Hellsing Bingo 2025

— Шеф, ше-е-еф, несмешно нихера. Тычок в ребра был почти дружеским, но Пипу от него блевать хотелось. Или от всей выжранной накануне текилы, тут черт разберет. Пил он глухо, упрямо и сосредоточенно, без удовольствия, соли и лайма, без радостных воплей после каждого шота. Если честно, текилу он жрал только потому, что это был первый попавшийся ему крепкий алкоголь. Был бы виски — заливался бы им. Или вовсе керосином, если б не нашлось бухла. Сказать по правде, Пипу просто не хватало легального повода поблевать и порыдать, а что если не бухло будет хорошим оправданием? Теперь он пожинал плоды — червивенькие и с гнильцой. Но все лучше вчерашнего. Койка, на которой он лежал, как был, в куртке, в половине обвеса и в сапогах, прогнулась. Щелкнула зажигалка, потянуло сигаретным дымом. Запах чужого курева всегда казался Пипу особенно мерзким, а Томми это знал. Потому и курил. И навязчиво притоптывал ногой, будто псих дерганый. — Шеф, двигать надо было вчера. Мы с парнями готовы, только тебя и ждем. — Я знаю, — буркнул Пип. — Нам заплатили за этот выезд в Анголу авансом. — Я в курсе. — И в качестве неустойки с нас три шкуры спустят. — Томми, завали ебальник, я все прекрасно знаю и без тебя. Пип нашел в себе силы перевернуться на спину. А Томми недобро так сощурился. Вообще Томми был на пятнадцать лет его старше. И это не просто так: в профессии так долго «жили» только откровенно бездушные сукины сыновья. Не то чтобы Томми был совсем конченым, вовсе нет. Он был не дурак посмеяться, со всеми выпить, погульбанить и рассказать анекдот-другой. Только вот ему горло человеку перерезать — раз плюнуть. И еще он отчего-то очень злился… да вот на это, да. На простое человеческое. — Шеф, ты бы выкинул ее, — он мотнул небритым подбородком в сторону тряпичной куклы, которую Пип прижимал к груди. — На ней говна не оберешься. Лихорадку какую схватишь или еще что. Надо было ответить что-нибудь резкое, но Пипа хватило только покачать головой. Томми протянул руку к игрушке, но Пип сжал ее еще крепче: да черта с два! Томми, наверное, был не единственным, кто последнюю неделю спал спокойно. В отряде были разные ребята. Да и сам Пип, что уж греха таить, редко маялся чем-то горьким и тяжким на душе. Он даже не видел хозяйку этой куклы. Или видел. Пип не знал. Она вообще в луже валялась, вся в крови и грязи. От одного ее вида Пипа так замутило, что желчь горлом пошла. Пришлось проглотить это. И еще нудный гундеж заказчика, который хотел зажать двадцать процентов за логистику: видите ли, не досчитались пары важных трупов. Девочка, которой принадлежала кукла, была сопутствующим ущербом. И все же… — Шеф, — понизил голос Томми. — Я все понимаю… — Ага, — попытался прервать его Пип. — Все нормально. — …но это просто неудачный вторник. Так бывает. И все. И больше — ни слова. А Пипу вдруг стало втройне мерзко, что вот через сутки им надо быть в Анголе, их ждет транспортник, а там опять стрелять и резать. А что потом? Какой-нибудь вылет в Манилу? В Лаос? Детей какого цвета и какой национальности ему предстоит резать? — Все нормально, — упрямо повторил Пип. Руку Томми, потянувшуюся к кукле, он упрямо отбил. Томми с угрозой хмыкнул. Встал. И бросил на постель там, где сидел, бутылку пива — ледяную и мокрую. — Я созвонюсь с заказчиком, — бросил он через плечо и ушел. Опохмелка как у конченого алкаша. Дожили. Пип с трудом сел на кровати. Прижал бутылку ко лбу, к пульсирующим от напряжения глазам. Закрыл их — а там снова. Лужа, грязь, кровь, кукла. Он вздрогнул. Когда он был совсем маленьким долбоебом, то отчего-то был совершенно уверен, что те, кто воюет — они всегда за добро, оружие ведь штука опасная. Сказал бы кто ему… хотя что уж. Дед говорил. Только он слушал его каким-то другим местом. Хорошо, если резать по работе приходится исключительно ебанатов и выродков: вот дед гонял нацистов по Нормандии и ни секунды ни в чем не сомневался. И кукол детских у него на душе точно не было. «Работа мечты», — с мрачной иронией подумал он, разглядывая игрушку. А потом крепко сжал ее и решительно зашагал на задний двор той лачуги, где они дневали до перелета в Анголу. Куклу он похоронил под деревом со всеми полагающимися ей почестями, даже платье соорудил из носового платка, чтобы соблюсти приличия. Через сутки он вылетел в Анголу. Еще через трое — потерял в перестрелке глаз. Тогда он еще не знал, что это будет не такой уж большой платой за то, чтобы до конца жизни и немного после нее резать исключительно мудаков — с исключительно спокойным сердцем.