В ком из нас мало света

Есть у меня один хороший друг. Мы знакомы с ним давно, учились вместе в университете, на одном курсе, в одной группе, жили в одной комнате в общаге. Мой лучший друг, Серёга. Сейчас Сергей Михайлович. Такой важный в рабочей обстановке и с малознакомыми людьми. Да и я тоже. В двадцать пять полностью окончили учёбу, бакалавр и магистратуру, начали работать. Сергей женился, а там сразу добавляется больше забот, нужно думать о семейной жизни, о будущем, о детях, это встаёт на первое место. Сергей со своей женой, Аней, купили квартиру, двушку, когда это было ещё вполне возможно для молодых людей, ожидающих первого ребёнка. Я никогда не торопился в эту семейную жизнь. Не торопился к большими целям, достаточно работы с хорошей зарплатой, времени на себя, на всё, что нужно молодому мужчине. Квартиру мне подарили родители. Как многие родители, которые откупаются дорогими подарками. Это их знак внимания и любви. Словами они никогда не скажут. Ребёнком я у них был один. И как многие родители, они ждут от меня отдачи. Женщину, которую назову женой и матерью их внуков. Пожалуй, это давление является одной из причин, почему в семью меня не тянет. Но главное, конечно, не это. Семья мне нужна была раньше. В детстве. Я часто завидовал одноклассникам и друзьям, у которых были братья и сестры, внимание родителей, их любовь, выражающаяся словами, эмоциями, а не одним лишь материальным благополучием. Уехать учиться в другой город и жить там в общаге — мой подростковый бунт. Но это помогло мне понять, что я не мои родители. Я им не должен. Я могу жить самостоятельно, не мечтая об их любви и внимании, не скуля душой от холодности близких людей. И не становясь таким же холодным, безразличным. Боялся заводить серьёзные отношения, боялся, что нанесу травмы своей собственной. Понял, что для отношений просто рано. Боль от холодности родителей оставалась. И капля зависти к теплым семейным отношениям тоже. После второго курса Сергей пригласил меня к себе в деревню на пару недель. Он знал, что мне будет скучновато сидеть в городе, а ехать к себе домой и вовсе тошно. Помню, в детстве меня сплавляли к бабушка, чтобы не мешался. Там играл с двоюродными сестрами со стороны матушки. Их так же бросали на бабушку, хотя я, возможно, слишком груб. В деревне было хорошо. Мы помогали бабушке в саду и на огороде, играли в балаган с соседскими детьми. Хорошо, что там были мальчики, и мне не приходилось днями на пролёт играть в одни лишь куклы. Тогда мне было лет восемь. А потом бабушка умерла. И оставалось тухнуть в городе. Когда родители планировали отдохнуть где-нибудь вдвоём, ну конечно же, без меня. Они отправляли меня к тёте с дядей со стороны отца, у них было два сына. Мои старшие двоюродные братья. Громкие и шебутные, постоянно дрались друг с другом, до криков и истерик. Ну и мне естественно попадало немало. Бесценный опыт для закала характера ребенка. Мне было четырнадцать. Потом больше не ездил. Тётя была против. Сложно принимать дома ещё одного пубертатного подростка, когда свои двое разносят всё кругом драками и ссорами. Предложение Сергея погостить у него мне понравилось. Он предупредил, что родители его очень набожные люди. И что сам он при них будет веру блюсти. Раньше от веры я на нём только крестик видел, больше ничего. Никаких разговоров. Сергей был просто спокойный, не злился никогда, сдерживался во многом, учился хорошо. Ничего лишнего. Даже не пил. Никакого "во все тяжкие". На первом курсе его даже странным считали. Но вышло разговорить. А для меня он стал другом. Фальши в нем не видел никогда. Родители Сергея. Отец Михаил Елизарович, и мать Александра Владимировна, Шура, Шурочка, как муж-то её звал. И мне тётей Шурой наказали звать. Набожные люди. Со своими порядками, традициями. В доме покой был. Тишина. Иконы в углу, много, молитвы утром и вечером. Прямо так, на коленях перед иконами. Меня молиться никто не заставлял, разумеется. Только Сергей упреждал, чтобы я не сболтнул при его родителях чего-нибудь, не матерился, сигареты во дворе не курил. Да, на тот момент я ещё курил. «А-то сразу погонят вон», — сказал Сергей, — «У них с этим свои заскоки». Не верил. Смеялся. Ну, правда, замечал я эти заскоки. Михаил Елизарович часто ворчал что-нибудь на мир, на "нехристей", "анчихристовых слуг". И про Бога говорили много. Жизни учили. Тем не менее, приятно было в деревне, особенно летом. Родители уж не молодые, помощь нужна, дрова заготовить, наколоть, сложить. Потом с Серёжей в клуб местный ходили, или на речку, на костёр, до утра так, и спали пару часов в этом же клубе, если выпивали. Ибо, "если домой в таком состоянии придём, то и спать на улице будем, у пёсьей будки." Родители Сергея очень недовольны были тем, что он гуляет по ночам. Дома ребёнок помладше ещё был. Братишка Сергея, Тимофей. — Чтоб не совращали дитё неразумное своими гулянками бесовскими! Неразумным звали. А ему двенадцать. Подросток ведь уже скоро. А где же его выражение себя? Где он? Вечно прятался куда-нибудь. По углам ходил, смущался, волком смотрел, дико. И смешно так было. У меня младших братьев и сестер не было. Всегда хотелось, скучно одному. Особенно, когда родители вечно на работе. А я им не нужен был. Я им так, чтобы как у всех, чтобы кровь сохранилась, внуки были. Потому мне очень нравилось у Сергея. Вот семья, — думал я. Вот муж — хозяин дома. И хозяйство есть, скотина, огород, сад. И жена — хозяйка дома. И два сына. Примерные. Нужные. Как мне тогда казалось. Как я видел. Сергей молчал о многом. Это он спустя годы только рассказывал о том, как его родители веру блюдут. Будто сам разочаровался в них резко... — Не поедем к ним больше! Достало! Всё! — Как же так? — А вот так! Отрекаюсь! Не родители мне больше! Сами выкинули как пса паршивого. Тьфу! — Да случилось-то? Вот так резко... — Хах! Резко! Ты бы знал... А расскажу! Всё расскажу! При людях-то они святые! А стоит людям скрыться, звери! Вот сатана где прячется! В святости этой показушной. Верующие они. Считают, что вера их от всех грехов отмоет. Погрешили — помолитесь, и всё пройдёт. А всех вокруг осудят, все вокруг у них в аду гореть будут! Паскудство одно. Всё детство били, гнобили, лишний шаг не сделать, за всё били. Всё нельзя! Всё нельзя! Всё грех! Всё вина! Вырвался в город, даже не верил в счастье! Сам отец отпустил учиться! Разрешил! На милость Божию, учись сынок! Учись! И денег давали. И простил их! Давно простил! По ночам за молитвами прощал! Старость их пришла, думал, и зверство ушло! Ан, нет. Тупость-то осталась. Хотел отец меня при себе держать. Девицу там уже нашёл какую-то! Из таких же набожных, зашуганную, забитую, да порченную, снасиловал кто-то из их же родни! Ты представляешь??! Ну что, вот и хотели быстрее мне её втюхать, вместе с приданным в виде капитала для отца моего. Вот тебе и святые люди!! Я в отказ ушел, меня прочь погнали всеми проклятиями, какие есть. Всё. Нет их больше для меня. Достала семейка. Достало всё. Тяжело было поверить. Честно. Видел же я Михаила, глаза его. И Шуру, Александру. И дом их светлый. Все эти иконы. Но другу верю больше. Он крест тогда снял и кинул в мусор. Меня как обожгло от этой картины. Страшно. Девушка та, которую сватали Сергею, умерла. Шестнадцать ей всего было. В реке утопилась. Сергей говорил тогда: — Довели, изверги. Это её семейка довела. Точно говорю. Беременная она уже была. Это ведь какой позор. И ведь все они знают от кого. А позор только ей! Тьфу... честно, жалею, что так резок был. Может, если бы я её принял, женился, жива была бы... ай. Ну и твари. Он винил себя. Начал я вспоминать, что все эти годы Сергей находил, в чем винить себя. Не признавался, что от веры всё грехом считает, и себя главным грешником. А из семьи ушёл со скандалом. И как отлегло. Признался во многом. Долго говорили. А потом забыли. Совсем забыли. Всё забыли. И общаться реже стали. Работа ведь, такое дело. Потом Сергей женился. Анечка, умница, красавица. Сын после свадьбы родился. А через ещё год дочка. Крестили всё же. Всё, как положено. Но без той веры, что лбом в пол. А я всё один, как в поле дерево. Часы тикают. За тридцатник переваливает. Время такое, никто ведь не торопится с семьёй. А мне и не нужно. Не тянуло. В клубы вот тянуло. Выпить после работы в конце недели, зажать там кого-нибудь, такого же отдыхающего, ищущего, жаждущего расслабиться, жаждущего тепла и человека на одну ночь. А может, не одну... м, не в таком случае. На мужиков меня тянуло. На парней, точнее быть. Помладше уж, студентиков, каким сам был когда-то, каким Серёжа, друган мой, был. На славных, крепких, готовых... мозги плыли, хуй стоял. Сердце билось. Руки тискали. Губы искали. И находили. На утро разбегались. Ну а что, потрахались отлично, больше ничего не надо. Часто парни уверены, что я "натурал" и просто развлекаюсь. Это мне в лицо говорили, без злобы, просто спрашивали, так-ли оно. К чему всё это... Сергей. Думал я о нём. Думал о том, какая жизнь у нас разная. О семье его конечно вспомнил. О родителях набожных. О брате. Спросил у него. Сергей говорить был не настроен. Больная для него тема. Но я настоял. Вопрос у меня встал внутри, колит, режет, спать не даёт. — А что братишка твой? Тимоша. Вы разве совсем не общаетесь? Сергей не без стыда признал, что не общается и с ним. Взорвался немного даже. — Зачем мне с ним общаться? Он же дурачок. Теперь загнали его, и того хуже сделался за эти годы. И представить боюсь, что с ним там. А может, и учится где-нибудь в городе. Не знаю. Не интересно мне. Темнил Сергей. Знаю, темнил. Глаза прятал. В чем-то ложь здесь была. Больше знал, чем говорил. Или вины было больше, чем выдавал. — Как не интересно, Серёж? Братишка же твой. Тебе-ли не знать, что твои родители с ним могли сделать? А ты ж его оставил с ними. Серёг. — Тебе какое дело? Почему только сейчас спрашиваешь? Сколько лет уже прошло. — Много. Стоило давно спросить, правда. Чувствую просто... — Что чувствуешь? — Это ж выходит, не ты один его оставил, я тоже. Я ведь у вас был, приезжал, видел его, родителей твоих видел. И ты из семьи ушёл, мне всё про них рассказал. Но про Тимошку мы оба забыли. Надо узнать, Серёг. Просто узнать хочу, как он там. — Ай, черт с тобой... поедем что-ли? — Можно и съездить. Через месяц поехали. На выходных. До этого всё времени не было. Сергей хмурый весь. Не хотелось ему в эти дремучие места. Хоть и хорошего много в воспоминаниях, да плохие всё перечеркивали. Мне тоже неприятно делалось. Вспомнил вдруг, как женить друга хотели на девчонке несчастной, и как утопилась она с ребёнком в животе. Тьма. Тьма и чернота. Под Богом ходят, Богу молятся, а внутри Бога не имеют. Что за люди? Черти. Вот и Тимошка вспомнился. А ему ведь двадцать два должно быть уже. Сергей чуть старше был, когда от дома родительского отошёл, открестился, на век забыл дорогу назад. Как же он о брате совсем не думал? Этого не понимаю. Приехали в деревню, воспоминания накатили хорошие. Вот клуб сельский, там река уходит в лес. А у дома знакомого уже тяжело стало. Ни капли не изменился. Во двор мы зашли. Собака лаем дурным зашлась, того и гляди с цепи сорвётся. Михаил вышел. Как-же он постарел. Совсем дедушка. И не сказать, что суровый верующий. Как и не сказал бы я в те годы. — Вы хто такие? Чаво тут?? Сергей вздохнул, шагнул вперёд. — Сын твой. Сергей. Михаил присматривается. Узнал. — Ааа, пёс поганый. Чего явился?!! Сам дом проклял, ушёл. Чегой-то обратно приполз? Ишь какой!! — Да-да. Дай с матерью увижусь хоть. С Тимофеем тоже. — Аах, с Тимофеем. А нет его! — Как нет? — Уехал. — Куда? — А хто его знает? Сбежал вот, как ты, пример! — Хм... ну, пустишь в дом-то? С матерью увижусь. Со мной вот, друг мой, Андрей. — Помню-помню. Андрей. Нус, проходите тогда, коли приехали. Но без задержки. Нечего святой дом пачкать. И дома почти ничего не изменилось. Александра Сергея обняла. Даже расплакалась. Михаил скривился, обида и злоба в глазах плещется, видно, но держится, держится ведь. Не гонит так сразу. На стены родные дал сыну поглядеть. Наверное, чтоб уезжать больнее было. Сказал он уже у ворот. — Больше не приезжай. Не ждём. Сергей молча сел в машину, другого он и не ждал. Я же у Михаила спросил: — Вам правда неизвестно, где Тимофей сейчас? Вот так сбежал? — Чего не знаю, того не знаю. Может, учится, может, по миру ходит. Может.