Галактический вор: Пустотная сигнатура

      Вселенная молчит.       Не потому, что ей нечего сказать, а потому, что всё уже сказано. Эти слова не звучат, они вплетены в саму ткань мироздания.       Истина здесь не произносится — она присутствует. В холоде далёких галактик, в неподвижности темноты, в течении времени, которое больше не нуждается в числах.       Там нет пустоты — там нечто вечное, не ищущее смысла и не требующее взгляда. Пространство, в котором нет ни добра, ни зла, ни причин, ни последствий — только чистое, незамутнённое бытие.       Космос не наблюдает — он просто существует, и в нем всё совершается именно тогда, когда должно.       Словно само существование покоится на тонкой грани — между хаосом и порядком, между началом и завершением. Грани, которые дрожат, но не рушатся.       Судьба не всегда приходит громко. Иногда она бесшумна, как внезапное понимание, вспыхнувшее среди сна. Она не врывается — она возникает изнутри.       Как нечто глубоко знакомое, просто ставшее явным. Тишина — не отсутствие, это предел. И за ним — не пустота, а нечто иное. То, что ждёт и не торопит.       А просто смотрит, пока ты не станешь готов увидеть.

***

      Зейн открыл глаза.       Мгновение, в котором он вернулся в реальность, не имело времени.       Оно просто было.       Как бывает после долгого, слишком глубокого сна, когда граница между сном и явью ещё не стерта — и кажется, что сам мир всё ещё не решился существовать.       Не было ни мыслей, ни чувств. Только тело. Тяжёлое, непривычное, как чужая оболочка. Оно впервые за долгое время вновь ощутило вес, границы, плоть.       Он лежал обнажённый, на гладкой поверхности, прохладной и чуть влажной, как стекло или полированный металл. Спина словно прилипла к койке липкой кожей, в которой застыла дрожь. Каждый вдох отзывался в рёбрах, как сдавленный толчок.       Воздух был странным. Смесь пыли и стерильности. Как будто это место давно не трогали руками, но кто-то всё это время тщательно следил за каждым граммом бактерий, за каждым шумом, за каждым его дыханием.       Над ним — потолок. Гладкий, из темного металла, без трещин, без швов. От него лился мягкий свет, наполняя помещение светом, но глазам не было больно смотреть на него и если приглядеться, то можно различить какие-то бледные символы. Не язык — не слова. Что-то иное… Может, просто рисунок…       Он попытался пошевелиться, и мышцы откликнулись тупой, вязкой болью. Будто они не двигались века. В груди знакомый ожог. Шрам пятилетней давности, который он получил от любимого человека.       «Любимого… — хмыкнул вор, потрогав шрамы. — Смешно…»       Только теперь он пульсировал, не как воспоминание, а как свежая рана.       Он медленно повернул голову, убрав руку от тела.       Ощутил, как хрустят шейные позвонки, будто заржавевшие.       Вокруг — тусклая, застывшая комната. Без окон.       Каюта? Камера?       В углу на стене висела панель — аппарат, отслеживающий пульс. Монотонный, почти успокаивающий звук. Этот звук можно отключить, но не стали…       «Чтобы тут не стояла гробовая тишина?.. А тут, это где вообще? На тюремный медотсек не похоже. Больше на стационар коробля…»       Он приподнялся, оперевшись на локти и скривился, каждый миллиметр кожи отзывался онемением.       Тело — чистое, выбритое, обработанное. Без одежды.       «Сао ни ма, — он схватился за член без волос: — Тут то брить зачем? Ну, хоть главное на месте…»       В этом месте он лежал явно не просто так, а в ожидании. Вот только в ожидании чего?       Зейн закрыл глаза на секунду, вспоминая события предшедствующие этому.       Порт на Шестой Спице, частный лайнер «Лана» класса ММЗЛ. Красивый кораблик, будто мечта маленькой девочки. Хотя хозяин этой малышки отнюдь ею не был, наоборот, темнокожий амбал под два метра ростом. Громов покинул трюм очередного любовника под утро, направился к другому кораблю… К какому кораблю? Куда он собирался?       «Не помню…»       Не важно. Через ВПД увидел двоих из ВГКД. Смотрят — узнали. Вор развернулся, чей-то силуэт… а дальше? Тьма…       Кажется, он еще с криком приходил в себя.       «Я то и кричал?.. Жаль, явно не от удовольствия… Но ведь это действительно было.»       Он кричал от сильной боли во всем теле, при этом то привычно реагировало. Даже сейчас от воспоминания орган привстал. Зейн тяжело вздохнул, положив руку на пах.       «Не всегда вовремя… Интересно, поэтому побрили?»       Затем тень над ним и все…              Больше воспоминаний не было, только затемненный потолок, источающий свет.       В реальность его привел шум. Шаги. Тяжёлые, размеренные.       Металл под ногами издал хриплый, как будто недовольный скрежет — будто сама каюта знала, что сейчас произойдёт.       Зейн снова открыл глаза.       Дверь бесшумно ушла в стену, впуская в комнату полоску света. В ней, как в отсечённой вспышке, стоял силуэт — высокий, мужской.       Сначала только очертания. Потом — голос.       — Наконец-то очнулся, — произнёс он. В голосе не было угрозы. Скорее, усталое облегчение и расчет. Слишком точная интонация, как будто её проверяли по какому-то внутреннему протоколу.       Зейн медленно сел.       Тело всё ещё чувствовалось чужим — тугим, затёкшим, как после многолетней зимней спячки. Он сел, привалившись к холодной стенке койки, и дёрнул губами в кривой полуулыбке. Последняя у него появлялась всегда — когда не знал, что ему делать смеяться, бояться или бежать голым в закат.       — Это рай? — сипло спросил он, прочищая горло. — Или стилизованный стриптиз-бар? Если последнее, то, как по мне, слегка перебор с антуражем. Хотя… врубай музыку, и покажи на что способен…       Мужчина опешил и не ответил сразу. Подошел ближе, и свет наконец перестал слепить глаза. Зейн увидел лицо. Жесткое. С царапинами, с закалкой, без иллюзий. Сорок с небольшим. Стрижка по уставу, но отросшая, как будто он давно не служит, но все еще придерживается привычек.       «Симпатичный…»       Куртка пилота — изношенная, обгоревшая по краям, как будто хозяин не раз бывал в местах, где пламя и разгерметизация — нормальный вечер.       Глаза уставшие, но внимательные. В них жило слишком многое: и смерть, и страх, и вина. И самое неприятное — осознанность.       — Шутник, значит, — сказал он сухо. Но уголки губ все же дрогнули. — Хорошо. Значит, голова у тебя работает. Уже лучше, чем в прошлый раз.       — В прошлый? — Зейн приподнял бровь. — Ух ты… Вечеринка была настолько хороша, что я не помню, как танцевал? Или ты про более интимные моменты? Если да — то сперва купи мне выпить.       Мужчина проигнорировал и подошел ближе, протянул пластиковую флягу. Звякнула пробка.       — Пей. Обезвоживание — обычное дело после глубокого сна.       Зейн взял флягу, ощутив, как вода внутри приятно шлепается о пластиковые стенки — звук был почти эротичный на фоне сухости его горла.       — Я вообще про алкоголь, но тоже пойдёт… — Громов не отрывал взгляда от лица незнакомца: — Кто ты?       — Зови меня… Ворс. Пока сойдёт.       — Ворс? — Зейн фыркнул, натянув усмешку. — Хм… «Ворс». Звучит как болезнь ковра… Это из «Утерянной цивилизации», если интересно, поищи… Поди трудно было в детстве, да?       — Получше, чем тебе, — без особого выражения ответил Ворс, но в голосе промелькнула едва уловимая тень раздраженного удовольствия. Он замолчал на миг, будто что-то обдумал. — А ты — Зейн. Живой и по определенной причине очень ценный. И, если хочешь знать правду — я только что тебя спас.       — Спас? — Зейн сделал вид, что удивлен. — Так ты мой защитник-хранитель? От кого спасал? Злых духов? Контрактов с корпорацией? От моих бывших трахалей?       Ворс выдержал паузу.       — От ВГКД.       — А-а-а. Вот теперь я заинтригован. — Зейн чуть наклонился вперед, позволяя свету вырисовать рельеф мышц — не из тщеславия, а на случай, если придется прыгать и бежать. Он по прежнему был напряжен, но продолжал хорошо это скрывать. — ВГКД — милые ребята. И да, у них был ордер на мой арест, но… неужели их снова не впечатлил мой шарм? Ха… знаю, поклонники поделить не смогли…       — Насколько я понял, — сказал Ворс, — они решили тебя исключить из списка живых.       — Исключить, значит… — Зейн хмыкнул. — Неужели за шаттл с мэровским племянником? Я же говорил, он сам хотел! Даже видео есть. Причем в чьенго тинь. Если посмотришь, то там скорее его надо задерживать. Парень был… очень увлечён.       Он поднял бровь, довольный вспышкой воспоминания.       — Не из-за него, — сказал Ворс резко, но без ярости. Как хирург, сообщающий диагноз. — В этот раз они решили убрать тебя без протоколов. Без камер. Без свидетелей. Пришёл неофициальный приказ.       Зейн замолчал. Не потому, что испугался, а потому, что почувствовал несосыковку. В словах Ворса что-то звучало слишком… складно. Как будто историю репетировали. Как будто подсказки были продуманы заранее. Но Громов, как всегда, надел маску. Усмешка вернулась. Голос стал лёгким, как дым.       — Ну что ж, спасибо, о мой таинственный Хранитель. Надеюсь, твоя программа спасения включает в себя не только «спасти от смерти», но и такие полезные функции как «влажный поцелуй», «горячий секс» и «расскать мне, ша ма фей вообще тут творится».       Ворс чуть улыбнулся, уже поворачиваясь к выходу:       — Позже. Пока радуйся, что дышишь. Сейчас это уже привилегия, и становится только хуже.       — О, я в восторге, — пробормотал Зейн, подняв руку в манерном прощальном жесте. — Особенно, когда не имеешь ни малейшего понятия, чей воздух вдыхаешь… и сколько за него уже заплатили. Буду тебя с нетерпением ждать, мой защитник-хранитель…       Дверь закрылась, и он остался один.       Каюта снова наполнилась мягким гулом — не машин, а самого пространства.       Мужчина поднял глаза к потолку. Символы над ним чуть дрогнули, словно что-то отреагировало на его взгляд.       «Если это спасение, — подумал он, — то уж больно оно на клетку смахивает.»       И снова усмехнулся. Пальцы расслабились на краю койки, и Громов переплел руки перед собой на груди, но взгляд оставался острым.       Зейн знал: кто бы ни сдал карты — он всё равно уже в игре.       «Что ж… Тогда будем жульничать…»