Галактический вор: Пустотная сигнатура

      Инженерный отсек корабля — сердце механизмов, спрятанное в недрах судна. Он не предназначен для посторонних глаз, и это чувствуется сразу, стоит лишь переступить порог.       Пол был усилен антивибрационными панелями. Стены испещрены кабелями, покрытыми гибкой бронёй, и техническими нишами, в которых прячутся датчики, стабилизаторы, сервоприводы. Тут всё функционально, никакой эстетики, только утилитарная угрюмость. Свет слабый, тускло-синий и выходит из длинных полос под потолком, а где-то в глубине можно заметить вспышки аварийных огней, регулярно мигающих.       Из звуков тихое гудение трансформаторов, редкое постукивание автоматических систем. В воздухе чувствуется смесь: озона, масла, раскаленного металла, проксионного лертамма, гестонии. Тепло уходит к потолку, так что внизу прохладно, особенно у входа, где нет активного оборудования.       Вдоль одной стены встроены техтерминалы — прямоугольные голографические панели, реагирующие на отпечатки, голос, вшитые метки. Они слегка наклонены внутрь, как будто прячут свои секреты. Один из них сейчас активен и отображает служебные журналы, доступ к которым ограничен.       На противоположной стороне старые консоли с панелями ручного управления. Сюда не ходят просто так, только те, кто знает, что делать.       Зейн шёл рядом с Ворсом по инженерному отсеку, в удивительном для самого себя молчании. Он почти не шутил разве что один раз коротко усмехнулся, глядя на перегруженную кабелями стену, но тут же замолчал. Его взгляд то и дело скользил по панелям, стыкам обшивки, проходящим над головой трубам и открытым консолям. Он запоминал неосознанно, жадно, как будто чувствовал: здесь важно всё.       Тени и блики тусклого света отражались в его зрачках, а пальцы едва заметно дрожали от возбуждения, которого он не показывал. Каждый метр этого отсека был для него подсказкой и возможным способом отсюда свалить.       Каюта допросов была расположена глубже, ближе к центру корабля. Там, где безопасно. Без специального доступа сюда не попасть. Тут внутри могли оказаться либо по службе, либо по проблемам.       Комната была лишена окон. Стены — глухой металл, покрытый серым составом, поглощающим звук. Каждая деталь не для комфорта, а для контроля. Пол тёмный, шершавый, с встроенными точками крепления, возможно, на случай, если кто-то начнёт вырываться.       Освещение холодное, сверху — ровный белый прямоугольник, дающий свет без тени. От него устают глаза и разгорается нервозность.       В центре прикреплённый к полу гладкий стол. Поверхность сенсорная, может становиться голографическим объёмным экраном. Два сиденья: одно простое, жёсткое. Другое углублённое, со встроенным сканером, чуть ниже, будто бы человека в нём ставят в позицию подчинения. У подлокотников микроскопические фиксаторы, незаметные на первый взгляд.       У стены встроенная гезеллевая поверхность для наблюдения, за которой находится наблюдатель, или ведётся запись. Внутри отсек изолирован от сети. Ни приёмников, ни вывода. Только связь по устной команде. Звук здесь глушит даже дыхание. Любая фраза звучит отчётливо, словно укол, и так же болезненно.       Когда дверь за ними закрылась, Зейн огляделся, сразу распознав гезеллевую поверхность во всю стену, и чуть усмехнулся.       — Теперь я знаю, какие у тебя предпочтения. Мне тут нравится… атмосферненько, — он опустился в кресло и, запрокинув ногу на ногу, облизал губы. — Просто скажи, наручники или верёвки?       Голос у него был игривый, но глаза чуть сузились. Комната казалась скучной, но что-то в ней тревожно резонировало внутри. Зейн откинулся назад, делая вид, что расслаблен, но он точно знал: здесь его будут не просто расспрашивать.       Ворс не сразу ответил. Он стоял, не двигаясь, пристально глядя на Громова, как будто пытался определить, где заканчивается игра и начинается осторожность. Его лицо оставалось непроницаемым, но что-то в напряжении плеч и в слишком выверенном молчании подсказывало: за фасадом кипело.       — Если бы всё зависело от моих предпочтений, — наконец проговорил он тихо, подходя ближе, — ты бы сейчас не сидел в этом кресле. Ты бы лежал. И не задавал вопросов.       Он склонился чуть ниже, опираясь рукой на край стола, не касаясь Зейна, но вторгаясь в его личное пространство почти нарочито. Взгляд тяжёлый, как физическое давление. У Громова перехватило дыхание от нависшего над ним мужчины, и тело непроизвольно отреагировало.       — Но мы здесь не из-за них. Мы здесь, потому что ты каким-то образом получил доступ к системе, который тебе не назначали. И это не шутка, Громов.       Ворс выпрямился, шагнул в сторону, будто давая передышку.       — Так что, если ты хочешь продолжать играть — давай. Но не жалуйся, если правила изменятся в процессе.       Зейн не шелохнулся. Только чуть склонил голову, глядя на Ворса снизу вверх. Улыбка осталась на месте, но стала почти дразнящей. В нём не было страха, только то странное напряжение, которое бывало перед прыжком… или поцелуем.       — Ммм, обещаешь? — прошептал он, откидываясь чуть сильнее и не сводя взгляда. — Лежать, не задавать вопросов… Опасно возбуждаешь, Ворс. Прямо начинаю жалеть, что ты не действуешь по собственным предпочтениям.       Он провёл пальцем по подлокотнику, как будто касаясь кожи чужой руки.       — А если серьёзно… — тон стал чуть ниже, спокойнее, но не без оттенка чего-то чуть колючего, — Я ничего не делал. Просто коснулся. Как обычно. Это не я систему переназначил, она сама решила, что я теперь главный. Видимо, у нас с ней… совместимость.       Вор вытянул одну ногу, лениво качнул ею в воздухе.       — Или, может, у тебя в команде есть кто-то, кто на меня очень сильно запал и решил подарочек сделать? Ты ведь знаешь, я гай тэ обаятелен. Даже машины меня хотят, — парень усмехнулся, снова облизывая губы.— Но ты всё равно можешь надеть на меня что-нибудь. Если поможет успокоиться.       Ворс молча смотрел на него. Ни усмешки, ни раздражения. Только плотная, неподвижная тень в глазах, когда он что-то просчитывал. Или что-то чувствовал и не хотел показывать.       Мужчина сделал шаг вперёд. Ещё один. И теперь между ними оставалось меньше метра. Воздух будто стал гуще. Ворс не отводил тяжелого, прожигающего взгляда. Он наклонился чуть вперёд, медленно, сдержанно.       — Думаешь, ты забавный, Громов? — голос низкий, глухой, почти бархатный, но внутри пряталось напряжение. — Что все здесь будут смотреть на тебя, восхищаться, падать штабелями? Что можно лапать всех подряд и выходить сухим из воды?       Мужчина выпрямился, но пальцы невольно сжались в кулак. Он был слишком невозмутим, с тем опасным спокойствием, за которым всегда что-то стоит.       — Тебя вообще ничего не смущает, да? Ни то, как ты срабатываешь с оборудованием, ни то, как ты одним прикосновением отбираешь доступ.       Ворс подошёл к столу, опёрся о него руками, уставившись на Громова через поверхность.       — Совместимость? — хмыкнул он тихо, не сводя с него глаз. — Может быть. Или что-то в тебе очень совместимо с тем, что мы здесь называем опасностью, — он замолчал и посмотрел на прибор, потом снова на Зейна, сказав тихим, почти ласковым голосом, что было хуже, чем крик.— И ты гай тэ обаятелен, да. Но если ты хоть раз навредишь кому-то из экипажа — я первый сброшу тебя в аварийный шлюз. Без романтики.       — Без романтики? — Зейн изобразил преувеличенное возмущение, театрально прижав руку к груди. — Ты разбиваешь мне сердце, Ворс… — затем хихикнул и откинулся в кресле, устраиваясь в нём поудобней. — Ну хоть мигающие огоньки включи, музыку поставь. Или там, знаешь… дым из-под пола. Создай настроение перед казнью.       Он ненадолго замолчал, закусив губу, глядя прямо в глаза Ворсу. Не моргая. Не отводя взгляда.       — Только давай вспомним, мой защитник-хранитель, — его голос стал чуть ниже, мягче, с хрипотцой и почти интимным тоном, — я не просил меня похищать. Это было ваше блистательное решение: усыпить, утащить, спрятать на корабле, который вы ВГКД на глаза не показываете. Законники же не в курсе, чем вы тут занимаетесь, или эта маскировка от бдительной общественности? — он кивнул в сторону, куда вёл отсек, и снова взглянул на Ворса. Его лицо изменилось. Улыбка исчезла, и в глубине глаз вспыхнуло что-то острое, беспокойное. — Что-то сделали со мной. Я не знаю что, и вы не говорите. А теперь ты ещё и разыгрываешь из себя вершителя судеб? — он подался вперёд, дыхание чуть участилось. — Да цоу ни, защитник-хранитель… И желательно — медленно, с наслаждением, — вор откинулся назад, снова улыбаясь дерзко, с вызовом. — И нет, я не думаю, что забавный. Я это знаю.       Ворс замолк и стоял, не двигаясь, лишь слегка сощурившись. Его взгляд, всегда тяжёлый, казался в этот момент почти физическим, как если бы он мог пробить Зейна насквозь. Ни слова, ни вздоха. Только это напряжённое, оглушительное молчание, от которого у многих пересохло бы во рту. Но не у Громова.       — Законники, — наконец медленно произнёс Ворс, словно пробуя это слово на вкус, — да, они не знают ни о корабле… ни о тебе.       Он подошёл ближе, почти вплотную, и опёрся ладонями о край стола, наклонившись. Их лица разделяла едва ли пара ладоней.       — Но ты это и сам давно понял, Зейн. Потому и улыбаешься. Потому и язвишь, — его голос не стал выше, но плотнее, глуше. — Ты танцуешь на краю, потому что хочешь проверить, сорвёшься ли. Или кто-то столкнёт первым, — Ворс склонил голову чуть набок, изучая. — Мы тебя не похищали. Мы тебя спасли. То, что тебе это не объяснили — ошибка. Но не моя, — он выпрямился, моргнул медленно, по-звериному. — А теперь ты играешь в злого шута, чтобы скрыть, что тебе страшно. И это… нормально, — мужчина отвернулся и сделал полшага в сторону, но не ушёл, просто стоял рядом. — Я не вершитель судьбы, — голос стал тише. — Я тот, кто не даст тебе сдохнуть… даже если ты будешь меня умолять.       Он обернулся к Громову вновь, холодно, спокойно:       — Так что либо ты начинаешь говорить со мной по делу, либо сиди тут и продолжай свои шоу. Только запомни, Зейн, — он указал на гезеллевую стену, — там никого нет. Тут только я. И ты.       — Мне? Страшно? — Зейн хрипло рассмеялся, словно Ворс только что предложил ему платье и уроки скромности. Он легко поднялся с кресла, походкой кота подошёл ближе, почти вплотную, и встретил взгляд Ворса. — Прямо до дрожи… Ты сказал, что меня спасли… — Громов наклонил голову чуть на бок, изучающе, губы искривились в ухмылке, в которой странным образом смешались вызов и какая-то утомлённая ярость. — От чего? От свободы? От права самому выбирать? От правды, которую вы так старательно прячете, как любовника под кроватью? — желтоглазый наклонился ещё чуть ближе, их дыхание почти смешалось.— Были у меня уже «спасители». Один даже стремился меня спасти от меня же. Я его потом обчистил и сбежал в одной рубашке. Самой дорогой, кстати.       На секунду его взгляд упал на губы Ворса. Зейн машинально облизал свои, медленно, почти задумчиво как будто пробовал на вкус ту самую грань, на которой они оба стояли.       — Мне не нужна ничья помощь, — продолжил он уже тише, но голос стал глуше, словно от подступившего жара. — Бывало и похуже. Ничего, справлялся.       Вор на полшага отстранился, не отрывая взгляда.       — И что ты хочешь услышать? — прошептал вор. — Что я знаю, как этот прибор вдруг захотел мне открыться? Чушь. У меня нет объяснений. Есть только вопросы, и ты, похоже, гай тэ не торопишься с ответами.       Громов усмехнулся, откинулся на стол, скрестив руки.       — Так что, защитник-хранитель… Может, уже начнём говорить по-взрослому? Или ты и правда пригласил меня в допросную просто потому, что тебя заводит железо и неудобные стулья?       Ворс не пошевелился, даже когда Зейн подошёл почти вплотную, будто каждый нерв его тела был в напряжении, но внешне он оставался неподвижным, как скала. Только челюсть сжалась сильнее, и взгляд стал колючим, темнеющим, как гроза перед разрядом.       — Ты понятия не имеешь, что с тобой сделали. Не знаешь, кто именно сделал. И, поверь, не всё из того, что тебе говорят — ложь. Некоторое просто… слишком рано, — его глаза задержались на лице Зейна, оценивая. — А может, тебе вообще не стоило бы этого знать. Никогда.       Ворс опустил взгляд на его губы, задержался, будто случайно, но в этом было больше, чем просто взгляд. Он знал, как действует Громов. Знал, когда тот играет. Но сейчас, кажется, что-то в нём тоже треснуло.       — Ты в бешенстве? Прекрасно. Это лучше, чем апатия. Но не забывай, Зейн, — голос стал тише, — я не твой «очередной». Я не в твоей игре.       Вновь повисла тишина, Ворс вздохнул и произнёс немного устало:       — То, что с тобой происходит, вышло за рамки даже наших догадок. И если ты думаешь, что «сам со всем справишься»… — он усмехнулся криво, почти устало, — Ты ещё даже не понял, с чем имеешь дело, — мужчина бросил взгляд на прибор в углу, затем снова на вора. — Сядь. Дай хоть что-то проверить, прежде чем сожжёшь ещё пару человек. Или себя.       — О, как мило, — Зейн хмыкнул, не отводя взгляда. — Решаете, что мне знать, а что «слишком рано». Как трогательно заботливо… почти романтично, — он сделал шаг к креслу, но не сел сразу, а чуть наклонился вперёд, пристально вглядываясь в Ворса: — Только вот, защитник-хранитель… Кто вам всем дал право решать за меня? Когда, что и сколько? — уголки губ дёрнулись в знакомой полуулыбке, за которой пряталась остро натянутая злость. — Я сам буду решать, сгореть мне или жить.       Он чуть повернул голову, точно сканируя реакцию, потом с плавным, ленивым движением опустился в кресло и развалился как дома.       — Ну вот, сижу. Хочешь, могу и раздеться. Ради науки, так сказать, — губы расползлись в почти невинной улыбке, но глаза оставались настороженными. — Только обещай, что проверять будешь лично.       Ворс смотрел на него, не отвечая. Морщинка между бровей стала глубже. Тишина сгустилась, как перед грозой.       — Ты сгораешь, — сказал он тихо. — Но не от злости. И не от боли. Ты просто не знаешь, как не гореть.       Он сделал шаг ближе. И ещё один. Становясь всё ближе, пока Громову не пришлось задрать голову, чтобы смотреть в глаза. Их разделяло не больше ладони, и не то чтобы Ворс нарушал границы… Просто его присутствие внезапно стало слишком реальным.       — Ты носишь маску, потому что не умеешь без неё. Потому что если снять — кто ты тогда, а, Зейн? — его голос стал тише, почти интимный шёпот. — Потому что, если ты замолчишь хоть на минуту… Ты услышишь, как внутри что-то трещит.       Он медленно наклонился, и их губы оказались почти рядом. Почти. Но не соприкоснулись.              — Я видел таких, как ты. И всё равно не смог… — Ворс оборвал себя, резко выпрямился, как будто что-то внутри его дернуло назад.       Рука скользнула к запястью Громова — крепко, но не грубо. Он сжал его, будто проверяя: живой ли, настоящий ли. Его большой палец прошёлся по коже почти рассеянно, но от этого прикосновения будто щёлкнуло в воздухе. Статика. Что-то зазвенело, тонко, на грани слуха. Ворс громко сглотнул и резко отпустил. Не больно, но так, будто сам испугался того, как легко позволил себе поддаться. Развернулся, шагнул к панели. Вставил прибор, запуская скан.       — Сиди ровно. И ещё хоть одно слово про «раздеться», и я проверю твою нервную систему вручную. Без анестезии… Слишком уж ты убедителен, Громов.       Кареглазый не обернулся, но левая рука всё ещё была сжата в кулак. Только костяшки побелели.       Зейн молчал, наблюдая за Ворсом с интересом, будто следил не за охранником или врагом, а за уравнением, которое никак не сходится. Вор всё же поднялся с кресла, не спеша, плавно. Тело двигалось, как у хищника, чья цепь пока держит, но звено уже проржавело. Он обошёл стол, подошёл ближе к панели, к Ворсу. Не дотрагивался, но дыхание касалось его уха. Тепло. Медленно.       — Ты говорил, что не в моей игре… — парень выдохнул чуть тише, — Может быть… Но, кажется, я в твоей…       На лице снова блеснула ухмылка, и Зейн наклонился чуть ближе, будто собирался прошептать нечто непристойное. Но замер. Не сказал. Не двинулся. Не дотронулся. Только смотрел в профиль, в угол напряжённой челюсти, в то, как двигается горло Ворса, когда тот сглатывает. Слишком резко, как будто обжёгся.       — А еще… — сказал он тише, — игру предложили вы, и не ждите, что я буду поддаваться…       Он резко отступил, сев обратно. Движение словно выстрел, всё напряжение в теле, весь самоконтроль слился в один хлёсткий жест.       — Ладно. Проверяй. Только предупреждай, если решишь снова схватить меня. Я тогда места выберу поинтересней… — он провёл пальцами по шее, зная, что Ворс смотрит. И специально для него чуть наклонил голову, обнажая ключицу и словно бы невзначай потянув воротник.— Хотя, если у тебя есть альтернатива «без анестезии», то я не против такой боли. Ради науки, конечно.       Он рассмеялся, но в этом смехе звенело напряжение. Оно било не хуже тока, только глубже. Медленнее. Опаснее. Ворс не двигался. Молчал. Только взгляд стал тяжёлым, слишком прямым, и на миг в нём промелькнуло что-то, что Зейн мог бы назвать желанием — если бы не знал, насколько оно завязано с яростью и страхом. Такой взгляд бывает у людей, которые хотят, но себе не позволяют. Он остался на месте, на секунду прикрыв глаза, пытаясь остановить напряжение, такое вязкое, плотное, как жидкий металл.       — Ты слишком хорошо играешь, — тихо сказал Ворс, и в его голосе почти не было воздуха. — Даже не знаю, что хуже: если ты врёшь… или если ты такой и есть.       Он активировал панель на стене. На одном из столов раскрылся плоский медицинский сканер. Свет прошёлся по комнате, и Зейн вздрогнул — не от страха, а от резкого перехода от игры к чему-то, что внезапно стало… слишком реальным. Ворс взял в руки плоское устройство и кивнул на кресло.       — Сними рубашку. Или хочешь, чтобы я помог? — он не улыбался. Даже не ухмылялся. Лицо каменное, но пальцы чуть дрожали, когда он держал сканер.       Зейн медленно снял рубашку: театрально, но без перегиба. Он знал, что делает. Знал, кто наблюдает. Его кожа была как всегда безупречна, но над сердцем заметный шрам.       Ворс застыл со сканером в руке, как будто что-то внутри замкнуло. Губы чуть дрогнули. Он подошёл и провёл прибором вдоль груди Зейна, задержавшись над шрамом.       — Прям как тогда… — вырвалось у него.       Слово — почти шёпот. Почти для себя. Он сразу замолк. Отпрянул. Сжал сканер чуть сильнее, как будто хотел его раздавить. Но было поздно. Зейн уже услышал.       — Тогда? — мягко переспросил он, но в голосе исчезла игривость. Только холодное внимание, как у кота, который вдруг понял, что мышь вовсе и не мышь. — У нас было «тогда»?       Ворс отвернулся, словно что-то нужно было срочно проверить на мониторе. Но плечи у него были напряжены, а мышцы на шее играли, будто от ярости или от страха.       — Я сказал: не двигайся, — бросил он хрипло, — и не ври мне. Даже молча.       Сканер пискнул, считав данные. Ворс уставился в экран, будто надеялся, что сейчас тот откроет ему все ответы и одновременно скроет все улики.       А Зейн смотрел на него. Уже не просто как на охранника. Как на пазл, у которого исчез один кусок, и вместо него появилось чужое лицо. Впервые за всё время он не усмехался. Только смотрел.       Писк сканера стих. На голопроекционном дисплее вспыхнули строки данных, плотные ряды биомаркеров, сигнатур, отклонений. Ворс медленно прочёл первые строки и замер.       «Идентификатор сигнатуры: несовпадение.       Источник биоматериала: смешанный.       Вторичный органический фрагмент: доступ ограничен (уровень 5+). Открыть?       Формирование отклика нестабильно.       Носитель синтетической адаптации — нестандарт.       Протокол доступа: создано вручную.       Реестр: отсутствует.»       Ворс не сразу понял, что сжал кулак до побелевших костяшек. От сканера будто веяло холодом. Не от устройства, а от правды, которую оно только что подтвердило.       Зейн молча смотрел. Он не видел технические детали, но видел реакцию, и этого было достаточно.       — Что такое, защитник-хранитель? — его голос был мягким, почти ласковым. Он плавно встал, подошёл ближе, коснулся пальцами запястья Ворса, возле всё ещё сжатого прибора. — Что-то интересное? Я — коллекционный экземпляр? Ограниченный тираж? Или… как все?       Громов сделал шаг вперёд, почти скользя. Между ними снова не осталось воздуха. Только дыхание. И нервы, натянутые до звонкой дрожи.       — Знаешь, ты можешь ненавидеть, можешь бояться, можешь делать вид, что ты выше этого, — Зейн прошептал, почти касаясь губами его щеки, — но я вижу как ты смотришь на меня. Даже через весь твой гнев и броню.       Ворс чуть дёрнулся, как будто хотел отступить. Но не смог. Он стоял, пока Зейн медленно поднимал лицо к его. До губ оставалось меньше дыхания. Один миг. Один нерв. Ещё чуть-чуть…       — Прям как тогда… — тихо, срывающимся голосом, повторил Ворс, почти не слышно.       Губы Зейна дрогнули. Он не улыбался. Он ждал.       И в этот самый момент дверь открылась.       — Прерву вашу… — послышался знакомый, сухой голос. — …напряжённую проверку?