ATONEMENT

Чёртов омега. И этот запах. Этот проклятый, божественный запах, что въелся в обонятельные рецепторы и теперь пожирал его изнутри. Тренировка — ложь. Гнусная, трусливая ложь, которую он выпалил, лишь бы сорваться с места. Как ещё он мог уйти? Объяснить, что его, Рики, того, кого все боялись, впервые за всю жизнь охватила настоящая, животная паника? Он шёл быстрее, пытаясь убежать от самого себя. От того первобытного зверя, что проснулся в нём в саду и рвался на свободу. Да, с его-то внешностью и статусом он мог менять омег как перчатки. Но они были… пустыми. Безликими. Ни один из них не заставлял его кровь петь и вскипать одновременно. А сейчас его бросало то в жар, то в холодную тошноту от осознания собственных возможных действий. Неужели Сону, сам того не ведая, своим чистым, манящим ароматом спровоцировал приближающийся гон? Вызвал из глубины того монстра, которого Рики годами держал на цепи? Лестница в доме показалась ему полосой препятствий. Он уже почти добрался до своей двери, когда на площадке между этажами возникла знакомая тень. — Эй, Рик, — мягкий голос сестры прозвучал как выстрел в давящей тишине. Конон, прислонившись к косяку своей двери, смотрела на него с безошибочно читаемой тревогой. — Всё в порядке? — Не лезь! — вырвалось у него с такой рычащей ноткой, что он и сам вздрогнул. Агрессия, не находившая выхода, клокотала внутри, грозя прорваться на того, кого он меньше всего хотел бы обидеть. Но Конон не отступила. Она сделала шаг вперёд, её внимательный взгляд скользнул по его сжатым кулакам, по напряжённой линии плеч. — Рики, — произнесла она уже твёрже, без снисхождения. — Что случилось? Он с силой распахнул дверь в комнату, вваливаясь внутрь. Ему нужно было пространство. Свои стены. Что-то, во что можно было бы ударить. — Не знаю я! — крикнул он, срываясь и чувствуя, как она следует за ним. — Феромоны этого омеги… они сводят меня с ума! Одурманили, господи! — Омеги? — в голосе сестры прозвучало неподдельное изумление. Она последовала за ним в комнату, остановившись на пороге. — Твой цикл… он что, сбился? — Видимо, да! — Рики резким движением скинул с себя куртку и швырнул её в угол, затем избавился от рюкзака. Его взгляд упал на тяжёлую боксёрскую грушу, молча висевшую в углу. Он подошёл к ней, прижав лоб к прохладной, шершавой поверхности. Это был его якорь. Его способ не сойти с ума. — Тебе стоит принять душ и таб… — начала Конон, но он грубо перебил. — Я знаю! Гон. Его личные круги ада, наступающие с безжалостной регулярностью. Пока другие альфы ждали этого времени как пика своей мощи и уверенности,Рики видел в нём лишь тюрьму без решёток. Тюрьму, где тюремщиком был его собственный организм, требующий того, чего его разум боялся пуще смерти — полного подчинения, слияния, абсолютного обладания. Это был не порыв страсти, а всепоглощающий пожар, выжигающий дотла всё, включая его железную волю. Конон. Единственный человек, перед которым он был беззащитным ребёнком. Она знала о таблетках. Знала, почему он их принимает. Она не осуждала его «слабость» и не сыпала дешёвыми советами. Она просто была рядом. Её молчаливое понимание было единственным щитом между ним и пропастью. С дрожащими от напряжения пальцами он щёлкнул крышкой неприметного пластикового контейнера. Внутри лежали те самые белые таблетки — специализированные блокаторы. Его химический щит. Оружие, которое он направлял против самого себя. Он достал одну, положил на язык и сглотнул, не запивая. Горький привкус, растекающийся по горлу, был вкусом контроля. Ценой, которую он платил за право казаться «нормальным». Эффект наступал не сразу. Медленно, будто нехотя, по телу начинала растекаться волна искусственного, безжизненного спокойствия. Таблетки не гасили гон — они его калечили. Превращали дикий, всесокрушающий ураган в глухой, давящий гул где-то в подкорке. Они притупляли остроту, снимали невыносимое напряжение, но оставляли после себя тяжёлую пустоту и гнетущее чувство, будто он предал самое ядро своей сущности. Но на этот раз даже это жертвоприношение не сработало. Утреннее солнце вскрыло его с новой силой — мигрень, будто раскалённый гвоздь в виске, и ломота в мышцах, словно после жёстокого боя. В таком состоянии не могло быть и речи о выходе куда-либо. Он заточил себя в четырёх стенах, чтобы наедине встретить всю палитру обрушившихся на него чувств. Ирония ситуации была горькой. Все вокруг — и Чонсон, и Чонвон — видели в нём угрозу, дикого, неконтролируемого зверя. Они и представить не могли, что этот «зверь» носит в кармане таблетки, чтобы не навредить их хрупкому другу, чей образ теперь преследовал его даже сквозь химический туман, оставляя на душе горько-сладкий, неизгладимый след.