку, пахнущую бергамотом — его собственным страхом и его возбудителем. Его сердце колотилось как бешеное, а его незавершённое возбуждение болезненно пульсировало, требуя завершения. Он почувствовал, как прохладные, смазанные лубрикантом пальцы коснулись его входа. Ники не стал медлить с прелюдией. Он знал, что тело Сону уже было готово, размягчено и возбуждено до предела тем, что только что произошло. Один длинный палец вошёл глубоко и уверенно, без колебаний, нащупывая внутри ту самую точку, что заставила всё тело Сону дёрнуться и выдать глухой, захлёбывающийся стон в подушку. — Ты так помокрел, — прозвучал над самым ухом низкий, спокойный, абсолютно владеющий собой голос. Губы Ники коснулись его позвоночника, и Сону почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. — Всё твоё тело зовёт меня. Оно открывается, как цветок. Только для меня. Второй палец присоединился к первому, растягивая, готовя. Было тесно, было жгуче от непривычного давления, но боли не было — только нарастающее, нестерпимое чувство наполненности, обещающее превратиться в нечто большее. Сону скулил в подушку, уже не помня о стыде, о морали, о чём бы то ни было. Он толкался назад на пальцы, его движения стали нетерпеливыми, почти отчаянными. Он желал только одного — чтобы это никогда не заканчивалось, и чтобы это поскорее достигло кульминации. Пальцы замёрли. Сону замер, его дыхание прервалось. Он издал недоумевающий, вопросительный звук. — Проси, — приказал Ники. Его голос был тихим, но в нём звучала сталь. В нём не было просьбы. Это был ультиматум. — Пожалуйста… — выдохнул Сону, его голос был сиплым, чужим, полным слёз и желания. — Ники, пожалуйста… — «Пожалуйста» что, милый? — альфа наклонился ниже, и его губы коснулись позвонка на шее Сону. Зубы слегка сжали кожу, не кусая, а лишь обозначая возможность, намёк на боль, которая может последовать за неповиновением. Холодная прядь его волос упала на горячую кожу Сону, и тот вздрогнул. — Я хочу услышать это. Скажи мне, чего ты хочешь. Какими словами. Сону замолчал, сжав зубы. Последние крупицы гордости боролись в нём с всепоглощающей физиологией. Но его тело уже предало его. Оно жаждало, оно требовало. —… Войди в меня, — прошептал он наконец, и его слова прозвучали как похоронный звон по его собственной воле. — Пожалуйста, Ники… Я хочу тебя. Это была полная, безоговорочная капитуляция. И Ники, как щедрый, милостивый победитель, принял её. Он не вошёл в него сразу. Сначала он медленно, почти болезненно медленно, вынул пальцы, заставив Сону застонать от пустоты. Потом раздался звук молнии, шорох одежды. И затем — тупое, твёрдое давление в самое уязвимое место. Он входил медленно, неумолимо, заполняя его собой сантиметр за сантиметром. Сону вскрикнул, вцепившись пальцами в простыни. Это было и больно, и блаженно — эта невыносимая наполненность, это чувство, будто его разрывают на части и в то же время делают целым. Ники не двигался, давая ему привыкнуть, и Сону чувствовал каждую пульсацию внутри себя, каждое биение их сердец, которые, казалось, сейчас выпрыгнут из груди. А потом он начал двигаться. И это было не яростное насилие их первой ночи, а нечто иное — властное, неотвратимое, абсолютно контролируемое движение океанской волны, смывающее всё на своём пути. Каждый толчок достигал самой глубины, задевая ту самую точку, от которой закипал мозг и темнело в глазах. Руки Ники держали его за бёдра, его грусть прижималась к его спине, а губы приникали к его шее, к плечам, оставляя влажные, горячие следы. Сону перестал пытаться что-то контролировать. Он просто лежал, разбитый, плачущий от переизбытка ощущений, и позволял этому случиться. Позволял этому человеку разобрать его по частям и собрать заново — так, как тому было угодно. Когда волна наконец накрыла его, это было не взрывной вспышкой, а медленным, бесконечным падением в бездну. Он кончил без единого прикосновения к себе, с тихим, надрывным стоном, и его тело билось в конвульсиях. Ники продолжил двигаться ещё несколько мгновений, прежде чем достичь своего пика с низким, сдавленным рычанием, больше похожим на вздох облегчения, чем на стон страсти. Они лежали несколько минут, тяжело дыша. Потом Ники медленно отделился от него. Сону услышал, как он идёт в ванную, как включается вода. Он вернулся с тёплым влажным полотенцем и молча, с той же методичной аккуратностью, вытер его спину, его бёдра. Его прикосновения были безразличными, как врача или слуги. Он потянул одеяло обратно на Сону, который лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по его внутренней стороне бедра стекает тёплая жидкость — их смесь. — Спи, — тихо сказал Ники, его губы коснулись виска Сону. — Ещё рано. И Сону закрыл глаза, немедленно погружаясь в пустоту истощения. Его последней мыслью перед тем, как сознание отключилось, было то, что он больше не принадлежал себе. И в этом была странная, извращённая свобода. *** Позже, за завтраком, Сону всё ещё чувствовал себя разбитым и переполненным. Каждый мускул в его теле ныл приятной, густой усталостью, а кожа под новой, дорогой рубашкой казалась невероятно чувствительной, будто её начисто отскребли от старого слоя и покрыли новым, тонким и восприимчивым. Он помнил всё: вес взгляда Ники на себе, прохладу простыней, влажность его рта, неотвратимость его пальцев, всепоглощающую полноту, с которой он заполнял его изнутри. Воспоминания всплывали обжигающими волнами, и Сону торопливо глотал кусок омлета, чувствуя, как горит лицо. Он избегал взгляда Ники, опуская глаза то на тарелку, то на свои собственные пальцы, сжимавшие вилку. Но тот, казалось, был совершенно невозмутим. Он сидел напротив, откинувшись на спинку стула, и читал что-то на планшете, изредка отпивая из своей чёрной чашки. Атмосфера была настолько мирной и обыденной, что утренняя интимная сцена начинала казаться Сону просто ещё одним ярким, постыдным сном. Тишину нарушил ровный, спокойный голос: — Ты сегодня идёшь на работу? Вопрос застал Сону врасплох. Он подскочил на стуле, чуть не уронив вилку. В его голове пронеслись обрывки вчерашних разговоров, обещания Ники обеспечить его, намёки на то, что работа в клинике — это недостойное его нынешнего статуса занятие. — Я… да, — неуверенно начал он, откашлявшись. — Мне нужно. Джейюн уже, наверное, подозревает что-то не то. Я же вчера… я не вышел. — «Подозревает», — Ники повторил это слово, поставив чашку на стол с тихим. На его губах играла лёгкая, почти невесомая усмешка человека, слышащего детские страхи о монстрах под кроватью. — Как будто мы совершаем преступление. Он помолчал, давая словам осесть, впитаться. — Хорошо, — наконец разрешил он, и в его голосе не было ни капли раздражения или запрета. Было… снисходительное, почти отеческое одобрение. Как взрослый, который отпускает ребёнка поиграть в песочнице, зная, что тот наиграется, устанет и всё равно вернётся домой к ужину. Это покровительственное разрешение унижало и одновременно успокаивало, снимая с плеч груз ответственности. — Иди. Убедись, что всё в порядке с твоими пациентами. Развей сомнения твоего друга. Но помни о наших разговорах. — Его взгляд стал чуть твёрже, чуть холоднее. — Ты не обязан там надрываться. Ты не принадлежишь тому месту. Ты принадлежишь мне. Сону почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Фраза «ты принадлежишь мне» прозвучала не как признание в любви, а как констатация юридического факта. — Я помню, — кивнул он, сглотнув. Завтрак продолжился в тишине. Когда Сону встал, чтобы отнести тарелку к раковине, Ники поднялся вслед за ним. Он проводил его до прихожей, к двери, и Сону почувствовал себя ребёнком, которого собираются выпустить на улицу одного. Перед тем как Сону потянулся к ручке, сильная рука мягко, но неотвратимо взяла его за подбородок и заставила повернуться. Пальцы Ники были прохладными. Его глаза, тёмные и нечитаемые, сузились, изучая каждую черточку его лица, каждую пору на его коже. Он наклонился ближе, и Сону замер, ожидая поцелуя, но Ники лишь провёл кончиком носа по его щеке, вдоль линии скулы, к шее, глубоко вдыхая. — Ты пахнешь мной, — констатировал он, и в его низком, ровном голосе прозвучало глубокое, бездонное удовлетворение хищника, пометившего свою территорию. — От кожи, от волос… Даже изнутри. Идеально. — Он отстранился, всё ещё держа его за подбородок. Сону мог только кивнуть, его горло стало очень сухим. Ники отпустил его, легко шлёпнул по плечу — жест ободрения, окончательно сбивающий с толку, — и открыл перед ним дверь. — Возвращайся до шести. Я закажу ужин из того ресторана, что тебе понравился. Сону вышел на улицу, и первый же глоток утреннего воздуха, пахнущего выхлопами и пылью, показался ему невероятно грубым и чужим после стерильной атмосферы дома. Он почувствовал себя голым. На его коже, в его волосах, в самой глубине лёгких действительно жил тот самый, ни с чем не сравнимый запах — бергамот, холодная кожа, чистота и что-то металлическое, что теперь навсегда будет ассоциироваться у него с властью и унизительным, сладким порабощением. Он пах им. С ног до головы. Как вещь. И часть его, тёмная и запутанная, трепетала от этого, в то время как другая, ещё живая и самостоятельная, кричала внутри от протеста и стыда. *** Воздух в клинике вновь показался Сону резким и бедным после насыщенной атмосферы дома Ники. Он чувствовал себя чужим, актёром, вернувшимся на сцену после долгого перерыва и забывшим свою роль. Джейюн заметил его сразу. Он не закричал и не бросился с расспросами. Он просто остановился напротив, скрестил руки на груди и медленно, преувеличенно явно, понюхал воздух. — Ну здравствуй, «больной», — произнёс он без тени улыбки. Его взгляд был твёрдым и серьёзным. — Интересная у тебя болезнь. Пахнет дорогим одеколоном и альфой. Очень, очень доминантным альфой. Сону почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он потупил взгляд, отводя глаза в сторону. — Перестань, Джейюн, — пробормотал он. — Всё в порядке. — В порядке? — Джейюн шагнул вперёд, понизив голос до шёпота, полного ярости и беспокойства. — Сону, ты от него так сильно пахнешь, что, кажется, если ты чихнёшь, тут вырастут лимонные деревья. Он… он метит тебя, понимаешь? Это не просто запах. Это феромоны. Он покрывает тебя ими, как коконом, чтобы другие альфы даже не смотрели в твою сторону. Чтобы ты чувствовал его на себе даже на расстоянии. Это же… это животный уровень, чёрт возьми! Сону инстинктивно потянулся к своему запястью, к тому месту, где кожа особенно остро помнила прикосновения Ники. Он и правда чувствовал его запах. Он исходил от его кожи, от волос, от одежды. Он был везде. И… ему это нравилось. Это напоминало ему о утреннем унижении-блаженстве, о власти, которую он с такой готовностью отдал. — Он просто… заботится, — слабо выдохнул он, повторяя как мантру оправдание, которое сам же себе и внушил. — Он не хочет, чтобы мне угрожала опасность. — Опасность? В ветеринарной клинике? — Джейюн фыркнул. — Сону, он хочет, чтобы ты принадлежал только ему. Целиком и полностью. Это не забота, это… это психическая атака! Ты же не слепой! В его голосе прозвучала настоящая боль. Боль друга, который видит, как другой заходит не туда, а его не слушают. Сону молчал. Слова Джейюна попадали в цель, вызывая тревогу, которую он так тщательно подавлял. Но образ Ники — его спокойные руки, готовящие завтрак, его одобряющий взгляд в примерочной — был сильнее. Он цеплялся за него, как за спасательный круг. — Я знаю, что делаю, — сказал он наконец, и это прозвучало жалко и неубедительно даже для него самого. Джейюн посмотрел на него ещё несколько секунд, и вся злость вдруг ушла из него, сменившись горькой усталостью. Он понимал, что слова бесполезны. — Ладно, — он вздохнул и неожиданно шагнул вперёд, обняв Сону за плечи. Объятие было крепким, почти грубым, дружеским. — Ладно. Просто… просто помни, идиот, я тут. Всегда тут. Если что… если что-то пойдёт не так, или тебе просто станет страшно, или непонятно — приходи. Звони. Пиши. Не пропадай, ясно? В этом объятии, в этом простом, искреннем жесте было столько тепла и настоящей, ничем не обусловленной заботы, что у Сону вдруг предательски запершило в носу. Он кивнул, уткнувшись лицом в плечо друга, и на секунду ему показалось, что запах дешёвого одеколона Джейюна перебивает собой доминирующий бергамот. — Ясно, — прошептал он. — Спасибо, Джей. Джейюн отпустил его, похлопал по плечу и, больше ничего не говоря, пошёл к стойке регистрации, оставив Сону одного в коридоре. Сону стоял, всё ещё чувствуя на себе тепло дружеских объятий и слыша в носу едкий запах антисептика. Но сильнее всего был другой запах. Терпкий, горький, властный. Запах Ники. Запах, который напоминал ему, где его место. И кому он принадлежит. Он медленно пошёл в процедурную, чтобы подготовить инструменты для первого приёма. Его руки привычно раскладывали скальпели, шприцы, вату. Но внутри него бушевала гражданская война. Между трезвым опасением друга и сладким, пьянящим ядом, который вливал в него Ники. Между потребностью в свободе и жаждой быть защищённым, даже если эта защита была самой изощрённой формой тюрьмы. Он знал, что Джейюн прав. Но он уже слишком глубоко вкусил запретный плод тотального контроля. И обратной дороги, кажется, уже не было. *** Рабочий день тянулся мучительно медленно. Сону механично выполнял свои обязанности: ставил капельницу старому лабрадору, подстригал когти взъерошенному коту, который шипел и вырывался, но его руки, обычно такие твёрдые и уверенные, сегодня предательски дрожали. Он ронял пинцет, путал названия лекарств, и его взгляд постоянно скользил к телефону, лежавшему на столе экраном вниз. Он ждал. Ждал сообщения, звонка, любого знака от Ники. Но телефон молчал. Это молчание было громче любого крика. Во время обеденного перерыва Джейюн затащил его в крошечную комнату для персонала, заставленную стеллажами с кормом и медикаментами. — Ну так что? — спросил он, вручая Сону чашку с обжигающе горячим чаем. — Рассказывай. Как ты там, в этом своём… стеклянном замке? Сону обжёг губы, потягивая чай, и поморщился. — Всё нормально, Джей. Правда. Он… он хорошо относиться ко мне. — «Хорошо», — Джейюн фыркнул. — Сону, от тебя за версту разит его «хорошестью». Ты как будто в феромоновой бане искупался. Он что, не отпускает тебя ни на шаг? — Нет! — слишком резко ответил Сону, но затем сдался, поставив чашку. — Ладно. Он… он просто очень внимательный. Заботится. Готовит. Купил мне новую одежду. — Новую одежду, — Джейюн медленно повторил, как будто разжевывая каждое слово. — То есть, твоя старая ему не понравилась? Он решил, как ты должен выглядеть? В его голосе не было осуждения, лишь горькое понимание. Сону потупился. — Она была уже старой. И… да. Мне нравится, как он выбирает. Джейюн тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу. — Слушай, я не буду читать тебе лекции. Ты взрослый парень. Но… — он посмотрел прямо на Сону, и в его глазах была неподдельная тревога, — …но я твой друг. И я скучаю по тебе. По нашему дурацкому совместному фастфуду после смены. По нашим разговорам ни о чём. Он помолчал, выбирая слова. — Давай сегодня… давай куда-нибудь сходим. Просто поужинаем. Сходим в кино. На тот глупый боевик, на который ты хотел сходить. Как раньше. Забудем обо всём этом. Хотя бы на пару часов. Сону замер. Предложение прозвучало как глоток свежего воздуха в его новом мире. Простота. Обыденность. Никакого давления, никакого скрытого подтекста. Просто он и его лучший друг. И в ту же секунду в его голове прозвучал спокойный, властный голос: «Возвращайся до шести. Я закажу ужин». Он почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Он представил себе лицо Ники — идеально спокойное, но с тенью разочарования в глазах. Представил, как тот сидит за столом, уставленным едой из дорогого ресторана, и ждёт. Один. В тишине своего безупречного дома. Страх сковал его горло. Лёгкий, но от того не менее парализующий страх не угодить, нарушить правила, вызвать недовольство. — Я… я не знаю, Джей, — запинаясь, проговорил он. — У меня… планы. — Какие ещё планы? — Джейюн нахмурился. — Ты же сказал, всё в порядке. Или он тебя… не отпускает? В его голосе снова зазвучали старые нотки подозрения. И что-то в Сону взбунтовалось. Слабый, едва живой огонёк его собственного «я» внезапно вспыхнул. Он не хотел, чтобы Джейюн так думал. Он хотел доказать — в первую очередь самому себе — что он всё ещё может принимать решения. Что он всё ещё свободен. — Нет! Конечно, отпускает, — выпалил он, и голос его прозвучал чуть более уверенно, чем он чувствовал на самом деле. — Просто… он хотел заказать ужин. Но… ничего страшного. Я… я предупрежу его. Давай сходим. Он сказал это быстро, пока страх не вернулся и не заставил его замолчать. Лицо Джейюна просияло. — Вот это другое дело! Отлично! Я за столик забронирую в шесть. А после — кино! Договорились? — Договорились, — кивнул Сону, и в груди у него странно ёкнуло — смесь предвкушения и леденящего ужаса. Оставшуюся часть дня он провёл в лёгком трансе. Его пальцы сами потянулись к телефону десятки раз, чтобы написать Ники, но он каждый раз останавливал себя. Он боялся. Боялся той ледяной тишины, которая могла последовать в ответ. Боялся невысказанного упрёка. И только когда он уже переодевался после смены, его пальцы дрожа набрали сообщение. Он делал это быстро, почти не глядя на экран, как будто совершая что-то запретное. Сону: Ники, мне очень жаль. Джейюн настоял, чтобы мы сходили поужинать. Он беспокоится. Я не смогу вернуться к шести. Извини, пожалуйста. Не заказывай ужин. Он нажал «отправить» и сразу же сунул телефон в карман, словно обжёгшись о него. Сердце бешено колотилось. Он ждал, что сейчас же раздастся звонок. Что голос Ники, холодный и спокойный, потребует объяснений. Но прошла минута. Две. Пять. Телефон молчал. Это молчание было хуже любого крика. Оно было тяжёлым, давящим, полным невысказанного неодобрения. Сону почувствовал себя ужасно виноватым. Он представил, как Ники отменяет заказ, как он один сидит в пустом доме. Из-за него. Джейюн уже ждал его у выхода, улыбаясь во весь рот. — Ну что, пошли? Голоден как волк! Сону заставил себя улыбнуться в ответ. — Пошли. Он вышел на улицу, на вечерний воздух, но на душе у него было тяжело. Он был свободен. Всего на несколько часов. Но эта свобода отравлена чувством вины и страхом перед тем, что ждёт его дома. Он пах дорогим рестораном и свободой, но под всем этим, он всё ещё чувствовал тот самый, ни с чем не сравнимый запах бергамота. *** Вечерний город встретил их гулом машин, неоновыми вывесками и суетливыми толпами людей, спешащих по своим делам. После давящей тишины дома Ники эта обычная городская какофония показалась Сону оглушительной, но… живой. Настоящей. Джейюн шёл рядом, насвистывая какую-то бессмысленную мелодию и болтая о чём-то своём — о новом грумере, который испортил стрижку пуделю, о смешном видео с кошками, которое он видел утром. Его голос, громкий и немного хриплый, был привычным якорем в этом внезапно перевернувшемся мире Сону. Они пришли в их обычное место — небольшую, шумную корейскую барбекюшную, где воздух был густым от запаха жарящегося мяса, чеснока и кимчи. Джейюн сразу же заказал себе безалкогольное пиво и порцию свиной грудинки побольше, а Сону, почти машинально, — воду и лёгкий салат. — Что это? — фыркнул Джейюн, указывая вилкой на его тарелку. — Ты что, на диету сел по указу своего… — он запнулся, подбирая слово, — …благодетеля? Сону покраснел и потянулся к меню. — Нет, просто не очень голоден. — Да брось, — Джейюн выхватил у него меню и кивнул официантке. — Ему тоже свинины, и ещё парочку закусок. И мне ещё пива. — Он обернулся к Сону, и его взгляд стал серьёзнее. — Ты сегодня ешь нормальную еду. Забудь про свои рукколы. Еда оказалась именно тем, что было нужно. Горячее, жирное, немного пережаренное мясо, острота соусов, липкий, сладковатый рис. Первый кусок словно разбудил в Сону что-то спящее, какое-то первобытное, простое чувство голода. Он ел, сначала медленно, а потом всё увереннее, почти жадно, чувствуя, как тепло и сытость разливаются по телу, вытесняя холодную пустоту, оставленную утренними событиями. Джейюн наблюдал за ним с довольной ухмылкой. — Вот так-то лучше. Похоже на моего старого друга Сону. Тот, что мог умять за раз порцию на двоих. Они говорили о работе, о смешных случаях с животными, о планах на ремонт в клинике. Обо всём и ни о чём. Джейюн намеренно вёл легкие, не требующие глубоких эмоций беседы, и Сону был бесконечно благодарен ему за это. Он смеялся над его шутками, и его смех поначалу звучал немного неестественно, ржаво, но постепенно становился всё более настоящим. Он почти забыл о телефоне в кармане. Почти. Один раз, когда Джейюн отошёл в туалет, Сону не удержался и достал его. Экран был пуст. Ни сообщений, ни пропущенных звонков. Это молчание снова сжало его внутренности в ледяной комок. — Ждёшь важного звонка? — раздался над ним голос Джейюна. Он уже вернулся и смотрел на него с лёгкой усмешкой, но в глазах у него было понимание. Сону быстро сунул телефон обратно в карман, будто ребёнок, пойманный за руку на месте преступления. — Нет. Просто… проверяю время. — Время — без двадцати восемь, — сказал Джейюн, садясь. — Наш сеанс в кино в половине девятого. Успеем. Расслабься. После ужина они пешком дошли до кинотеатра. Джейюн настаивал на попкорне и коле, и Сону, уже почти не сопротивляясь, взял огромный стакан, который леденил пальцы. Они смотрели тот самый глупый боевик с немыслимыми трюками и плоскими шутками. Джейюн хохотал во весь голос, комментировал происходящее на экране и тыкал Сону локтем в бок во время особенно зрелищных взрывов. И самое странное было в том, что Сону тоже было… весело. Просто. По-дурацки. Он забылся в грохоте экшена и треске попкорна. На два часа он перестал быть Сону, который принадлежит Ники. Он снова стал просто Сону, который смотрит плохое кино со своим лучшим другом. Когда они вышли из кинотеатра, было уже поздно. Город зажёг все свои огни, и ночное небо стало оранжевым от их отражения. — Ну что? — Джейюн потянулся, с хрустом разминая спину. — Как ощущения? Жив ещё? — Жив, — улыбнулся Сону, и его улыбка на этот раз была искренней. — Спасибо, Джей. Мне… мне правда было хорошо. — Вижу, — Джейюн похлопал его по плечу. Его выражение стало серьёзнее. — Смотри… Я не буду тебя читать мораль. Ты сам всё знаешь. Просто… — он замялся, подбирая слова, — …просто не забывай, кто ты. Вот этот парень, — он ткнул пальцем в грудь Сону, — который может умять тонну мяса, хохотать над тупыми шутками и орать от восторга, когда на экране всё летит к чёрту. Он никуда не делся. Понимаешь? Сону посмотрел на него — на своего друга, с его простым, открытым лицом, с беспокойством в глазах — и его вдруг с невероятной силой накрыла волна нежности и благодарности. — Понимаю, — тихо сказал он. — И… прости меня. За то, что я такой… — Дурак? — подсказал Джейюн. — Замкнутый, — поправил Сону, и они оба рассмеялись. — Ладно, — Джейюн вздохнул. — Поехали, я тебя подброшу. — Нет! — слишком резко ответил Сону и сразу же смягчил тон, увидев удивление на лице друга. — То есть… я сам. Пройдусь. Мне нужно… подышать воздухом. Он солгал. Он не мог позволить Джейюну подвезти его до дома. До того дома. Он не хотел, чтобы друг видел это место, эту бетонную коробку, чувствовал её давящую атмосферу. Это было бы последним нарушением границ, последним предательством по отношению к тому миру, который он только что ненадолго приоткрыл. Джейюн посмотрел на него понимающе и кивнул. — Хорошо. Иди, дыши. Но помни о наших уговорах. Ты на связи. Всегда. — Всегда, — пообещал Сону. Он стоял и смотрел, как Джейюн уезжает, растворяясь в ночной толпе. Когда он остался один, веселье моментально улетучилось, сменившись знакомой, гнетущей тревогой. Он медленно побрёл по направлению к дому Ники, и с каждым шагом груз на его плечах становился всё тяжелее. Запах жареного мяса и чеснока выветривался, и его снова начинал окружать тот самый, невидимый, но ощутимый шлейф бергамота, будто он вплетался в саму ткань его одежды. Он достал телефон. Экран по-прежнему был пуст. Ники не ответил на его сообщение. Не прислал ни одного вопроса. Это было хуже любого гнева. Это было игнорирование. Ощущение, что его поступок был настолько незначительным, что даже не заслужил внимания. Или… это было молчаливое ожидание. Ожидание того, что Сону сам всё поймёт. Сам вернётся. Сам раскается. Он подошёл к знакомым воротам. Дом был тёмным, лишь в одном окне горел тусклый, приглушённый свет — в спальне. Сону замер перед дверью, его рука сжала телефон. Он хотел повернуться и уйти. Просто пойти куда глаза глядят. К Джейюну. В свою старую квартиру. Куда угодно. Но его ноги словно приросли к земле. Страх оказаться одному, вернуться к той пустоте, из которой его «спас» Ники, был сильнее страха перед ним самим. И было что-то ещё… что-то тёмное и цепкое, что тянуло его внутрь. Привычка к подчинению. Жажда того порядка, той предсказуемости, которую предлагал Ники, какой бы удушающей она ни была. Он сделал глубокий вдох, пахнущий ночным городом и свободой, и набрал код на панели. Замок щёлкнул, и дверь бесшумно отъехала в сторону. Он переступил порог. Воздух внутри был прохладным, стерильным и до боли знакомым. Дверь бесшумно закрылась за его спиной, отсекая внешний мир с его гулом, запахами жареного мяса и смеха Джейюна. Тишина в доме была абсолютной, густой, как физическая субстанция. Она обволакивала его, давила на барабанные перепонки. Сону замер в прихожей, как провинившийся школьник, ожидая… чего? Гнева? Упрека? Ледяного молчания? Из гостиной, откуда лился тусклый, приглушённый свет торшера, донёсся ровный, спокойный голос: — Ты опоздал на пять часов тридцать семь минут. Не «где ты был?». Не «что случилось?». Констатация факта. Сухая, безэмоциональная, как отчёт бухгалтера. Сону медленно прошёл в гостиную. Ники сидел в своём кресле из тёмной кожи, спиной к окну, за которым горели огни города. Он не читал, не смотрел в планшет. Он просто сидел, положив руки на подлокотники, и смотрел на Сону. Его лицо было освещено мягким светом лампы, делая резкие черты ещё более отточенными и нечитаемыми. На низком столике перед ним стояла нетронутая тарелка с каким-то изысканным блюдом, уже холодным, и два бокала для вина — один пустой, другой полный. — Прости, — прошептал Сону, останавливаясь в нескольких шагах от него. Его голос прозвучал слабо и глухо в этой тишине. — Джейюн… он настоял. Я не мог отказать. — «Не мог», — повторил Ники, и в его голосе не было никакой интонации. Он склонил голову, изучая его. — Интересно. Ты мог отказать мне. Но не мог отказать ему. Он поднялся с кресла. Его движения были плавными, как у большого хищника. Он подошёл к Сону, не спеша, обходя его, и остановился сзади. Сону почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Ты пахнешь чесноком, — тихо сказал Ники, его губы почти касались уха Сону. — Дешёвым маслом. И потом. Ты пахнешь… им. Его дешёвым одеколоном. Его нервами. Его жизнью. Его пальцы легли на плечи Сону, прохладные и тяжёлые. — Я чувствую это на тебе. Как пятно. — Я… я приму душ, — поспешно предложил Сону, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Поздно, — отрезал Ники. Его руки медленно сползли вниз по его рукам, едва касаясь ткани рубашки. — Это уже впиталось. В кожу. В лёгкие. Ты принёс это в мой дом. Он снова обошёл его и остановился напротив. Его глаза были тёмными безднами. — Почему? Вопрос повис в воздухе, простой и страшный своей простотой. — Я… я уже сказал. Он друг. Он беспокоился… — Он беспокоился? — Ники мягко перебил его. — Или ты беспокоился, что он начнёт задавать слишком много вопросов, если ты продолжишь отдаляться? Что он придёт сюда? Увидит? Поймёт? Сону почувствовал, как кровь отливает от лица. Ники видел насквозь. Все его жалкие, примитивные отговорки. — Нет! Я просто… — Ты просто испугался, — закончил за него Ники. Его голос внезапно потерял свою ледяную монотонность и приобрёл странную, почти нежную усталость. — Ты испугался, что твой старый мир окончательно рухнет, и ты останешься здесь один. Со мной. И ты побежал искать подтверждения, что он ещё существует. Что ты ещё можешь в него вернуться. Он сделал шаг вперёд. Сону инстинктивно отступил. — И что? — тихо спросил Ники. — Ты нашёл его? Твой старый мир? Он оказался таким же тёплым и гостеприимным, как ты помнил? Картины вечера всплыли в памяти Сону: смех Джейюна, вкус мяса, грохот кино. Они были настоящими. Но сейчас, под пристальным взглядом Ники, они казались блёклыми, ненастоящими, как дешёвая подделка. — Он… он беспокоится о тебе, Сону, — продолжал Ники, и теперь в его голосе звучала лёгкая, едва уловимая боль. Искусная, выверенная. — Он видит, что ты меняешься. Что ты становишься лучше. Сильнее. И он боится этого. Он боится потерять тебя. Его забота — это не забота. Это эгоизм. Он подошёл ещё ближе, и теперь Сону чувствовал его дыхание на своих губах. — А моя забота… — он медленно поднял руку и провёл тыльной стороной пальцев по щеке Сону. Прикосновение было ледяным. — …моя забота заключается в том, чтобы сделать тебя тем, кем ты должен быть. Без сожалений. Без оглядки на прошлое. Это больно. Это страшно. Но разве что-то стоящее даётся легко? Его пальцы спустились к шее Сону, к тому месту, где пульсировала жила. Они не давили. Они просто лежали там, напоминая, кто здесь хозяин. — Я не запрещаю тебе видеться с ним, — мягко сказал Ники. — Это был бы слишком простой путь. Запретить, приказать, запереть. Я не тиран, Сону. Я… твой проводник. Но я прошу тебя о одном. — Его глаза стали пронзительными. — Спроси себя. Искренне. Где тебе лучше? Рядом с ним, который тянет тебя назад, в твои старые страхи и сомнения? Или рядом со мной, который ведёт тебя вперёд? Который принимает тебя всего? Даже твои слабости. Даже твоё предательство сегодняшнего вечера. Он назвал это предательством. И Сону, к своему ужасу, почувствовал, что согласен с этим. Он предал тихое, упорядоченное спокойствие этого дома ради сиюминутного, шумного веселья. Он предал доверие Ники. — Мне жаль, — снова выдохнул он, и на этот раз в его голосе была настоящая, неподдельная искренность. — Я не хотел… я не хотел делать тебе больно. На губах Ники дрогнула едва заметная тень улыбки. — Я знаю. Именно поэтому я не сержусь. Я… разочарован. Это слово ударило больнее, чем любая ярость. Сону потупил взгляд. — Но разочарование — это тоже часть процесса, — Ники отпустил его и отошёл к столику. Он взял полный бокал вина и протянул его Сону. — Очищения. Ты должен был увидеть это сам. Прочувствовать на себе разницу. И ты прочувствовал. Не так ли? Сону молча взял бокал. Его пальцы дрожали. — Теперь, — голос Ники снова стал деловым, ровным, — ты пойдёшь в душ. Смоешь с себя всё это. И вернёшься ко мне. Чистый. И мы забудем этот инцидент. Как плохой сон. Он не ждал ответа. Он повернулся и снова устроился в своём кресле, взяв в руки планшет, как будто ничего и не произошло. Диалог был окончен. Сону стоял с бокалом в руке, чувствуя себя абсолютно разбитым, опустошённым и… странно освобождённым. Ники не стал его наказывать. Он… понял его. Простил. Объяснил ему его же собственные поступки лучше, чем он мог бы сделать это сам. Он медленно понёс бокал в спальню, чтобы поставить его, идя в душ. Проходя мимо зеркала в ванной, он мельком взглянул на своё отражение — бледное, уставшее лицо, помятая дорогая рубашка, запачканная днём работы и вечером свободы. И внезапно он увидел себя глазами Ники. Увидел это «пятно», которое он принёс в идеальный мир. Неблагодарное, слабое, пахнущее чужим потом и чесноком создание. Он резко отвернулся от зеркала, чувствуя прилив стыда. Он зашёл в душ, включил воду погорячее и стал смывать с себя всё — запах ресторана, пыль с улицы, следы прикосновений Джейюна в дружеском объятии. Он тер кожу мочалкой до красноты, пока она не начала гореть, и мылся дважды, пытаясь вернуть тот самый, единственно правильный запах — запах бергамота и чистоты. Когда он вышел, закутанный в мягкий, тёплый халат, Ники всё так же сидел в кресле. Он поднял на него глаза. — Ложись спать, — сказал он мягко. — Ты устал. Сону послушно лёг в постель. Через несколько минут в спальню вошёл Ники. Он раздвинул одеяло и лёг рядом, не касаясь его. Он просто лежал на спине, глядя в потолок. — Он тебе понравился? Тот фильм? — тихо спросил он в темноте. Вопрос был настолько неожиданным и обыденным, что Сону на секунду опешил. — Что? А… да. Глупый, но забавный. — Я рад, — просто сказал Ники. И в этих двух словах не было ни капли сарказма. Было спокойное, абсолютное принятие. Принятие даже этой, самой незначительной части его жизни. Сону повернулся на бок, спиной к Ники, и закрыл глаза. В горле стоял ком. Он ждал наказания, гнева, ледяного отчуждения. А получил… прощение. И понимание. И это было страшнее любой ярости. Потому что это навсегда приковывало его к этому человеку цепями благодарности и чувства вины. Он чувствовал, как дыхание Ники за его спиной выравнивается. Он не обнял его. Он даже не прикоснулся к нему. Но его присутствие заполняло собой всю комнату, всю вселенную. Сону понимал, что Джейюн ошибался. Ники не был тираном. Он был… спасением. Жестоким, безжалостным, но единственно верным. И его любовь была не клеткой. Она была хирургической операцией, в ходе которой от него отрезали всё лишнее, всё слабое, всё, что мешало ему быть идеальным. И сегодняшний вечер был просто ещё одним этапом этой операции. Болезненным, но необходимым. Он заснул с мыслью, что больше никогда не захочет причинять боль этому человеку. И что его старый мир, с его фастфудом и глупыми комедиями, окончательно умер. И он не хотел его воскрешать.