В ком из нас мало света

Сергея вся эта ситуация сильно взволновала. Как брат пропал? Ну где-то о нём известно должно быть! В полицию так сразу не обращались. Рано. Да и глупо казалось. Он ведь взрослый уже. Если сбежал от каторги домашней, то и хорошо. Найти только нужно. В соцсетях Тимофея не было. У них и компьютера никогда дома не было. Зло ведь. Сатана. Телефона тоже не было. Всё, что оставалось, это найти приятелей Тимофея с деревни, хоть одноклассников его бывших. Нелюдимым он был. Ни с кем не дружил особо. Забитый. Набожный. Тихий. Странный. Так его и описывали, у кого не спроси. И "ничего не знаю, куда он там поехал учиться. Но точно в деревне был ещё года три назад. Видел сам. Болезный какой-то. А может, помер?" После этих слов и Сергей ещё больше засуетился, и я. А может, и правда умер Тимоша. Где же он? — Могли они его замучить. И сбежал от мук этих. А куда бежать? Моих контактов не было у него. Родни не знаем. Один. Один совсем. И где он теперь?! Ай дурак... я дурак. То же и я думал. Жалко парня. И странно всё это. Сбежал. Следа нет. Обратились всё таки в полицию. Фотографию взяли со школы, с последнего класса. У одноклассника Тимофея в соцсетях взяли. В полиции на пропавшего совершеннолетнего только объявление сочинили: Пропал человек. Рост примерно 170, худощавого телосложения, волосы темные, глаза чёрные. Одежда: неизвестно. А пропал-то давно. Тишина. Как на иголках в этой тишине. Спустя две недели Сергею с деревни позвонили. Девушка одна. Учились они вместе в школе. "Привет, а я объявление в сетях видела. Тимофей пропал разве?" Пропал. Как она знать не могла? В одной деревне живут. "Ну, как пропал. Родители мне сказали, что сбежал из дома, больше о нем не слышно. Никто ничего не знает. Переживаю." "Вот оно что... И в деревне не слышно ничего о том, что сбежал. Сергей, ты бы приехал к родителям ещё раз. И спроси их твёрже. Знают они что-нибудь, наверняка... А если честной быть, смотри лучше с полицией сразу. Без них не приезжай." После этого "аккуратного" доноса мы с Сергеем как два пенька друг на друга смотрели. Что значит "смотри с полицией сразу"? Так дома Тимофей? Солгали, выходит, родители. — Так и знал, что они врут! Дома он! А увидеться не дали из вредности! Ещё сказали, что пропал! Вытащу его, увезу оттуда. Нечего ему там делать! И всё ещё не складывается. В деревне ведь его тоже давно не видели. Все что-ли врут. — Не просто так девушка та про полицию сказала, Серёг. Надо с ними ехать. С обыском сразу. Что-то не то. Самое страшное, что в голову приходило, это смерть. Вдруг от Тимофея давно одна могила осталась? И ладно бы хоть могила... Сергей верил, что и такое возможно. Так переживал, до такого ужаса дошёл, что полицию всё-таки на уши поднял. Поехали вместе в деревню. И с собакой поисковой. Михаил на пороге встал, как в землю врос. — Не пущу, ироды! Прочь отседава! Мой дом! Не дам пачкать! До чего же упрямый старик. Есть, что скрывать. Повязали его, и Александру вместе с ним в машину полицейскую посадили. Кричали они оба громко, в дом не пускали, мол там святое место, а вы все черти. Сергей старался не смотреть на родителей. Тошно ему было. Собака тем временем уже дом обнюхивала изнутри. Потом уже собирались все амбары и сараи осматривать, после землю. Нашли быстро. В доме, у дверцы в погреб, собака замерла, гавкнула пару раз, лапами поскребла. Что-то или кто-то там есть. Я сразу понял. Там Тимофей. Точно там. Что же они его в погребе держали всё это время? Сергей стоял, весь потом покрылся, пока погреб открывали, не подходил близко. Я спустился вместе с двумя полицейскими. Ужасом накрыло. Задыхаться стал. Больше от осознания, чем от картины представшей. На полу лежало тело. Истерзанное, в шрамах, в рубцах кровавых. Били. Били. Били. Черти. Били. Мрази. Худой, как смерть. Волосы темные в хвост, спутанные все комом. В одном белье. И в ранах. Смрад. Смрад такой, что в глазах темно. — Скорую надо вызвать, — прокомментировал страж закона, проверяя пульс парня. — Да она сто лет сюда будет ехать!!! — не слышу свой крик. Не чувствую, как бегу наверх, как ищу в этом доме грехов аптечку или хоть что-то похожее. Ничего! Парня вытащили, положили на диван на бок. Спина вся в свежих рубцах, на груди, на животе тоже шрамы, на ногах и руках. Кровь. Кровь. Кровь. Как же так? Как же так? За что они? Ребёнка собственного? Звери! Аптечку притащил полицейский из машины. Я дрожащими руками развёл тёплую воду в тазу, чтобы тело немного от крови оттереть. В голове столько мыслей, туман. Сергея рядом не было. Он как брата увидел, выбежал прочь, только и слышно, как вырвало его там, на улице. А потом кричал матом на родителей своих. Ладно, не убил, в машине полицейской их уже приковали, допрос устраивали. Смотреть страшно. Не видел я таких ран никогда. Чтобы ещё и от человеческой руки, от родительской! Вот и семья любящая, вниманием своим одарили. Никак не мог поверить я, что это Тимофей. Помню совсем пацаненком мелким, как вчера помню, стоит в углу, смотрит исподлобья, не подходит. Я как-то спросил у подвыпившего Сергея, почему братишка его меня так старательно избегает. "А...он же мелкий. Нельзя ему с тобой говорить. Ты ж неверующий, чужой. Родители запретили." А сейчас вот. Смотреть на него такого, думать, жив или мёртв... насколько жив. Страшно. Трогать страшно. Страшно раны пытаться промыть, хоть кровь стереть, разобрать, где кожа, где мясо. Тимофей спустя время простонал, глаза приоткрыл, заплакал. Закричал. — Больно, больно... не надо, пожалуйста... Кто здесь, а? Кто здесь?! Убейте меня уже, пожалуйста... так больно! Очень больно! Сергей влетел в дом снова. Но застыл. Смотрел-смотрел. Слушал. Подойти не мог. А у меня руки так трясутся, бедного парня по голове пытаюсь гладить, будто это чем-то поможет. С Сергеем взглядом мы пересеклись. И что в этом взгляде. Ужас. Вина. У обоих одно. Вина! Виноваты. Оба забыли. Оба. Оба. Забыли. Совсем. Оставили. Со зверьём оставили. Скорая приехала. Я вышел из дому, чтобы не мешаться. И отдышаться. Сил нет уже скулеж этот слышать. А он в голове засел "Больно, убейте уже меня, больно, больно, больно, за что?" — Что теперь..? Я даже подумать не мог, что они его настолько... Боже. Господи, как же так? Как же, Андрей?! — Теперь всё нормально... — я пытался что-то сказать внятное. Пытался обоих успокоить. — Что нормально?! Ты его видел! Живого места нет! А сколько они его так? Как думаешь? Вот и я не знаю! И он не знает! Он, наверное, вообще ничего не знает!! Как думаешь... его теперь в психушку упекут, да? — Если и так, то ему там помогут. Сергей горько вздохнул, поднимая глаза к небу. — Ах... что ж за Бог ты такой?! Как допустил? Что за молитвы тебе молили, раз такое разрешил?! Не понимаю... никогда не пойму! Тимофея увезли в город, в больницу. На этот раз не потерять. Что с головой сталось, с разумом, пока не ясно. Лежит под обезболивающими, больше спит, либо молча лежит, сидит на кровати, в окно смотрит. Это медсестра передавала. Сергея не пускали пока, меня тем более. Я-то кто? Никто. Через неделю пустили. Обоих. Сергей один не хотел идти. Стыдно. Стыдно перед братом. Боится. Больше боится, что не узнает. "Если он будет как полоумный разговаривать, сам с ума сойду". Тимофей сидел на кровати. В белой больничной рубашке, пуговицы распахнуты, бинты от груди до пояса. И волосы ему коротко остригли. Молча смотрел. Узнал, не узнал? Но от врачей точно уже должен знать, как сюда попал. Сергей собрался с духом, прошёл дальше и сел рядом с братом. И я подошел, у окна встал, спиной к стене. Тимофей по мне взглядом мазнул безразличным, как и по Сергею впрочем. Пустота одна. — Тимоша, узнаешь, нет? Парень чуть улыбнулся. И глаза по-доброму сощурились. Сергей его за руку взял. — Узнаю... Серёжа. — Прости меня, братишка. Прости, что с ними бросил! Я же не думал даже... представить не мог, что они вот так с тобой! Прости, прости меня! — Ничего... Бог простит. — К чёрту Бога! — на эмоциях рявкнул Сергей, не замечая, как брат от него шатнулся, да посмотрел с укором, что-то беззвучно прошептав, — Ты прости!!! Ты, Тимошка. Убил бы их! Своими руками удавил бы! — А сейчас они где? — тихо спросил Тимофей. — В тюрьме. Там и будут. — Что? Посадят их что-ли? — Посадят. Тимофей снова улыбнулся осторожно. — М... ладно. Посадят. Они должны... да. — Тима, долго они тебя так? Парень замер. — А это кто? — на вопрос он не ответил. Свой задал, не отводя от меня глаз настороженных. Я неловко махнул ладонью, отлипая от стены. — Андрей. Друг брата твоего. Помнишь? Приезжал с ним давно. — Аа... а я так и подумал, да... помню. Сергей совсем расклеился. Глаза красные. Виноватые, руки дрожат. — Тимошка. Обнять бы тебя! Можно? — Не можно. Всё болит, Серёжа. Не обнимай. Куда я потом? А? Не знаешь? Что дальше? Домой? — Со мной будешь жить! В этом проклятом доме делать ничего! — С тобой... да, это здорово. Но там же хозяйство... куда это всё? — Забудь об этом хозяйстве проклятом. Скотину соседи забрали на передержку и пса тоже. Пусть что хотят делают. Мне плевать, и ты забудь. Тимофей ничего не ответил. Устал. Вышли с больницы. Выдохнули. Тяжело там, в этих белых стенах. Сергей слабо улыбнулся. — Спасибо, что со мной пошел... Фух, он в своём уме хотя бы. Заторможенный правда. А если он всё же слабоумный? — Он ещё под таблетками. Рано гадать. Но будь готов к тому, что он толком ничего не знает. — Мне-ли не знать... ладно, нашёлся, жив. Разберёмся дальше.

***

Через месяц выписали из больницы. В психиатрическую лечебницу не положили, так как сильных расстройств не выявили, в своем уме Тимофей. И Сергей был против "психушки". Но к психиатру и психотерапевту направили. Судя по словам Тимофея, которые брали в качестве показаний для суда, родители измывались над ним давно. Хозяйство пришлось на себе тащить. В семнадцать Тимофей окончил школу, и в августе пытался бежать. Не вышло. Избили сильно, потом лежал несколько дней. Восемнадцать исполнилось, в армию не взяли, на тот момент рука сломана была. Отец постарался, сам он против армии был, "Не Божье то дело, дьявольское". И постоянно что-нибудь сломано было, и сам заторможенный, забитый. В военкомате местном отстали. Овцой жить тяжело даже кротким. Человеческая натура проявляется. Снова бежать пытался. Не вышло. Отец избил. Закрыл в сарае, держал, как скотину месяц, кормили так же, объедками. Только мать иногда что-нибудь нормальное принесёт. И молился. Молился постоянно. День и ночь. Плакал и молился. Выпустили, отцу в ноги упал, молил простить. Так жил на месте, никуда больше не дёргался, работал дома. Но душу-то не заткнешь. Душа на волю просится. Пытался Тимофей говорить спокойно, об учёбе. "Отучусь и вернусь помогать." Вернётся он. Как же. Сбежит, как и старший позорник! Кормили, одевали, родили! Не благодарный. Мерзавец. Мало видно били. Мало. Тимофей опять собрался сбежать от жизни такой. Пытался. Заперли в погребе.. Жил как крыса. "Думал, сойду с ума. Молился. Молился. Молился. День и ночь." Выйти на двор под приглядом отца, чтоб с хозяйством помочь, и то радость. Больше не думал ни о каком побеге. Но в погребе сидел часто. И били часто. И когда мы с Сергеем заявились, тоже внизу сидел. Слышал, что чужие дома, но не мог понять кто. И не крикнешь ведь. Сразу прибьют насмерть. Мать потом проболталась. — Братец твой приезжал. Про тебя спрашивал. — Да? И что сказали ему про меня? — Что нет тебя тут боле. Нет. Как же нет? Если он здесь? Почему нет? Почему? Он же скучал. Он столько молил Бога о том, чтобы брат приехал. С того самого дня, как Сергей плюнул отцу под ноги и сказал, что больше в этом доме не появится. С того самого дня, как за заявление Сергея, отец таскал Тимофея по всему дому и бил, чтоб не повадно было. А он не приезжал. Никто. Совсем. И вот приехали. А Тимофея нет. Как же нет? Почему нет? Вот же он. Тимофей разгорелся от обиды, кричал, рвался прочь. Вот тогда отец его избил пуще прежнего. Отхлестал до потери сознания. А потом сколько ещё раз это было... Тимофей не помнил. Всё, как в тумане. Одна боль. И молитвы. И боль. Молитвы. Боль. Обида. Думал, что умер. Нет, просыпался. Плохо.

***

Анна не сильно рада новому жильцу, но она всё понимала. Жалко же парня. До чего довели фанатики родители. Взгляд диковатый, сам весь дерганный, вниз смотрит, лишнего шагу не ступит, и выглядит как подросток тощий, школьник. Сергею тоже тяжело. Что ему с братом делать он не знал. С головой у того точно проблемы после всего этого. Не мудрено. А в доме дети маленькие. Страшно. Анна через две недели начала говорить, что ей это не нравится. — Устала я. И ухаживать за ним устала. Раны эти страшные обрабатывать. Определи его в больничку какую-нибудь. Для головы. Пусть долечится там до нормального состояния, и работать потом сможет, жить, как все нормальные. А с нами нельзя ему. И места мало. Сергея вина жгла. И перед братом, и перед женой. — Что мне с ним делать? Столько лет прошло. Мы как чужие совсем. Чужие и есть. Но не хочу его в ещё одну клетку упекать, он там точно разума лишится. Жить надо учиться, а не сидеть там. И Аня потерпеть ещё не может! Что вот делать с ними всеми? Тимофей сказал, что домой вернуться может, в деревню эту. Ага, и будет вечно весь тёмный, как отец. Он же молится ещё. Всё молится и молится. Не могу его там оставить. Родители-то через пару лет оба выйдут, домой вернутся, если не помрут раньше. Сергей загонялся. Брал на себя вину, думал, что сам всё разгрести должен. И я согласен с тем, что Тимофею не стоит в деревню возвращаться. — Пусть твой брат у меня пока поживет. Я один, место есть. Не потеснит. — Ты серьёзно? Не помешает тебе? Он странный, но смирный, Андрюх. Не буйствует. — Не помешает. Всё нормально. И мне не скучно, и ему надо с людьми общаться новыми. Хоть вину смогу загладить. А она ведь такая тяжёлая, вина эта. На плечи давит. Каждый день перед глазами это тело в погребе, раны, кровь, и тот мальчик из прошлого, которому просто разговаривать со мной запрещали.

***

— Располагайся. Спать будешь в зале, покажу как диван разбирать, хотя можно и не разбирать, спать прямо так, он большой. Кухня в твоём распоряжении, хочешь готовить – готовь, есть — ешь. Туалет, ванна там. Так, полки под вещи в зале освобожу... что ещё тебе показать? — Всё нормально, Андрей. Только... — Что? — Неудобно немного. А вы не могли бы мне помочь работу найти? Ну...что-нибудь. Я без образования. И не работал никогда нигде. Только дома. И то... в общем, что-нибудь. Я сам никак не могу. Не понимаю. Не знаю... Ужасно. Ужасно жаль его. А всё из-за этих чертей фанатичных. — Давай-ка ты будешь звать меня на ты, Тимох. И с работой не торопись. Освойся. К городу привыкни, погуляй. У тебя ещё врачи сейчас. — Да... этот, психотерапевт... — Вот. С ним поговори об этом. — И всё же... Неудобно. Не буду мешать? Брату родному вот и то мешал. Свалился на голову немощный. Ужас, одним словом. — Не говори так. И ты ему не мешал. Видел же. У него жена, дети, он не один живёт. Но общаться с тобой он будет. А я один живу! Места много. Теперь не скучно хоть. Мне не мешаешь. — Да... а почему ты один? Почему жены нет? Ты взрослый. Вот так вопросы. Ещё и столь искренние. — Как-то не складывается пока. И в ближайшие годы не планирую. Так что живи тут спокойно. Привыкай, ладно? И если что нужно, спрашивай. Не бойся. — Ладно... вроде ничего. Только... если захочу поговорить? Можно с тобой? — Конечно. Непривычно. Но ничего плохого об этом сожительстве на первое время сказать не могу. Тимофей сидит тихо. Дал ему ноутбук с интернетом, показал как пользоваться, пусть осваивает. Совсем уж дремучим парень не был. В школе на уроках информатики научился мышкой щёлкать. А вот фильмов никогда не смотрел. Только по телевизору старенькому. И готовить он особо не умел. Мать всегда готовила. А он скотину убирал, кормил, дрова готовил с отцом, и битым был от каждого "устал я уже, передохнуть бы". Деньги Тимофею Сергей давал, врачей сам оплачивал отдельно, мне ещё пытался за сожительство впарить. Отказался я, конечно. По-человечески же помогаю. И не напряжно мне. С работы приезжаю после семи, готовим вместе. Учу готовить. Тимофей всё быстро схватывает, хотя руки у него, можно сказать, не из того места. Неловкий. Дёрганный. А взгляд... затравленный. Чуть где ошибётся, уронит что-нибудь, смотрит так, будто я его бить сейчас буду. Глаза испуганные. И за что такое? За что? Не устану задаваться этим вопросом. За неделю привык. Не смотрел больше так. Улыбался немного. Спина ровнее. Но взгляд всё больше в пол, тело напряжено. На руках у него шрамы были. От запястий до сгиба локтя. И поперёк, и вдоль. Резался или...? Спрашивать не стал. Думаю, первое. На выходных предложил погулять. Сергей хотел сам с ним, но семья ещё есть, и им время нужно, муж и отец нужен. На первом месте семья. А у меня время свободное. И младшего брата я всегда хотел. Вот мне урок от судьбы и опыт. — Город меня пугает. — Почему? — Людей много... шумно так. Неверующих много... Грешно тут. Как можно... а ты верующий, Андрей? Застыл я. И что сказать? Что сказать, чтобы не травмировать лишний раз всего такого перетравмированного? — Верю. Но не в Библию. Он искренне удивился. — Как?? Не в Бога? Не в Христа Спасителя? Настолько? Настолько он к вере привязан? Хотя к чему моё удивление? Он же годами молился. В такой обстановке рос. Хотел я в порыве тряхнуть его за плечи и спросить: В какого Христа Спасителя? Тебя-то он спас?? — Не знаю. Верю, что что-то есть. Есть добро, есть зло. Ты тоже знаешь. Ты видел зло. Тимофей потух. Видел он зло. Ещё как видел. На себе испытал. — Да... и добро есть. Ты вот добрый. Святой. Пустил жить к себе. И добрый... Молюсь за тебя, знаешь. Смутило это меня. Это или он сам? Не понять. Чувств никаких левых не имею вроде. Лишнего не воображаю, не думаю. И не совсем в моём вкусе. Нездоров. Откровенно — темнота. Темнота и боль. Спросил я всё же про шрамы. Покоя они мне не давали. Он смутился. Сгорбился. Руки спрятал. — А... так это. Это я сбегал. От родителей... Я затупил. Прямо как коротнуло. Шрамы. Сбегал. Посмотрел в глаза. И вижу, да, это то, о чём я думаю. Вот так он сбегал, значит. — Но это не в первый раз, — тихо сказал он, — В первые разы я правда пытался. Даже деньги украл. Ох, и досталось мне тогда... А потом уже понимал, что больше никак. Жить невмоготу. Уж лучше в ад за грех такой. Не получилось. И опять так мне досталось. — Это ужасно. То, что с тобой делали. Мне очень жаль. — Ничего-ничего. Сейчас я здесь. Даже не думал, что выберусь когда-нибудь... и я рад, что родители в тюрьме. Ненавижу их. Да сгорят они после смерти. Это радовало и меня. Значит, Тимофей осознает весь ужас, который ему причинили. Сплошной веры нет. Добро и зло различает. Злу заслуженного желает. Одно плохо. Себя за это винит. — Слова мои поганые. И я сгорю за них. Господи прости меня.