В ком из нас мало света

Он весь болен. Он как котенок с улицы, забитый, трясется, жмется, не знает, как подойти, а хочет, смотрит, смотрит, смотрит. Хочет тепла. Плачет. Знаю, что плачет. Много плачет. Особенно по ночам. И молитвы свои шепчет, иконки поставил в зале. Молится и плачет. Грех. Грех. Грех. Грех. Всё грех. Везде грех. Везде дикость. Страшно ему.

***

— Сегодня дома не ночую. Завтра буду. Тимофей удивился, весь подобрался, задумался, засмотрелся и, кажется, даже покраснел. — А... ты на свидание? Да? Ухмыляюсь весело. Не сдержаться. Чистая невинная душа... "свидание". — Да, вроде того. На свидание. — А расскажешь потом? — Что рассказать? Тимофей раскраснелся. Какой же он ещё мелкий. Ничего ведь и не видел, кроме дома, погреба и сарая. И мир не видел. И себя самого до сих пор не видит. И мысли все как по книжке. Что у него своего в голове? Он как робот. Прошивка одна. — Про девушку... ну, про неё. Не про само свидание! То есть... может, я дурак, — расстроено добавил Тимофей, когда я начал смеяться. — Да нечего рассказывать, Тимох. Это так. Несерьёзно. — Как несерьёзно?? — удивился он, — А я думал, что ты только серьёзно. Ты же хороший. Усмехнулся я. Всё мне весело от него. — Разочарован во мне? — Нет. Просто... грех же. Плохо. И часто ты так? Он же правда это грехом считает. Точно расстроился и разочаровался. А сказать не может, потому что и расстройство его — грех. Круговорот греха. Как он живёт с этим? Как? Страшно подумать. — Свобода она такая. Ничего плохого в том, чтобы провести с кем-то время... хм, но это не для всех, — на всякий случай добавил я, чтобы не смущать тут одного набожного и с пути не сгонять в "грехи", — Если для тебя такое плохо, то не стоит. Тимофей руку на сердце положил и чуть выше повёл, до крестика под одеждой, коснулся его пальцами и сказал: — У меня только серьёзно будет. Когда-нибудь. Бывают же такие люди. До чего наивные. Или чистые. Или истерзанные в клочья. После круга незаслуженного ада. — Ладно, до завтра. Не скучай тут. Как выдохнул, из дома выйдя. В клуб скорей рванул. К "девушке на свидание". Задумался. А если он узнает, как отреагирует? Со своей-то верой ещё. Ужаснется, наверное. Сбежит. Или нет? Задумается, что люди разные бывают? И все под одним небом, на одной земле. Кто добро делает, а кто зло. А крест у каждого свой. У кого на шее, у кого за спиной. Что-то нету настроя сегодня. Точнее, был изначально. Но испортилось всё. Будто окунули в лужу тёмную, и тьма эта въелась в душу. Н-да, возраст что-ли. И домой идти не хочу. Сказал же, что завтра буду. Пусть там спокойно подышит без меня, посмотрит до утра фильмы, музыку послушает. Что там ещё нужно подростку? А он подросток. У него не было никогда того, что было у нормального среднестатистического подростка. Я вот часто дома один сидел. В игры играл, друзей звал. Должно быть такое. Однако думаю, Тимофей сейчас далеко не фильмы смотрит. Сидит теперь молится о чем-нибудь. Или плачет. Надеюсь, он дома, а не пошёл куда-нибудь. А куда мог пойти? Думаю, как папашка какой-то. Или, скорее , мамашка. Так и тянет позвонить, написать. Потому что он беспомощный. Потерянный. Не знает, что делать. Тяжело это. Выпил раз. Два. Напился и пошёл с одним понравившимся парнем по интересам беседовать. Плавно до отеля рядом добрались. Парень смышлёный. Вымылся первым, потом я пошёл. Он уже готовый, в клуб-то и пришёл за таким. Славный, умелый. Люблю таких. Люблю, когда готовы, люблю не церемониться долго, особенно на пьяную голову, вставить в мокрую от смазки дырку и трахать, отпуская суть человеческую. Человеческую. Вот какими нас всех создал Он, кем бы Он там ни был. Вот такими. Природа и разум. Сексуальное желание естественное. Порывы друг к другу естественные. Бессознательные. Сознательны только последствия. И никакого греха. Грех — это считать себя святым, творя жестокость. А я не святой. Я просто человек, каким и создан. Все люди. Все со своими желаниями. И рядом со мной сейчас человек, губы целую человеческие, стоны слушаю человеческие, тело имею человеческое. Вот он со мной сейчас живой! Хоть на одну ночь. А всё жизнь. А Тимофей кто? Человек? Кто он? Что у него осталось? Что в нём заперто? Что из него выбили наглухо? Какие мысли его, а какие от фанатиков родителей? Кто он? Робот. Всё одно заладивший робот. Грех. Грех. Грех. Грех. Грех. Грех.

***

Сергей о брате интересовался. Правда сам не часто заезжал. За месяц раз пять был. Больше спрашивал у меня. — Ну что? Как с ним живётся? Как он сам? — Нормально. Тихий он, не отсвечивает, слушается. Ты лучше сам с ним поговори, Серёг, выдели день, а не пол часа. Брат же ему нужен, не деньги. Семья. — Да я знаю я сам. Не могу. Сложно это всё. О чём с ним поговорить? Темнота одна. — Вот из темноты и надо вывести. Он на вере ещё зациклен. Всё у него грех. — Знаю. У нас жил первое время, так постоянно что-то про грехи эти лепетал. Вот и Аня от этого устала. И детям такое не надо слушать. А-то начал бы им про Бога и ад говорить. — Да, не надо им слушать. Но ему ведь тоже это говорили. Вбивали. Не бойся с ним общаться. Ты должен его понимать. И он тебя поймёт. Во всяком случае обвинять его Тимофей ни в чем не будет. Просто не сможет. Грех ведь. Всё грех у него. Грустил он по брату или нет. Тоже не понятно. — Сергей чувствует себя виноватым, поэтому там мало времени тебе уделяет. — Виноватым? — Да. Он жалеет, что ушёл и оставил тебя. — Но он не ушёл... отец его прогнал сам. Сказал, чтобы не появлялся больше. Он и не появился. Но если бы... если бы он извинился перед отцом, если бы принял все условия. Но не мог. Тогда бы он застрял, как и я. Плохо. — Ты чувствуешь на него обиду? — Нет. — Скажи правду. Чувствовал? Тимофей тихо выдохнул. Врать тоже грех. — Ну... было. Да и сейчас бывает. Но это грех! Нельзя злиться. Нельзя держать обиду! Потому не обижен я на него. — Но на родителей ты обижен. — Я не обижен! Они сами виноваты. Виноваты перед Богом! Бог бы не позволил делать со мной такие вещи. Значит, им позволил сатана. Они заслужили своё. И не нужна моя обида. Я их просто ненавижу... хотя маму жаль мне. Она так не била. Не так, как отец. Он совсем издевался. Врач говорит, что я должен злиться, чтобы отпустить. Я не могу злиться. — Потому что это грех. — Да. — Но злость это не грех. Это основа человека. Нужно позволить себе эмоции. Нельзя их копить. — Отец злился. И что хорошего из этого вышло? Зло от дьявола. — Разное оно зло. Высказать эмоции это не зло. Вот выскажешь, и ушло из тебя плохое, осталось только хорошее. Вот добро. Так и должно быть. — А ты точно неверующий? — спросил он задумчиво, — Ты говоришь умные вещи. Очень смешно. Иногда как ляпнет что-нибудь такое. — Не обязательно быть верующим, чтобы говорить умные вещи, Тимошка. — Мм, так оно, значит... сложно мне пока. Сложно ему. Могу только представить насколько. Темнота-темнота. Насколько там темно? В этой голове и душе. Его буквально держали, как в клетке. А иногда и в клетке. Сарай. Погреб. Наказания. С ума сойти можно. В голове точно всё перемешается от такого. А впереди целая жизнь. Жить надо. Жить с разумом, а не в грехе постоянном. Загонит себя с этими грехами. Вот что интересно. Как он в целом с головой? Сложно понять, если не спрашивать. Надо узнавать.

***

— Слушай, а ты в школе как учился? Экзамены сдавал ведь? На сколько сдал? Тимофей взглядом странным по мне мазнул. И не успел я понять, что в нём было. Но что-то новое точно. — Экзамены сдал хорошо, на высокие балы. И учился хорошо. Хотел поступать, подавал в вузы, мне с этим учительница помогала. И приняли меня. Поступил. Отец не пустил на учёбу, конечно... грустно от этого до сих пор. — А куда поступил? — В педагогический вуз прошёл. И на ветеринарный факультет в другом вузе. Ещё в аграрный подавал. И там приняли тоже. Какая уже разница? — Какая разница! Да ты ж умный, оказывается, а! Глаза тёмные обожгли в миг. И ухмылка. Едкая такая. Настоящая. Говорящая: "Да, я не тупой. А ты думал?" — Возможно, был "умный". Выбили всё давно. Дурь. Ненужную. Наверное, поэтому я такой теперь. — А не хочешь поступить куда-нибудь попробовать? Почему бы и нет? — Не знаю. Зачем оно нужно? — Ты ведь хотел. — В прошлой жизни, Андрей. Будто в прошлой жизни. — Что ж, теперь новая жизнь! Думай давай. Надо пробовать, если хочешь.

***

Думал-думал. Начал узнавать об учёбе, но всё по моей наводке. Вижу, что сам он решения принимать не умеет, не научили, специально таким сделали, как руки-ноги отрубили. Только крылья. Смотрю на него и вижу обрубки этих крыльев, даже не обрубки, а ямы. К обрубкам-то приделать что-то можно. А ямы лишь зарыть. И крест поставить. Уже декабрь идёт. Второй месяц Тимофей у меня живёт. Я привык. Надеюсь, он тоже. Может, когда-нибудь нормально подружиться получится, и из головы его вся муть уйдёт. Ясность появится. Пусть и не собственными решениями пока. Хотя нет. Начал ведь он и сам проявляться. Стоило вот только подметить, что он ничего не может самостоятельно. Притащил мне с улицы кота бездомного. И смотрят оба жалостливо. Одно лицо. — Это что такое? — Он там замёрзнет. Привязался ко мне на улице. Я не мог его оставить. Я понимаю, что твой дом, что нельзя так к тебе тащить. Но не мог никак. Животное ведь. Как он там? Сдохнет на морозе от голода. Не мог мимо пройти. Прости. — Да перестань ты извиняться, — меня эти извинения больше раздражали, чем какой-то кот несчастный, — Ну ладно, пусть живёт пока. Только ты притащил, ты за ним ухаживаешь. К ветеринару обязательно отнеси и всё такое, лоток, корм. Понятно? — Понял! Спасибо, Андрей! Ну истинно, как дитё. С кем я вообще живу? Кто он мне? И конечно, на одном коте дело не кончилось. Двух котят притащил страшных, пищащих. Ну что с ними сделать? Не выкинуть же! — На улице увидел... А там холодно, мороз. Умрут же. Ну не мог мимо пройти! Не мог никак. Нельзя. Конечно, не мог. Он же каждому нуждающемуся подает. Как Мать Тереза. Вот же святой. Столько боли, а на добро силы есть. — Пусть остаются уж. Но зоопарка мне тут не надо, Тимофей. Если ещё кого притащишь, ищи им дом, приют, что хочешь. Сам. Закивал болванчиком. — Да-да. Я понимаю! Вот эти подрастут, привыкнут, я их отдам! — Кому это? — Племенникам своим. Им надо. Пусть учатся добру к меньшим братьям нашим. — Аня тебя придушит, не боишься? — Нет. Не придушит. Ей тоже надо. Она нервная немного. А так успокоится. Животные добрее делают. Какой он простой. Или я на него так просто смотрю. А он хитрющий жук... может быть. Котят отдал в итоге. Ребятишки были довольны, и Аня не возражала, только Сергей поворчал. Вот ему точно надо. Раз с братом нормально как с семьёй общаться не может, пусть так добро его пожинает. А мне ещё одного кота с улицы притащил. И сразу дома стало легче как-то. Уже не один на один. А почему я так напряжен был из-за этого "один на один"? Потому что смотрю на него. И вижу парня взрослого. Не слепой. Вижу. Суть человеческая, суть... Уж тут грешок за мной есть. В клуб надо бы. Остыть. Суть человеческую разгулять. Уравновеситься.

***

Не знаю, что там с его святостью и грехами. Но нос у него любопытный точно. От скуки (или кто ж его знает) перерыл весь рабочей стол на ноутбуке. А интересные вещи я никогда под семью печатями не держал, пароли не ставил. Не думал, что кто-то полезет. Я никому свой ноутбук и не давал. Особенно старенький. Вот и забыл, что там у меня есть такое. Нет, полез же. Нашёл, что не надо. И пристал потом. Глаза бегают стыдливо. — А что у тебя там... на ноутбуке. Чьё там? Видео такие... — Какие ещё видео? — Ну, Господи прости... порнография с мужчинами, Андрей. Что это?! Это твоё?! Весь напуганный. Будто у меня там не порнуха, а компромат на продажу органов, как минимум. — Мой же ноутбук. Значит, моё. — Как?!! Ты не шутишь?? Так ты что же... мужчин любишь?! И сколько ужаса в этих словах. Сколько неверия. — Да. Так и есть. Неприятно? Тимофей неопределенно мотнул головой. Скривился. — Не знаю. Это плохо. Содом... ох, ужас какой, Андрей... грешно же! — Опять грех. Ну скажи ты правду уже. Тебе неприятно от этого? Мерзко? — Мерзко, — согласился Тимофей, глаза не опуская. Тень мрачная на лице пролегла, — Как можно? Мужчине с мужчиной! Это плохо. Нельзя так. — Можно. Бог твой всё создал. Знаешь же. Он создал. По его воле всё. — Знаю... но это. Я думал, что тебе нравятся женщины. — Не стоит много надумывать, чтобы потом не разочаровываться. — Да я не разочаровываюсь... Я просто удивлён, что ты так... И Сергей знает? — Не знает. Не стоит ему говорить, ладно? — Ладно. Не скажу. Не скажу. Грех то... Всё ему грех. Всё грех. Думал, убежит теперь куда-нибудь. Хотя бежать некуда. Тогда молчать будет. А он на следующий день за ужином спросил меня в лоб. — А какие мужчины тебе нравятся? Вот так удивил. Я думал, он и слушать о грехе не может. И чего он хочет тогда? Отвечаю в общих чертах. — Младше меня. Постарше тебя, — постарше. Тут я скорее имел в виду психологическое состояние. Тимофей по своему состоянию точно ребёнок, инфантильный, забитый, всё ему покажи, как жить. По-другому не умеет. Только молится, молится, ответов выпрашивает. Но не думал я, что ему нужны ответы по поводу моих вкусов. Зачем ему? — А ещё какие нравятся? — Многим нравится красивая обёртка, если она на раз. И мне нравятся симпатичные, но не глупые. Сказал бы даже, обычные люди, которые знают, чего хотят. — Мм... я не подхожу, да? — Что? Постой... Ты почему сказал это? Думаешь, я буду к тебе приставать?? Нет! Не буду. Даже не переживай из-за этого! Не буду, и не посмотрю на тебя в таком свете! Не бойся меня, ладно? Не надо. — Ладно. Я правда переживал... это же грех какой. Пусть ты... понимаю, живи как хочешь. Многие сейчас живут, как хотят, не думают о Суде. Но на мне крест. Я верующий в Бога! Мне нельзя. Нельзя. Понимаешь? Я кивал. Кивал, ничего не понимая. Что он лопочет? При чём тут он? Почему он везде себя примеряет, лишь бы про грех сказать и от греха этого оградиться? И как из него эту муть выскоблить? Чем там его врачи занимаются, о чем с ним говорят? Хотя, работа их видна. Если бы не психотерапевт, сейчас бы Тимофей шипел на меня, а не мямлил: "Живи как хочешь. Но на мне крест... мне нельзя." Очень это всё мутно. Аж голова болит. Быстро поел и ушёл к себе в комнату. Не могу с ним сидеть. Тяжело от взгляда. Так и жжёт "Грех, грех, блуд, плохо, гореть будешь." Гореть. И так горю с ним. И что он имел в виду? Он думал, что я на него накинусь теперь? Ну и тьма.