Галактический вор: Пустотная сигнатура

      Прошло несколько часов. Или, возможно, больше. Здесь, в этой изолированной капсуле, время не существовало. Оно не тикало, не шло, не тянулось — просто отсутствовало, как и всё остальное.       Когда дверь снова отъехала в сторону, издав тихий шелест, Зейн лениво повернул голову на звук. Потянулся — небрежно, с изящной наглостью кота, которого разбудили посреди сиесты. Как будто он только что сладко выспался на солнечном пляже, а не очнулся в стерильной камере без окон, одежды и внятных объяснений.       За время одиночества он не скучал. Он исследовал каюту, методично, с налётом профессиональной паранойи.       Панели — скрытые, без стыков. Шкафы — несколько, все пустые. Даже не шкафы, а жалкие заготовки под них. За одной из скрытых дверей был туалет и аэрофобный душ.       «Ну хоть не в угол ссать, утешает…»       Больше ничего: ни одной вещи, ни галопланшета, ни даже чёртового куска тряпки. Ни розеток, ни вентиляционных решёток, которые можно было бы использовать, чтобы запихнуть туда отчаянную надежду. Даже панель, отслеживающую его состояние, унесли.       И одежды не оставили.       Он оглянулся на лежащий на койке плед — тонкий, как намёк, и такой же бесполезный.       Замок на двери тоже был любопытный. Точнее, его отсутствие.       Никаких панелей для замка, какие обычно использовали, чтобы открывать двери с помощью галовизора, которого у него тоже не было. Не было кнопок, ничего, что можно было бы ковырнуть, вскрыть, взломать.       С внутренней стороны — глухо, как в гробу для особо дорогих клиентов.       Тут кто-то знал, с кем имеет дело.       Знал, что Зейн — не тот, кого стоит оставлять даже с иглой, полипропиленовым клином или надеждой.       Что ж, хорошо… Но всё равно — плохо знают. Очень плохо. Он всегда находил выход. Вопрос был только во времени… и ценах.       «Но когда Ворс уходил, то дверь отодвинулась мгновенно. Хотя он ничего не делал…»       Что означало лишь одно: за ним наблюдали.       Зейн знал это. Не чувствовал — знал.       Он повернулся к той стене, где бы сам установил камеру.       Гладкая, неприметная поверхность, скорее всего гезелловая, преломляющая с другой стороны свет, звук и совесть.       Он ухмыльнулся, медленно, чуть приподняв бровь, и помахал пальцами прямо в камеру, хоть и не видел ее. После оставив только один — средний. И выразительно, с театральной тягой насадился ртом, прошелся им вдоль пальца. Туда и обратно, а под конец поиграл язычком с кончиком фаланги. Засмеялся и продолжил осмотр…       В этот раз вошёл не Ворс. Новый визитёр был заметно младше. Лет тридцать, может меньше. На нём был облегающий комбинезон цвета угольной пыли, лишённый формы, орнаментов или признаков принадлежности к чему-либо. Ткань тянулась по телу как вторая кожа, без единой складки. Без пуговиц, молний или карманов. Громов оценивающе осмотрел мужчину. Смотрелся он в этом комбинезоне просто отлично, особенно порадовала филейная часть, хотя содержание паховой области могло бы быть и побольше…       «Разволновался? Замерз?»       Лицо — аккуратное, почти кукольное. Черты словно подогнаны под шаблон: чистая кожа, правильные скулы, ни одного волоска на лице. Глаза — синие, но какие-то безжизненные. Такие бывают у фармацевтических рекламных аватаров или людей, которых учили улыбаться до того, как они научились дышать. Мужчина вошёл молча, не выказывая ни страха, ни неприязни.       Зейн вытянулся на койке, закинул руки за голову и изобразил широкую улыбку:       — Добро пожаловать в мои покои, — протянул он, раскинув руки, как хозяин дешёвого борделя. — Остерегайтесь сарказма: у меня он в острой форме.       Громов осмотрел вошедшего с головы до ног, задержавшись на лице: ни морщины, ни эмоции.       — А вы, простите, по какому делу? Клизму принесли? Душевный разговор? Или тест на совместимость? Для последнего, предупреждаю, вам тоже придётся раздеться… хотя я — очень даже за.       Мужчина не ответил. Синие глаза скользнули по Зейну вопросительно и немного растерянно, но это продлилось только мгновение.       — Зейн Громов? — прозвучало нейтрально, без вопроса в интонации.       — А кто спрашивает? — Зейн приподнял бровь, осматривая фигуру перед собой. — Фанат? — его усмешка стала откровенной. — Автографов нет, но могу подарить отсос. Эксклюзив.       Незнакомец вновь никак не отреагировал — только отвёл взгляд и подошёл ближе, не поднимая головы, активировал тонкий, почти невидимый планшет.       — Я Ноа Бри, а у вас медосмотр, — сказал он. — Протокол требует.       — Ну наконец-то! — с явным преувеличением выдохнул Зейн и спрыгнул с койки, размяв шею и плечи. Каждое движение он сопровождал театральным стоном, будто бы только что вышел из спа-салона, где его разминали шестирукие сексуально озабоченные мужчины.       — А то я уж начал думать, что меня похитили исключительно ради моего обояния и обожания моего остроумия. А стандартный медосмотр — это же святое, да? — Громов сделал паузу и задержал взгляд на медике, но тот совершенно не смотрел на него, сосредоточившись на планшете. Тогда вор хитро улыбнулся, подошёл к мужчине и нежно, но твёрдо взял того за подбородок, приподнял голову и заглянул в глаза: — Какой глубокий синий. Никогда таких не видел, красиво… — погладив большим пальцем линию скулы, отпустил.       Медик от неожиданности покраснел и чуть не выронил планшет, успев его подхватить в последний момент. Громов же, довольный реакцией, отошел, развернувшись и сцепив руки со спины, продолжил говорить. — А халат получу? Белый, с вышивкой и разрезом на попе? — он выпятил голый зад, повернулся лицом и хлопнул ресницами: — Хотя ладно… Если что, я и без ничего привык. Мне нравится, когда на меня глазеют. Особенно те, кто не должен.       Громов вышел первым, следом шокированный Ноа — или тот, кто изображал медика — он был немногим выше вора и примерно его же телосложения. Походка мужчины была бесшумной, как у призрака. Всё в нём излучало строгость, хрупкую, как стекло, немного надавить, и сломается, и Зейн только что задел край этого стекла, создав трещину.       Дверь за спиной медика захлопнулась мягко, но с финальностью, как засов. Вор увидел, что в коридоре стоит ещё один мужчина, крепкий, в серой форме, но без нашивок или обозначений — как все тут, судя по всему.       — О… — Зейн подмигнул новому лицу, — да у нас тут групповушка намечается…       — Пожалуйста, пройдёмте, — сказал медик, вновь проигнорировав вора и, обойдя его, пошёл вперёд.       — После вас, — Громов галантно пропустил вперёд надзирателя, но тот почему-то не пошел в указанном направлении, а хмуро глянув на желтоглазого, кивнул, мол, иди вперед. Вор захихикал, проходя следом за врачом и отряхивая воображаемую пыль с бедер, но продолжал говорить с охранником: — Двое мужчин ведут голого третьего в какую-то поебень… Без коктейля? Без цветов?       Он шагнул вперёд, с ленцой и самодовольством, словно выходил на подиум.       — Хотя ладно… Какие уж цветы, когда я уже в боевой готовности. Зачем тратить время, правда?       Он оглянулся, на мужчину в форме, не скрывая насмешки, но взгляд его был внимательным. Каждую мелочь — звук шагов, ритм двери, запах воздуха — Зейн впитывал, как хищник, ищущий слабое место.       — Обожаю с вами беседовать, — продолжая улыбаться, говорил Громов, потому что роль — это броня. И, как всегда, он умел её носить. — Вы такие отзывчивые…       Коридоры встретили Зейна тем же, чем и в камере — стерильной, душной тишиной, в которой даже шаги звучали неестественно громко. Свет исходил не от ламп, а от самого потолка, рассеянный, равномерный — без теней, без бликов. Такая иллюминация годилась для лабораторий, а не для жизни.       Стены были гладкие, матово-серые, с редкими вставками — едва заметные технические панели, грави-отводы и вентиляционные щели. Ни табличек, ни указателей. Будто сам корабль не хотел, чтобы кто-то знал, где он находится. Именно корабль. Громов понял это, но определить модель не мог, что как минимум вызывало интерес.       Зейн шел босиком по гладкому полу, который пружинил, словно реагируя на вес тела. Он чувствовал каждый шаг, каждое движение, ощущая приятную прохладу под стопами.       Медик впереди двигался, чётко зная куда идти, будто на автомате — повороты под идеальным углом, равномерный шаг, отсутствие даже малейших жестов. За спиной шел охранник — тяжёлый, молчаливый, как тень. Зейн почувствовал, что он не просто сопровождает — он фиксирует. Анализирует. Возможно, даже оценивает.       На одном из поворотов Зейн заметил замаскированную камеру — блеск за швом в потолке. Другую — над дверным стыком. Все они были словно частью самой архитектуры, встроенные так плотно, что стали незаметны, но не для Громова. Хотя определить точное количество он все же не мог. Слишком быстро шли, поэтому не знал, сколько ещё глаз следят за ним.       — Знаете, — произнёс он лениво, будто между делом, — я конечно понимаю — корабль строгого режима, всё такое… Но не могли бы вы, например, поставить фосфенновый проектор с иллюзией гор? Свежий воздух, красивый пейзаж… Глаз отдыхал бы. А то у вас тут как в крематории перед загрузкой.       Медик не ответил. Охранник, кажется, даже не моргнул. Они прошли мимо гермодверей — узких, с двойными швами и внутренними замками. За одними Зейн услышал короткий гул — возможно, технический отсек. За другими — пустоту, приглушённую. Там было что-то… живое. Или жившее.       И вот, наконец, медотсек.       Дверь открылась беззвучно, как будто испарилась, отступив в стену. Зейн остановился на пороге и присвистнул.       — О, ну наконец-то. Хоть где-то у вас почище, чем у меня в голове… Хотя, наверное, тут тоже иногда находят странные вещи внутри людей, да?       Он шагнул внутрь, не ожидая приглашения, но краем глаза продолжал отмечать всё: расположение оборудования, вентиляцию, единственный стул — примагниченный к полу, кстати — и то, что дверь всё ещё открыта. Пока.       «Играй. Дыши. Запоминай», — привычный голос внутри. Тот, что всегда звучит тише, чем мысли.       Голос, без которого выжить не возможно….       — Присаживайтесь, — врач указал на кушетку.       — Ножки сразу раздвигать, или вначале познакомимся поближе? — сказал Зейн, присаживаясь, но оставаясь в напряжении — как кот на новом подоконнике. Вновь никакого внимания, но уши Ноа периодически стали краснеть из-за постоянных пошлых шуточек.       Сканер мягко замерцал. Пошли стандартные процедуры: визуализация, пульс, давление, нейронный отклик. Единственное, что заметил Громов, это то, что оборудование внешне было непривычным.       «Может, кроме стандартных процедур, он еще что-то проверяет… Тогда что?»       — Что, даже не спросишь, сколько я выпиваю в неделю?       — Автоматические протоколы сами определят, — спокойно отозвался врач, стараясь не смотреть на вора.       — Никакой интриги, — фыркнул Зейн, — Скукота…              Процедура длилась всего несколько минут. Зейн свистел себе под нос мелодию, которую, возможно, только что сам выдумал.       — Готово, — сказал врач. — Вас скоро проводят на встречу с экипажем.       — Вау, — Громов хохотнул, легко поднимаясь с кушетки, — значит, теперь меня ждёт торжественный приём с фуршетом, групповыми объятиями и, надеюсь, с минимумом экзистенциальных сюрпризов?       Игнор. Привычный, уже почти родной. Он начинал чувствовать себя как шут при дворе автоматов: веселись, прыгай, но не жди отклика. И всё же… Он знал, что нужен живым. Это добавляло игре азарт — даже если он не вор в привычном смысле, но взломать чужую невозмутимость… Ох, вот это настоящий вызов, к тому же один раз это у него получилось.       Зейн раскинул руки, как артист на сцене, сложил пальцы, будто держал воображаемый бокал, и произнёс с напыщенной торжественностью:       — Осталось только вручить мне памятный кубок с надписью «Добро пожаловать в «Фей читау це нани » — выживи, если сможешь».       Он поднёс «бокал» к губам, сделал глоток воздуха и театрально закатил глаза:       — Ах. Прекрасный букет страха, нотки изоляции и долгого послевкусия «что за ни ма тут вообще творится».       Визуально медик оставался статуей: ровная спина, нейтральное лицо, сдержанные движения. Но внутри — короткий, почти болезненный спазм.       «Снова. Он снова говорит. Он когда нибудь затыкается?»       Он не был обучен реагировать на сарказм и заигрывания — инструкции предписывали игнорировать. Но дело было не в шутках. Дело было в их цели. Зейн не просто бросал слова. Он зондировал. Он кидал приманки, нажимал кнопки. И хуже всего — делал это с наслаждением.       «Он не дестабилизирован. Он наблюдателен. Отвратительно наблюдателен. Играет с ситуацией, не имея ни одного козыря в рукаве. Или… думает, что они есть? В нём… нет страха. Есть азарт. Это хуже.»       Медик не дрогнул. Но рука, державшая планшет, чуть сильнее сомкнулась на корпусе. Одно неверное движение — и он вновь не сможет его удержать. Это был не пациент. Это был неизвестный переменный фактор. Такой, что в любой момент превращает любую статистику в шутку.       Внутри протоколов тревожно замигал пункт: «начать повторное поведенческое наблюдение / отклонение от ожидаемой модели». Мужчина молча подтвердил активацию. И всё же, прежде чем повернуться к двери, в его взгляде на полсекунды вспыхнуло то, чего не должно было быть — любопытство, интерес и... желание?