ATONEMENT

***

Воздух был прохладен и густ, словно пропитан влажной пылью с оборвавшейся паутины. Пасмурный осенний день подходил к концу, и Ким Сону, устроившись на своей любимой скамейке в глубине школьного сада, чувствовал себя единственной душой в застывшем мире. Пожелтевшие листья, словно отлитые из старой позолоты, неподвижно лежали на земле.

В этом осеннем увядании была своя меланхоличная прелесть, и Сону нашел ей идеальную компанию — томик стихов в потрёпанном переплёте. Его тихая скамейка в глубине школьного сада была островком покоя. Он уткнулся носом в страницы, но не в поисках смыслов, а чтобы укрыться в знакомом, успокаивающем аромате, что вился вокруг него самого — нежный, сладковатый запах молочного улуна с лёгкими, как акварельный мазок, нотками спелого персика. Это был запах-утешение, запах-одеяло, в которое он заворачивался, когда мир становился слишком громким. Тишину, звенящую и хрупкую, словно тонкий лёд, разорвали наступающие звуки. Сначала — нахальный, громкий бит, вырвавшийся из портативной колонки. Потом — смех, уверенный и немного дерзкий. Из-за угла, рассекая сырой воздух, появилась группа альф. И в центре этого маленького урагана был он. Рики. Нишимура Рики. Его чёрные волосы, несмотря на осеннюю прохладу, были растрёпаны с вызывающим совершенством. Серебряный шарик в брови поблескивал холодным огоньком. На нём были широкие спортивные штаны и черная майка, облегающая торс и подчеркивающая рельеф неброских, но явственных мускулов и сильную спину. Поверх — расстегнутая толстовка, небрежно болтавшаяся на плечах. Он поставил колонку на асфальт и, бросив вызов скуке, начал танцевать. Его движения были резкими, отточенными, полными необузданной энергии и странной, почти хищной грации. Он был воплощением свободы и силы, и Сону не смог отвести глаз. Он видел, как в движениях Рики была не только бравада, но и одержимость. Полная самоотдача, с которой он проживал каждый такт, завораживала. И вдруг, словно наткнувшись на невидимую преграду, Рики резко остановился. Его взгляд, тёмный и цепкий, метнулся в сторону скамейки и намертво сцепился с широко раскрытыми глазами корейца. Омега почувствовал, как по его щекам разливается горячая волна румянца. Он торопливо опустил взгляд на книгу, но было поздно — его поймали. Уголки губ Рики поползли вверх в хищной, самоуверенной улыбке. Он сделал несколько шагов вперёд, заставив своих притихших друзей почувствовать себя всего лишь фоном. «Эй, красавчик, — голос его прозвучал низко и немного насмешливо, разрезая расстояние между ними. — Мы тебе мешаем?» Сону инстинктивно сжал пальцами переплёт книги, чувствуя, как бумага вжимается в его кожу. Он неуверенно покачал головой, не поднимая глаз. «Нет...Всё в порядке». Но Рики уже подошёл ближе. Его собственный запах — густой, терпкий, как горький шоколад высшей пробы, с отблеском свежего кедрового леса — накрыл нежный аромат Сону, смешавшись с ним в странный, головокружительный коктейль. Он скользнул взглядом по корешку книги. «Стихи? Скучновато». Фраза прозвучала как приговор. И что-то в Сону дрогнуло. Обида за его тихий, любимый мир заставила его поднять взгляд. «Это кому как», — тихо, но с неожиданной сталью ответил он. Искра интереса вспыхнула в темных глазах альфы. Он оценивающе оглядел омегу, и его взгляд стал чуть более пристальным, изучающим. «А где же твой альфа?»— Рики кивнул в сторону главного здания, намекая на его знакомого — Пак Чонсона, с которым Кима часто видели вместе. Сону фыркнул, и это прозвучало так естественно и беззаботно, что было похоже на звон разбитого стекла. «Он не мой альфа»,— поправил он, медленно закатив глаза. Этот жест придал его миловидному лицу озорное, дерзкое выражение. «Интересно», — Нишимура протянул слово, делая ещё один шаг, сокращая дистанцию до неприличной. Теперь он полностью доминировал в личном пространстве омеги, его запах был почти осязаем. «Не боишься нас?» Вопрос повис в воздухе, тяжелый и провокационный. Но Сону уже раскачался. Это вторжение в его уединение разожгло в нём тлеющие угольки протеста. «Почему должен?» — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучали нотки вызывающего высокомерия. Он даже слегка откинул голову, бросая вызов. Эта крошечная, но такая жгучая искра неповиновения, казалось, была именно тем, чего жаждал альфа. Он рассмеялся — негромко, хрипло, и этот смех был похож на далёкий раскат грома. «Хах!Мне нравится твоя наглость», — прошептал он, и в его взгляде появился азарт. Он склонился ещё чуть ближе, так что Сону увидел своё отражение в его тёмных зрачках. «Может, тогда научишь меня чему-нибудь интересному? Например... как заставить эти скучные строчки ожить?» Это была не просьба. Это был вызов. Битва, где стихи и танцы, тишина и гром, молочный улун и горький шоколад сошлись в первом, решающем поединке. Сону замер на секунду, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Затем он медленно, с вызовом, перевёл взгляд на сборник, а потом снова на Рики. «Боюсь,это искусство для избранных, — сказал он, и его губы тронула едва заметная, загадочная улыбка. — Сомневаюсь, что у тебя хватит терпения.» «А ты попробуй, — парировал японец, его взгляд скользнул по длинным ресницам омеги и остановился на его губах. — Может, я тебя удивлю.» Это было началом чего-то нового; их одинокие миры начали необратимо смещаться. Сону ловил себя на том, что в школьном коридоре его взгляд сам ищет черные волосы и серебряный шарик на брови. А Рики, к изумлению своей стаи, стал всё чаще отлынивать от тренировок, находя необъяснимое удовольствие в том, чтобы сидеть на холодной скамейке в саду. Их разговоры были полем битвы: колкости и цинизм альфы сталкивались с романтичными идеалами и тонкой иронией омеги. Они были двумя противоположными полюсами, но между ними возникало то самое необъяснимое напряжение — магнитное, опасное и пьянящее, как смесь их ароматов, теряющаяся в осеннем воздухе.