Hellsing Bingo 2025

Девчонка пришла как и всегда — глухой ночью, между смертью луны и рассветом. Он почувствовал ее приближение — мелкий, дробный шаг, легкое, почти неслышное дыхание. Она хитра, думал он лениво: он узнавал этот шаг. Стелящийся между палыми листьями и узловатыми корнями, на полную ступню, осторожный и вкрадчивый. Будь под ее ногой земля или скала — он не услышал бы ее. Но вокруг была мертвая, застывшая глыба, о которую он сорвал когти и обломал зубы. Он грыз и грыз железо, которым его оградили, рвал это железо, которым пытались смирить его силу, на себе, рвал пальцы, что пытались затолкать ему в глотку и тянулся к горлу того, кто визжал от боли, проверяя его упорство. Это место выпивало его стойкость. Он скреб и скреб вниз, рыл, стирая лапы, рвался к свободе, чтобы находить не камень даже — его пыль, труп камня, непослушный его воле. Однажды он не удержал отчаянного, тоскливого воя — и в эту ночь он чувствовал, как мертвые давящие стены пропитывались страхом и нервным шепотом. Тогда она услышала его в первый раз. Она потому и пришла — к нему. Ее танцующий, играющий шаг обманывал железо. Она вертела железо в своих пальцах — и оно распадалось на куски, стоило ей легонько подуть на него. Так же легко она могла собрать его, если хотела. Она была тенью для тех, кого назначили его стражами — проскальзывала за их спинами, смеялась так тихо и задумчиво, что это можно было принять за шелест ночного ветра. Она была охотницей — и от ее рук, волос и кожи пахло сотнями загубленных жизней. Он удивленно дернул ушами, когда понял это: потому что от ее рук не пахло кровью и смертью других волков, как это часто бывало с людьми. Потому что к запаху крови мертвецов от рук примешивался едкий, любящий, почти страстный запах зверя. Она ввинчивалась меж железа, что его окружало — так болезненно, пугающе худа она была. Глаза ее в темноте были матовыми, темными, без бликов и искры: засмотришься на самого себя в них и утонешь. Он засмотрелся — и сам не заметил, как на холку легла узкая, но сильная и крепкая ладонь ее. Вторая — легла на грудь. И совсем скоро он почувствовал, что пальцы ее скользят по его зубам, по подрагивающему языку, по брюху: будто она была мать, поймавшая своего щенка, осматривающая его: нет ли ран, нет ли царапин, так ли ты покорен все еще той, что породила тебя слепым щенком, исторгнув вместе с надрывным воем. Не успел он подумать об этом: обе руки ее легли на его морду. Она потянулась к его лицу так, как делают это волчицы: сперва долго, с силой, бодала его макушкой под шею, метила себя его запахом и вытравливала свой след на его шерсти, урчала своим тоненьким высоким голоском на три лада, смеялась, а когда он, растерянный и ничего не понимающий, закрыл глаза — взялась вылизывать его нос. А потом — и сами глаза. И оскаленную пасть: я ничего не боюсь, говорили без слов ее руки. Хотя она могла бы и сказать: за сотни лет меж такими, как она, он выучил все их языки, на каких они молили ночь не убивать их… Нет, не так. Похожих на нее, но — не таких. Она была самой собой. Ни на кого не похожей: тень волчицы лежала у человечьей фигурки, хоть она и не могла обратиться одним прыжком. Она встала на четвереньки, выгнулась всем телом и с силой, которую не угадать в слабой человеческой челюсти, укусила его за шею. Волки, услышал он от кого-то много лет спустя, всегда были это ведьме милее людей. Она знала все их повадки — потому что росла среди них в заколдованном крае, так сильно похожем на его собственный. Взглядом он спросил ее: не зачал ли ее отец от огромной белой волчицы, что иногда снисходит до простых смертных. Об этом толковали его сородичи, пока людское железо не забрало их всех, одного за другим. Но она лишь рассмеялась в ответ. Тогда было бы слишком просто полюбить вас — вот что говорили ее руки, ее жадный язык и ее мертвенный, завораживающий взгляд. — Наконец-то я нашла здесь кого-то по себе, — прошептала она вслух, чтобы он узнал ее человеческий язык. А потом упорхнула из его клетки так же легко, как птицы вспархивают с земли. Она повадилась ходить к нему — на каждую четверть луны. По шагам, по дыханию и по «подаркам», что она носила ему, он сразу понял — этим людям она такая же чужая, как и он сам. — Я живу уже сотни лун, как и ты, потому что пляшу с волками под луной, — напевно произносила она, — а потом я засыпаю под темным дубом с золотыми желудями, просыпаюсь: и всей моей волчьей семьи нет, нет и людей, которые убили их, не осталось даже праха. Люди скармливают своих мертвецов земле и огню. А волчья душа — под луной покоится. Мне было бы любо сделать так. И я привыкла приручать твоего брата — всякий раз нового. Я помню его волчонком, слепым и немощным, он помещается на двух моих ладонях, а потом я просыпаюсь — и он уже глубокий старик, с седой гривой на хребте. Ластится под мою ладонь, потому что помнит мое тепло. Умирает на моих руках, их уже не хватает, чтобы обхватить его могучую шею. А потом я принимаю его внуков и правнуков у его дочерей, когда те томятся приплодом слишком долгой ночью. Прихожу и ухожу — невесомым призраком. Ты, сказал он ей однажды, сам ластясь под ее узкую длинную ладонь, волчица черная — как та белая, которая ходила в моем краю к людям. Водила их кругами, путала их следы, лаяла смехом над их ужасом или одаривала своей короткой яростной случкой, которую те не могли забыть, а потом, девять лун спустя, приносила к ним на порог уродливого щенка — о двух ногах, но покрытого шерстью. Она скалила зубы в ответ на такое описание — как же, эти смешные душегубы и не такое могут придумать, тебе ли не знать. Они все ловят вольный ветер, что в нашей груди, вытаскивают из нее по кускам и все надеются… нет, не понять — приручить нас. Он поднял голову тогда. пристально, болезненно посмотрел на нее. У тебя в руках распадается железо, говорил он, твоего шага эти глупцы не услышат. Ты воровала у них ночь за ночью, луна за луной — сотни и тысячи лун подряд, пока не попалась в железные сети, из которых не выскользнуть нашему брату. Не смогла вернуться к своему темному дубу с золотыми желудями, чтобы уснуть и проснуться, когда не останется ни меня, ни тех, кто изловил тебя. Что же тебя удерживает? Она ласкает его с грустью. Покачивает головой и смотрит в пустоту. Разве ты не понимаешь — вот о чем спрашивает ее печаль. — Ты ведь не так уж юн для вашего брата, — вздыхает она. И выскальзывает в ночь, чтобы оставить его с загадкой… и надеждой. Ему снится то мрачное темное дерево, что породило когда-то всех подобных ему, что прикормило своей мрачной силой и эту девчонку. Закланная у его корней добыча, один лишь сон у его подножия, там, где глубоко-глубоко покоится древняя голова с открытыми, повернутыми к луне глазами — и ты обречен. Волк раз в луну теряет всю свою шерсть и становится жалким, голым, беспомощным. Любой собрат нападет на него, растерзает в клочья, изувечит, если он не ответит изворотливостью, что в крови у людей, не у волков. Человек же обречен перескакивать луну за луной, оставаясь одиноким — без своей стаи. Нет волка, который не тяготился бы этим проклятьем. И она, такая же проклятая, безошибочно раскусила его немощь — притворяйся бесконечно сильным и опасным. Если я разгадала тебя, они разгадают тоже, рано или поздно. Вынут из тебя правду железом и пыткой, так не лучше ли отдать им свою постыдную, уродливую тайну о тягостном бессмертии? — Только ради тебя самого, конечно, — вздохнула девчонка. А потом на ее лице вновь всплыл блестящий, так хорошо ему понятный оскал: ликование волчицы, заприметившей жертву, слишком слабую, чтобы сбежать. — Я осталась с ними лишь потому, что они пообещали мне самое ценное, — шепнула она в его ухо. Подумай об этом. Они тоже могут подарить ее тебе. Ты ведь тоже пробовал, брат мой волк? Раскидывал руки навстречу смерти, когда уродство проклятия обнажало тебя, делало тебя бесполезным и слабым? — И каждый раз ты просыпался в корнях того же дерева, — серьезно шептала она ему. — И каждый раз — ты начинал эту луну щенком, который ничего не понимает. Эти люди смирили твою силу. Они смогли перехитрить меня. Они заперли нас в железе и мертвом камне, чтобы помочь нам. — Я люблю его, — говорит она серьезно. — Ведь он обещал мне смерть. А тебе, такому родному, такому мне знакомому — я просто жажду помочь. Не слушай его речи — они хвастливы и путаны, я сама слышу его через слово. Слушай то, что бьется в его сердце: о, это великий человек, ты полюбишь его. Он хочет убить нас всех. — Разве может быть что-то прекраснее? — она лает-хохочет. А в его сердце трепетно, невесомо горит огонек надежды. Стань послушным. Стань его тенью. Стань его силой — тебе ведь она не нужна, так отдай ему, раз он так ее домогается. Стань верным — это не продлится долго, не для тебя и меня, проживших тысячи и тысячи бесплодных лун. Стань для него всем — и он отплатит тебе своей верностью. — Доверься мне, — шепчет она в его густую шерсть на загривке. И однажды ее слова достигают все-таки цели. Однажды его выведут из клетки, чтобы показать человеку, который должен будет стать всем для него. И ради нее он готов ему верить. Ведь в самом деле — до его смерти, обещает этот смешной маленький человек, не пройдет так уж много времени. — Не по вашим, друг мой, меркам, — заливисто хохочет смешной человек. Он слушает молча. За спиной того, кто станет отныне его хозяином, будто он не волк, но пес, мрачно, торжественно темны глаза его черной волчицы.