Галактический вор: Пустотная сигнатура

      Зейн приходил в себя медленно, как будто пробирался сквозь вязкую, липкую пелену, где каждый вдох давался с усилием, а мысли всплывали будто со дна. Воздух был холодным, сухим и пах стерильностью, дешёвым пластиком и чем-то едва уловимо металлическим, словно здесь недавно обрабатывали чьи-то внутренности, а не просто стены.              Он лежал на узкой койке с тугим матрасом, обтянутым серым винилом. В этот раз ему оставили штаны, но только их. Ни мягкой и удобной рубашки, ни обуви не было. Над ним, не мигая, ровно гудел потолочный светильник, не щадя глаз. Изолятор.       Помещение почти не отличалось от каюты, в которой его уже держали: те же обтекаемые формы, минимум мебели, отсутствие иллюминаторов. Только стены были темнее, глухого серого цвета. Шкафов не было вовсе. В углу встроены модульный аэродуш и унитаз без шторки. Дверь, на первый взгляд, ничем не отличалась от той, что была в его прежнем «люксе» — такая же гладкая, без ручки или замка с внутренней стороны. Но стоило присмотреться, как становилось заметно, что её вскрывали. Металлический контур на стыке с косяком был неровен, словно кто-то вырезал его грубо, неумело, явно впервые. Замок просто изъяли, выдрали.       «Сомневаюсь, что они просто оставили её открытой… — подумал Зейн, приходя в себя. — Засов? Серьёзно? Как в «утерянной цивилизации»…»       Вор усмехнулся. Внутри вспыхнуло то самое чувство, не просто злорадство, а терпкая, почти сладкая гордость. Один побег. Один. И этого хватило, чтобы у людей, привыкших доверять системам, закрались сомнения. Он не взламывал замки. Не прокрадывался по вентиляциям. Просто исчез, потому что корабль… считал его своим. Пустотная сигнатура играла по-своему с биосканами, подменяла данные, пока те, кто его искал, гонялись за фантомом.       «Прям как в архивах отца по тюрьмам исчезнувшей Земли, — он позволил себе улыбку. Их технологии проиграли его крови. — Ещё цепь через дверь, и можно снимать ретропостер».       Зейн чуть повернул голову и замер, натянуто моргнув, будто увидел кого-то, кого не ожидал или, наоборот, слишком хорошо знал, что он будет там. Ворс сидел прямо, в ожидании. Ни раздражения, ни радости, только тяжёлое, выжидающее молчание.       Громов прищурился, чуть подался вперёд, разглядывая мужчину как чужой артефакт, найденный там, где его быть не должно.       — Ты проснулся, — сказал тот хрипло, слова царапали горло.       — Ммм… сказка начинается? — Зейн поморщился, протирая лицо ладонью. — Только не говори, что ты тут сидел всё это время, как преданный декоративный защитник-хранитель. Или… — он скосил взгляд в сторону двери, — для меня теперь смена караула идет с тобой в комплекте? — он медленно сел, не отводя взгляда. — Ну что, «папочка Франкенштейн», — вор выдохнул с насмешкой, — вот и снова мы.       Ворс не улыбнулся. Его лицо оставалось таким же каменным, как и в ту первую встречу, когда Зейн ещё ничего не знал. Только в глазах что-то дрогнуло слишком быстро, чтобы это можно было назвать выражением.       — Я здесь не охранник, — медленно произнёс он. — И не спаситель. — Ворс откинулся на спинку стула, сцепив пальцы. — Я тот, кто сделал выбор. Кто взял на себя ответственность, когда остальные бы отступили. Кто рискнул… потому что увидел в тебе не эксперимент, а шанс. — Он замолчал на миг, затем добавил тише: — И точно сижу тут не ради роли.       Зейн тихо, почти беззвучно усмехнулся, но губы растянулись в знакомой, хищной ухмылке. Он откинулся на локти, удобнее устраиваясь, и медленно провел взглядом по Ворсу, от сцепленных пальцев до уставшего лица.       — Шанс? — протянул он ядовито. — Прости, это ты про кого сейчас? Про меня… или про себя?       Громов медленно сел ровнее, жестом смахнув волосы со лба, как будто этим мог стряхнуть всё: и записи, и медицинский стол, и слово «копия».       — Не строй из себя героя, Ворс. Ответственность, выбор, риск… — он фыркнул. — Ты просто один из тех, кто захотел поиграть в инженера судеб, творца чего-то живого. Пока оригинал дышал под наркозом, а копия училась дышать в принципе, — вор наклонился вперёд. — Так что давай по-честному. Я твой шанс. А ты тот, кто решил, что ключ можно держать в клетке.       Ворс не отвёл взгляда. На лице промелькнула едва уловимая тень, было видно, что слова Зейна всё же задели. Он выпрямился, сцепив пальцы крепче, и заговорил спокойно, почти отстранённо, словно разбирал сложную схему, но голос дрогнул.       — Я не творец, Зейн, и не инженер судеб. Я тот, кто собрал аварийную конструкцию из того, что уцелело. И не отпустил. Может, именно в этом моя ошибка. — Он вздохнул, провёл ладонью по лицу, будто стирал следы бессонных ночей, затем подошёл ближе — не угрожающе, с тихой, глухой решимостью. — Ты стал целым из осколков, которые не должны были работать вместе. И всё же работаешь. Жив. Слишком живой и такой единственный, — мужчина остановился, глядя в жёлтые глаза, и голос стал тише: — Ты ненавидишь клетку? Логично. Но я закрыл дверь не потому, что боюсь тебя. Я боюсь за тебя. Этот мир не просто не готов, он тебя не распознает. Он сотрёт тебя, как сбой, как ошибку. Он не даст тебе второй попытки, а ты пока не знаешь, как выжить вне схемы, которую сам и поломал, — он замолчал ненадолго, подбирая слова. — Да, я тот, кто держит ключ. Но не от клетки. От времени, когда ты наконец сможешь выйти и остаться собой.       Зейн молчал дольше обычного. Слова Ворса были выверены, поданы с той самой холодной рассудительностью, к которой тот всегда стремился, как будто мог удержать ситуацию в руках, просто не повышая голоса. Но Громов лишь усмехнулся, не озлобленно, а почти весело, с той особенной язвительной лёгкостью, что появлялась у него в самые паршивые моменты.       — Ммм… красиво стелишь, папочка, — протянул он, скидывая ноги с койки. Холодный пол коснулся ступней, но Зейн не дрогнул. — Боишься за меня… Мир ко мне не готов… — он поднялся, неспешно, словно намеренно вытягивая паузу, и шагнул ближе. Теперь между ними было меньше полуметра, и жёлтые глаза смотрели прямо в карие. — Только вот ты выбрал память не того человека, — произнёс он мягко, но с лезвием под кожей. — И теперь я не из тех, кто позволит решать за себя. Ни тебе, ни твоим вышестоящим, ни всей этой дрожащей «научной элите». — Его губы скривились. — Мир никогда меня не жаловал. Точнее, оригинал не вызывал у них аплодисментов.       Вор хихикнул, и звук отозвался в стенах, как вызов.       — А ты, — он тыкнул пальцем в грудь Ворса, потом медленно провёл по молнии комбинезона, — правда веришь, что твои «хозяева» меня когда-нибудь отпустят? — Зейн рассмеялся уже в полный голос. Ярко, звонко, с некой щенячьей радостью, будто вся эта безысходность стала для него забавной игрой. — Нет, Ворс. Либо ты жалкий лжец, либо гай тэ (чертовски) наивен. В любом случае спасибо. Спасибо, что создал меня… папочка, — он склонил голову, невинно глядя на мужчину. — Но в твою игру я больше не играю.       Ворс выдохнул не громко, но с едва заметной судорогой на лице, он не отводил глаз от вора.       — Я не лгу, Зейн, — тихо сказал мужчина, — но, возможно… я действительно надеялся. Что смогу убедить тебя, прежде чем ты решишь сжечь всё дотла. — Он на миг закрыл глаза. — Ты не должен был стать таким. Но теперь ты единственный, кто может довести всё до конца, — Ворс открыл глаза, решительно глядя на вора: — Я больше не контролирую тебя. Но и ты не свободен. Не здесь. Не сейчас.       Зейн прищурился, будто слова Ворса оставили на языке что-то кислое. Он медленно подошёл еще на пол шага ближе, оказавшись почти вплотную. Его пальцы легко коснулись лацкана куртки Ворса, небрежно прошлись по ткани, но в этом касании чувствовалось напряжение. Вор склонился ближе, глядя снизу вверх, голос стал ниже:       — О, я доведу, не сомневайся, — прошипел он, уголки губ дёрнулись в подобии улыбки. — Вот только не то, что ты задумал, и точно не так, как вы рассчитывали. А что до свободы… — Зейн скользнул пальцами по груди мужчины, мимолётно, как разряжающийся импульс, и отстранился, развернувшись к камере, будто оглядывая серые стены. — …ты ошибся, папочка. Свобода не дверь с кодом, не статус в базе и даже не ключ доступа к арстоку. Свобода — это когда ты понимаешь, что терять уже нечего. — Вор снова повернулся, глаза вспыхнули знакомым вызовом: — Так вот, мне — нечего. А тебе? — Зейн указал пальцем в грудь Ворса, слегка надавив. — Вся эта тама орту конструкция, которую ты пытаешься удержать, пока она рассыпается у тебя в руках. — Громов усмехнулся, совсем легко, почти по-дружески. Палец всё ещё оставался там, в центре груди мужчины. — Как долго это продлится?       Ворс не отшатнулся. Не отступил ни на шаг. Он стоял, как и всегда, будто врос в пол, будто мог силой воли удержать всё, что трещало по швам. Только челюсть напряглась, и в глубине взгляда что-то мелькнуло, но тут же исчезло, прежде чем Зейн смог точно определить.       — Ровно столько, сколько смогу, — тихо ответил он. — Пока держится, ты жив. Пусть и злишься на тех, кто держит, — Ворс поднял руку и аккуратно, почти с нежностью, обхватил запястье Громова, убирая палец со своей груди, но не отбрасывая. — Я не герой, Зейн. Не спаситель. Я просто человек, который выбрал тебя и теперь будет расплачиваться за этот выбор до конца.       Зейн не отвёл взгляда. Жёлтые глаза сверкнули от напряжения, от странной, перекрученной злости и чего-то ещё, неоформленного.       — Ой как звучит, я чуть не возбудился… — усмехнулся он, мечтательным голосом. — «Пока держится, ты жив», да? Только вот в твоём уравнении жизнь это клетка, где стены просто покрашены в цветочек. И расплачиваться, папочка, ты начал не тогда, когда выбрал меня. А тогда, когда решил, что можешь выбирать за меня.       Зейн скользнул ближе. Его дыхание обжигало, губы почти коснулись губ Ворса, но не встретились, зависнув в тревожной близости, в напряжённом полушаге. Голос прозвучал глухо, с металлической усмешкой в каждом слове.       — Так скажи… честно, — выдохнул он, обдав жаром. — Если я захочу уйти… ты позволишь? Или все же решишь за нас обоих, великий творец, мастер своей идеальной игрушки?       На мгновение повисла тишина. Зейн чувствовал, как напряглось тело напротив. Это был контроль. Сдержанность, такая же упрямая, как стены этого изолятора. Ворс заговорил тихо, с твердостью стали:       — Ты не игрушка. Но я всё равно не отпущу. Потому что не хочу, чтобы ты исчез. Даже если мир прогнёт колени пред тобой… я не прогнусь. И да, я выберу снова. Если это значит, что ты останешься жив.       Зейн стоял, не отводя взгляда, и только вновь уголок его губ дрогнул в той самой насмешке. Но вместо слов сначала была тишина. Густая, почти осязаемая. Одна рука по прежнему оставалась в руке Ворса, тот будто и не собирался ее отдавать. Тогда вор поднял другую руку и скользнул пальцами по вороту мужчины, не угрожающе, а почти задумчиво, словно проверял, насколько тот ещё живой под всей этой бронёй из вины и принципов.       — Значит, снова выберешь, — прошептал Зейн. В голосе не было ярости, только усталость. — Твоё «спасти» всегда на вкус как «посадить в клетку», — вор медленно шагул назад. — Папочка… — он скривился в лукавой усмешке, — я не буду жить по чужой воле. Даже если в твоей голове это называется «во благо». Ты ведь не первый, кто решил, что знает лучше, что мне нужно… И, честно? Даже в десятку не попадаешь, — жёлтые глаза вспыхнули холодным светом. — Хотя, признаю, первый, кто подошёл к этому так радикально. Создать меня, сломать двери, и… оставить всё внутри. — Он чуть склонил голову. — Вот чего я до сих пор не пойму. Зачем ты оставил мне память оригинала? И зачем сам подсказывал, где копать, если по-настоящему не хотел, чтобы я знал? — он прищурился, и в уголках губ мелькнула тень усмешки: — Хотя… дай угадаю. Ты хотел дать мне крошку истины. Столько, чтобы я заткнулся. Чтобы подумал, что понял и успокоился. Но просчитался.       Ворс смотрел на него долго, как будто на миг задумался, стоит ли говорить вслух то, что обычно прячет в слоях молчания и контроля. Он только сейчас понял, что продолжает держать вора. И резко отпустил. После чего глухо, но честно выдохнул.       — Я дал тебе не всё. Только то, что считал необходимым, чтобы ты не разрушил себя раньше времени. То, что мог выдержать. Остальное… ты не должен был найти, — он на секунду отвернулся, словно что-то в голосе Зейна или в собственных мыслях кольнуло слишком глубоко. — Я не хотел, чтобы ты видел то досье. Не тогда. И не так, — его голос стал ниже. — Ты был нестабилен. И только начал в себя приходить. Но ты пошёл дальше… Они могут тебя просто списать.       — Какое трогательное благородство, — Зейн усмехнулся и иронично захлопал в ладоши. Аплодисменты прозвучали гулко, будто раскрывая издевательский акцент в тишине между ними. — Прости, а я начал «приходить в себя»… после чего именно? После того, как сделал первый вдох в этой консервной банке? Или после спектакля, который вы разыграли всей командой? — он сделал шаг вперёд, голоса не повышал, но в каждой фразе сквозила сталь. — А капитан. Как убедительно она всё сыграла. Или… не знала? Не знала, что ты притащил подопытного, чтобы посмотреть, как он впишется в спектакль? Как все примет за чистую монету? — вор наклонил голову, чуть прищурился. — Только, похоже, ты получил чуть больше, чем рассчитывал.       Ворс выслушал молча. Его лицо не изменилось, но плечи будто застыли в напряжённой стойке, как перед выстрелом. На аплодисменты он не отреагировал. Только медленно вдохнул.       — Да, ты прав, — произнёс он наконец, глухо. — Я получил больше. Намного больше. — он сделал шаг навстречу, их разделяло меньше метра. Взгляд стал тёмным, цепким. — Я рассчитывал на существо с адаптивным мышлением, возможно с остаточными поведенческими реакциями. Тень. Конструктор. А ты… ты стал настоящим. Слишком настоящим. И да, капитан не знала. Никто не знал. Потому что ты не эксперимент для широкой публики. Ты был моим. Моей задачей. Моей ответственностью.       Мужчина на миг опустил взгляд, будто прикусил неудобное чувство или мысль, и снова поднял глаза на Зейна.       — И если бы ты не начал сам копать, возможно, все бы наладилось, и они не стали бы… — он поджал губы. — Но теперь… теперь ты знаешь. И я отвечаю за это тоже.       — Святой Ньютон, — Зейн фальшиво ахнул, прикрывая рот ладонью, будто потрясён, — как по-хозяйски… «Я твой»… ну прям романтика. — Он взял руку Ворса и прижал к своей груди: — Аж сердечко застучало, — вор хихикнул, шагнул в сторону, позволяя тени упасть на лицо, и поднял руку, показывая двумя пальцами крошечное расстояние. — Только вот ты опять лукавишь. Самую малость, да? — он подмигнул, усмехнулся. — Есть кое-кто, кто в курсе. Как минимум Шейд и тот прелестный нейропсих, — вор обернулся к Ворсу, на губах всё ещё играла насмешка. — Кстати, как его зовут, этого очаровашку? А то всё «нейропсих, нейропсих»… Неудобно даже, вдруг мы с ним ещё поближе познакомимся.       Ворс словно на долю секунды замер. Лицо всё ещё было спокойно, но в глазах мелькнуло нечто резкое, короткий импульс, как укол под кожу. Он склонил голову, будто прислушиваясь к себе, а потом сухо усмехнулся.       — Его зовут Айрон, — произнёс Ворс медленно, словно выталкивая имя из горла. Голос был глухой, сдержанный, почти злой. — Хотя тебе ведь на самом деле не интересно, как его зовут. Зейн, он просто делал то, что должен был.       — Ах да, — с лёгкой насмешкой кивнул вор, облизнув губу, — конечно. Вы же просто делали свою работу. Все до одного. — Он медленно склонил голову, глядя на Ворса почти ласково, почти… но не до конца. — Такие преданные. Такие… увлечённые, — голос звучал мягко, как шелк, но с той натянутой гладкостью, за которой всегда прячется лезвие. — Прямо с головой в процесс. Аж светились от рвения.       Уголки его губ дрогнули в улыбке тонкой, почти безобидной, но глаза резали взглядом, как изнутри выточенное лезвие. Вор понимал, что начинал заводится и злиться, но это ему никак бы не помогло. Он прикрыл веки, вдохнул глубже, чтобы успокоиться. В голове возникали все произошедшие события на этом корабле. И Громов понял, что немного устал…       — Может, притащишь выпивки? Пока меня снова не посадили на цепь. Что-нибудь покрепче. Локтосту, например, а после еще закурить. Будем считать это новым этапом исследований, как на подопытного действует алкоголь.       Ворс ответил не сразу. Его пальцы едва заметно сжались, словно сопротивлялись внутреннему импульсу, оттолкнуть или… остаться.       — Не испытывай моё терпение, Зейн. — Голос его был тих, глух, но за ним ощущалось напряжение, как за запертой дверью, в которую уже начали ломиться. — Это не игра. И ты не трофей, — он сделал шаг вперёд, не дотрагиваясь, но расстояние между ними будто стало ощутимо меньше. — И если хочешь напиться, я тебе налью. Только сначала скажи, что именно ты пытаешься забыть.       — Я, забыть? — Зейн коротко рассмеялся, почти беззвучно, и только потом открыл глаза. В них не было ни лёгкости, ни боли. Только ровный, обжигающе спокойный интерес. Он скользнул взглядом по лицу Ворса и уселся чуть вольготнее, как будто в этой тюрьме теперь он чувствовал себя хозяином.       — Нет, папочка. Ничего я не пытаюсь забыть… Я хочу помнить весь вуан дан, что со мной происходит… — его губы тронула улыбка, сухая, как трещина на старом стекле. Вор тряхнул челкой, закусив губу, и вздохнул. — Просто хочу выпить… И закурить. — Громов сделал лёгкий жест рукой, как бы отсекая лишнее: — Ситуация, не находишь, вполне располагает? Или у вас там в протоколе не прописано, что делать, когда подопытный сам предлагает эксперимент?       Ворс выслушал его молча, не дрогнув. Только угол челюсти медленно напрягся, как будто Зейн снова и снова нажимал на триггер, который тот упрямо не хотел признавать.       — Ты издеваешься. — тихо произнёс он. — Прячешься за фразами, как за ножами. И всё же лезешь вглубь. Каждый раз. — Ворс поднял глаза и произнёс негромко, будто машинально: — В протоколе не прописано, как поступать, если подопытный просит выпивку.       Он чуть повернул запястье, активируя встроенное устройство, и коротко произнес команды.       — Локтосту. Две. И сигареты, стандартные, без усилителей, — Ворс замолчал на секунду. — Пусть принесут быстро.       Затем спокойно взглянул на Зейна, с лёгкой, почти усталой насмешкой.       — Только не обольщайся. Я не бармен и не компания на вечер. Ты захотел эксперимент, значит, посмотрим, как он на тебя подействует. — И добавил чуть тише, но с металлической отточенностью: — Но когда начнёт действовать, не вздумай снова играть в безразличие. Я на это уже насмотрелся.       Зейн сидел на краю койки, опираясь локтями на колени, и наблюдал, как Ворс произносит команды в интерфейс, встроенный в запястье. Глухой ответ, пара коротких движений, и заказ оформлен.       — Вот так, да? — протянул вор, чуть наклонив голову, будто любуясь. — На ужин локтосту и сигареты. Идеально. Спасибо, папочка, — добавил он с сухой усмешкой, но без яда.       Громов потянулся назад, опершись ладонями о кровать, и заглянул в лицо Ворса, взгляд ленивый, почти томный. Затем, как бы между делом, без особого нажима, сказал:       — Правда, по воспоминаниям оригинала, после локтосты у меня, скорее всего, снесёт башню. Ну, в сексуальном смысле. Он, знаешь ли, не просто расслаблялся. Он потом нередко лез с руками. Однажды так полез к тебе, — на последнем слове Зейн прищурился, наблюдая реакцию. — Так что, будь добр. Либо оставайся сам, ну в целях безопасности, конечно, либо пришли кого-нибудь, кто не испугается, или кто захочет, — вор хмыкнул, облизал губы и с напускной задумчивостью добавил: — Хотя ты ведь меня усыпишь, если что. Ты это умеешь. Опыт ведь уже был, не так ли?       В этот момент за стенкой пискнул замок шлюза — доставка прибыла. Зейн даже не повернулся. Он просто ждал, как игра пойдёт дальше. И останется ли Ворс, когда стакан окажется в его руке.