Für dich, für immer

Если в этом мире есть что-то вечное, то пусть это будет моя любовь к тебе.

🩸

      Первым возвращается ощущение.       Холод. Ледяной, пронизывающий до костей, словно он лежит голый на промёрзшей земле. Затем — боль. Головная — будто череп раскалывается на части. Ноющая — во всём теле, как после марш-броска с полной выкладкой. И запах. Резкий, химический — антисептик вперемешку с металлическим… и сладковато-приторным зловонием от разложения.       Тэхён пытается открыть глаза. Ресницы слиплись. С усилием разлепляет их. Мир плывёт, размываясь серо-коричневыми разводами. Он лежит на кушетке. Над ним не бетонный потолок с лампами.       Над ним — брезент. Грязный, пропитанный чем-то бурым брезент палатки. Сквозь щели в пологе пробивается скупой серый свет. Где-то рядом хрипит, надсадно работает примус. Слышны стоны, сдавленный кашель, чьи-то торопливые шаги по утоптанной земле. И гул. Глухой, непрерывный — земля под ним дрожит.       Паника — острая, животная — сжимает горло. Он пытается подняться на локти, но тело не слушается. В ответ — новая волна боли. Смотрит на свои руки. Это его руки? Пальцы — да, вроде бы его. Но они в грязи, под ногтями — чернота и засохшая кровь.       Он опускает взгляд. На нём не его современная цифровая камуфляжная форма, а грубая солдатская рубаха и брюки незнакомого покроя, полностью измазанные в крови и грязи. На ногах — тяжёлые стоптанные сапоги.       Тэхён судорожно вдыхает, пытаясь подавить подступающую тошноту. Поворачивает голову, преодолевая боль. Рядом, на таких же походных койках, лежат люди. Один бредит, его лицо перекошено, нога туго забинтована, повязка пропитана свежей кровью. Другой молча смотрит в потолок пустыми глазами.       Где-то рвётся снаряд. Брезент палатки трепещет. Кто-то кричит. Тэхён вздрагивает, в немом ужасе устремляя взгляд в сторону шума.       Ким Тэхён. Военный штата Иллинойс. Двадцать восемь лет. Солдат. Стратег. Лингвист. Наблюдатель. Он читает между строк, запоминает лица с первого взгляда. Он умеет говорить так, что ему верят. В штабе считали, что у Тэхёна — природный дар. Харизма, соединённая с холодной головой. А он просто делает то, что умеет. Знает четыре языка, благодаря своему отцу-учителю. У него младшие брат и сестра. И вот — только что он фотографировал себя на камеру в подземном архиве.       И теперь не понимает, что вообще происходит.       Его взгляд падает на тумбочку у койки. Там — потрёпанная записная книжка в кожаном переплёте и… стетоскоп. На раскрытой странице в свете коптилки он видит аккуратные, но торопливые записи:       «Поступление раненых, 17.11.1943… Осколочное ранение бедра… Состояние критическое».       Дата бьёт в виски сильнее любого взрыва.       Одна тысяча девятьсот сорок третий год? Что за бред.       Он поднимает руки к лицу. Это его лицо? Черты — те же. Но кожа грубее, покрыта небритостью и грязью. Волосы — темнее, длиннее. И в глазах, смотрящих на него из тусклого зеркальца рядом с книжкой, — панический, животный страх.       Тэхён сглатывает. В ушах всё ещё звенит от той злополучной вспышки фотоаппарата. И сквозь звон пробивается один-единственный, неотвязный, безумный вопрос:       «Что здесь происходит?»              Брезент у входа резко отдёргивают. В проёме, залитом серым светом, стоит коренастый мужчина — поношенная американская полевая куртка поверх замызганной рубахи, пилотка с медицинской кокардой, в руках — жестяной таз, доверху наполненный окровавленными бинтами. Его взгляд падает на Тэхёна.       Таз с грохотом падает на пол. Бинты разлетаются по грязной земле. Мужчина застывает, глаза расширяются до предела — в них немой ужас и неверие. Он сжимает кулак, как будто проверяя — не сон ли это.       — Святое милосердие… — хрипит мужчина. — Док? Вы живы?       «Док?»       Молния пронзает сознание. Тэхён пытается ответить, но губы лишь размыкаются — из горла вырывается хрип. Голова пульсирует болью.       Незнакомец осторожно делает шаг вперёд, взгляд скользит по нему сверху вниз, задерживается на лице, обтянутом грязью, и тугой повязке.       — Но… вы же… — он сглатывает, качает головой. — Мы думали, вы умерли.       — Что? — еле как выдаёт Тэхён, от боли сжимая веки.       — У вас остановилось сердце, — говорит мужчина, оглядывая его с ног до головы, хмуря брови.       Тэхён медленно встряхивает головой, будто надеясь очнуться от происходящего бреда. Волна тошноты и первобытного ужаса подкатывает к горлу. Он судорожно сглатывает.       — Что… случилось?       — После засады под Руаном по дороге сюда вашу машину сбили. Вас вытащили из-под обломков, вы еле дышали, — говорит мужчина и тычет пальцем себе в затылок. — Вы ударились головой, док.       Тэхён машинально трогает голову. Боль сразу же отдаёт в глубине черепа. Мужчина наблюдает за ним, будто сверяя признаки.       — Вас доставили сюда час назад, но… — он запинается, снова всматривается в лицо Тэхёна. — Чёрт, я был уверен, что вы умерли.       Слова режут по вискам, будто раскалённая проволока. Тэхён не понимает. Ни черта. Он смотрит на мужчину, вслушиваясь в звук его дыхания, в шум где-то за пределами палатки, и спрашивает:       — Где… где я? — выдыхает Тэхён, его голос звучит более низким и хрипловатым.       — Кан, западная Франция. Регион Нормандия.       Тэхён округляет глаза.       «Невозможно».       Совершенно абсолютно невозможно. Это бред. Галлюцинация от удара по голове. Или он сошёл с ума? Тэхён чувствует, как кровь уходит из лица. Всё кажется нереальным, застрявшим между сном и жаром.       — Что за чушь? Какая, к чёрту, Франция? — вырывается у Тэхёна, а от попытки резко встать с койки тело не слушается, и он едва не падает обратно.       Мужчина тут же подходит ближе, берёт его под локоть.       — Вас перебросили сюда из Англии по приказу капитана Шмидта. Медицинская рота. Третья армия.       Он смотрит пристально. Глаза сужаются, вглядываясь в лицо Тэхёна. Его взгляд становится внимательным, изучающим.       — Такое ощущение… будто вы… изменились? — мужчина качает головой. — Странно. Может, свет… Или вы стали моложе, что ли?       Тэхён в ужасе от слов, льющихся на его сознание. Вдалеке слышится взрыв. Он вздрагивает. Инстинктивно вцепляется в руку мужчины, который теперь его единственная опора в этом безумии. Это не учебные взрывы. Это реальные бомбы. Его пальцы леденеют.       — Что здесь происходит? — в голосе слышится чистый страх.       Мужчина снова смотрит на него с тем же скептическим, почти обеспокоенным выражением.       — Война, док, — произносит он устало и безнадёжно. — Похоже, вы хорошо головой приложились, — в его голосе звучит сомнение в том, что доктор вообще в своём уме.       Мужчина помогает Тэхёну подняться и ведёт к выходу из палатки. Он отдёргивает брезент, и перед Тэхёном распахивается ад.       Всё, что было раньше — приглушённый гул, стоны, запах крови, — теперь обрушивается на него без фильтра. Ярко, резко, как удар по темени.       Перед ним — полевая база, распластанная по холмам, как кровоточащая рана. Дорога уходит вниз, к палаткам, к грязным коридорам между канавами, заваленными ящиками, мёртвыми телами и пустыми гильзами. В воздухе висит гарь, грязь смешивается с дымом, дым — с потом, пот — с кровью.       Солдат с пробитым бедром висит между двумя санитарами, стонет без звука. Один из санитаров кричит кому-то что-то про морфин, но тот не слышит — оглушён, кровь струится из уха.       Открытый кузов «Студебекера» завален телами. Двое в масках вытаскивают одного за ноги, волокут. У края ямы земля уже чёрная от гнили. Третий курит, не глядя.       Молодые лица в бинтах. Кровь проступает сквозь марлю, капает на землю. Один смотрит в пустоту, держит в руках карманные часы. Они сломаны.       Масло, кислота, дезинфекция, кровь. Всё сливается в одно. Даже воздух как будто скрипит между зубами.       У проволоки сидят солдаты. Пыльные, худые, молчаливые. Кто-то что-то шепчет, другой смотрит в сторону. Один из охранников ест бутерброд, лениво целится в одного из пленных, просто чтобы посмотреть, как тот вздрогнет.       Тэхён стоит не двигаясь. Его лицо мертвенно-бледное, глаза — огромные, полные непонимания и чистого животного ужаса. Его современный военный опыт, его выучка, его харизма — всё это рассыпалось в прах перед этой первобытной мясорубкой войны. Он был военным Американской армии 2025 года, а сейчас стоял посреди кошмара 1943 года в теле мёртвого доктора, и единственное, что мог сделать — это дрожать.       Он отступает на полшага, спотыкается о лопату, вонзившуюся в грязь. Сапог соскальзывает, пятка вязнет в мокрой земле. Чувствует, как его начинает тошнить. Тэхён сгибается перед собой. Мир кружится. Голос рядом звучит как будто издалека:       — Вы в порядке, док?       Желудок сжимается — его рвёт. Желчь падает в грязь под ногами.       Он видел войну на картинах, в учебниках, в фильмах. Но это — не история. Это реальность — другая, перемалывающая живых в отбросы. А он — внутри кого-то, похожего, видимо, на него самого. В теле какого-то доктора, которого считали погибшим.       Тэхён вытирает рот рукавом. Дрожь не отпускает.       — Док? — мужчина настойчив. — Надо пойти к майору Хендерсону. Сын капитана без вести пропал. Вас ведь именно из-за него и отправили сюда. Не знаю, как вы, док, но я…       Слова мужчины растворяются в воздухе. Тэхён ничего не слышит.       «Майор Хендерсон…»       «Пропавший без вести…»       Обрывки фраз гудят в голове. Он позволяет развернуть себя и увести куда-то в сторону палатки.       В луже у входа на секунду отражается его лицо. Бледное, с запавшими глазами. Повязка на голове, пятна крови.       Из глубины палатки, когда они входят, раздаётся крик:       — Миллер! Где, чёрт побери, тебя…       Голос обрывается. Стоящий сгорбившись над столом человек в офицерской форме, лет пятидесяти, с резкими чертами лица, замирает, взгляд упирается в Тэхёна. Брови ползут вверх. Выражение меняется — из удивления в настороженность, затем — в напряжённое узнавание.       — Миллер? — майор смотрит не на мужчину, а прямо на Тэхёна. — Ты же говорил, что доктор Ким мёртв? — его голос звучит не зло, а с глухим изумлением.       Ноги Тэхёна подкашиваются. Холодный пот скатывается по спине.       «Доктор Ким?»       Как такое вообще может произойти? В какой вселенной? Он смотрит вокруг — грязь, запёкшаяся кровь. Всё это кажется дурацким сном. Но на деле здесь единственная реальность — война.       Мужчина пожимает плечами, разводя руками.       — Так и было, господин майор. Я сам проверял. Ни пульса, ни дыхания. Но когда я вернулся, он был живее живых. И выглядит вполне здоровым. Кроме… — он бросает на Тэхёна быстрый взгляд. — Кроме того, что он, кажется, немного… не в себе.       Майор Хендерсон окидывает Тэхёна пристальным, тяжёлым взглядом. Он видит бледность, дрожь в руках, широкие потерянные глаза. Видит человека на грани шока.       Тэхён чувствует этот взгляд, как физическое давление. Слова вырываются сами, прежде чем он успевает обдумать:       — Такое… бывает при клинической смерти. Сердце может остановиться и снова заработать.       Со стороны Миллера слышится тихое:       — Ах, вот оно как, — смесь облегчения и остаточного недоверия.       Майор медленно кивает и подходит к Тэхёну. Его рука, тяжёлая, как гиря, ложится ему на плечо. Тот едва не подкашивается под этим весом и взглядом.       — Ну, что ж. Это хорошо, что всё обошлось, доктор Ким, — говорит майор, и в его голосе нет радости, только утилитарное удовлетворение. — Иначе мы потеряли бы единственного толкового хирурга. Особенно когда это личный доктор сына капитана, — он тяжело вздыхает, и его лицо искажает гримаса гнева. — Чтоб его! Приспичило же выпендриться и пойти на разведку самому! Придурок!       Тэхён моргает.       «Кто? Кому приспичило? Сын капитана? Какой капитан?»       Он абсолютно ничего не понимает. Его мысли кружатся, как осенние листья в вихре. Единственное ясное желание — бежать. Вырваться отсюда любой ценой. Найти путь домой. Звучит даже безумно.       — Простите, господин майор… можно мне позвонить? — Тэхён привлекает внимание, его голос звучит неестественно громко в тишине кабинета, нарушаемой лишь отдалённым грохотом.       Оба мужчины — Хендерсон и Миллер — одновременно поворачивают к нему головы, удивлённо приподнимая брови. Смотрят так, будто он только что заговорил на санскрите.       — Позвонить? — майор произносит слово, как незнакомое. — И куда это вы хотите позвонить, доктор Ким?       — Родным?.. — Тэхён сам не уверен в слове. Оно звучит чуждо.       Майор смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом. Сначала недоумение, потом — нарастающее раздражение.       — И как вы, доктор, собираетесь позвонить родным из Европы? — теперь голос майора становится твёрже. — Здесь вам не резиденция Ричарда с прямой линией в Америку.       Хендерсон резко отворачивается, хватаясь за висок. Потом, сделав усилие, берёт себя в руки. Его взгляд падает на Миллера.       — Миллер! — командует он отрывисто. — Готовь доктора Кима к отправке. Следующая колонна в Страсбург. Там вас встретят. Помогут перебраться в Германию, — он тычет пальцем в Миллера. — Выполняй. Быстро.       Майор поворачивается к столу, к своим картам и донесениям, как будто Тэхён внезапно перестал существовать. Его тяжёлая рука машет в знак того, что аудиенция окончена.       Миллер хватает Тэхёна за рукав выше локтя.       — Пошли, док, — его голос твёрд, без прежних полутонов сомнения. Приказ есть приказ.       Ноги — ватные, непослушные. Тэхён шагает за Миллером по полю, минуя ужасы войны и смерти. Кто-то зовёт медсестру, кто-то молит о воде, кто-то орёт без слов, просто от боли. Плотная грязь хлюпает под сапогами. Воздух — холодный, тяжёлый.       Тэхён оглядывается. Всё ещё не понимает, где он. Кто он. И почему это тело… дышит.

***

      Машина трясётся и подпрыгивает на разбитой дороге. Каждый удар колеса о выбоину отдаётся тупой болью в голове Тэхёна и глухим стуком в висках. Внутри полумрак, нарушаемый лишь редкими лучами фар, выхватывающих из темноты обугленные скелеты деревьев, разбитые телеги, брошенные ящики. Мерцающий свет озаряет лица: Миллер, сидящий на переднем сиденье с застывшей усталой апатией; двое солдат рядом с ним — молодой, пугливо озирающийся, и более взрослый, с каменной маской вместо лица, его пальцы нервно постукивают по прикладу. Их задача — не столько охрана, сколько гарантия, что доктор Ким доберётся до назначенной точки.       Часы в дороге тянутся вечностью. Первоначальный шок, ледяной ужас начинают отступать, уступая место тяжёлому свинцовому осознанию. Тэхён сидит, прислонившись к холодному борту, и его разум наконец прорывается сквозь пелену паники. Он перебирает всё, что видел, слышал, чувствовал с момента пробуждения в палатке:       Боль в груди — реальная, ноющая.       Запахи войны — слишком сложные, слишком отвратительные, чтобы быть галлюцинацией. Гарь въелась в одежду, в волосы.       Звуки — не просто шум в ушах. Грохот артиллерии меняет тональность, направление. Крики раненых — каждый уникален, наполнен своей мукой.       Реакция людей — Миллера, майора Хендерсона. Их недоумение, подозрение, усталость — слишком натуральные, слишком человеческие.       Ни одна, даже самая изощрённая, фантазия, никакой бред или галлюцинация не смогли бы выдать такую тотальность ощущений, такую неумолимую логику кошмара. Цепляться за надежду, что это сон, — глупо.       Это реальность. Жестокая, несправедливая, абсурдная, но реальность. Он, Ким Тэхён, находится в теле доктора Кима, в самом центре Второй мировой войны. По словам Миллера, брошенным в ответ на его немой вопрос «какое время», — ноябрь 1943 года.       Знания по истории, вызубренные когда-то, всплывают с ледяной ясностью.       Восточный фронт: сталинградская катастрофа для немцев уже в прошлом. Красная Армия рвётся на запад, освобождая Киев. Курская дуга осталась позади, инициатива безвозвратно утрачена. Но бои ещё адские, миллионы гибнут.       Италия: союзники медленно, с огромными потерями продвигаются на север после высадки в Сицилии и на Апеннинах. Рим ещё в руках немцев.       Запад: тишина перед бурей. Но она обманчива. Англия — гигантский военный лагерь. Бомбёжки Германии становятся всё страшнее.       Тихий океан: американцы отвоёвывают остров за островом у Японии. Бои за Тараву прямо сейчас, в ноябре, — невероятно кровавые.       И он едет в Страсбург. Город на самой границе. Город, который будет ожесточённо обороняться, когда союзники прорвутся. А потом — перебраться в Германию. В самое сердце Третьего Рейха, который уже обречён, но ещё способен на чудовищные зверства в агонии. Он будет там, среди врагов. Да, в его настоящем война давно закончилась, нацизм осуждён. Но здесь, сейчас? Они — враги. Он в американской форме. С их документами. В теле их врача. Мысль вызывает новый приступ тошноты.       Тэхён не замечает, как дорога сворачивает. Не замечает, как глаза Миллера на нём задерживаются чуть дольше, чем надо. Он просто думает.       Что ждёт в Страсбурге? Что за сын капитана, к которому его приставляют? И почему доктор Ким сам выглядит точь-в-точь как он, Тэхён, спустя почти век?       Как? Может это его родственник?       Вопрос гложет настойчивее боли. Этот проклятый аппарат с «Чёрным Солнцем». Почему он работал? Что за символ был выгравирован на шестерне? Какая оккультная, научная или просто безумная технология стояла за этим? Простое совпадение или символ был ключом? Портал? Уму непостижимо. Но факт остаётся фактом: он здесь. Застрял в прошлом. В чужом теле. На чужой войне.       Машина резко тормозит, заставляя всех дёрнуться вперёд. Солдат хватается за винтовку. Миллер выбрасывает окурок в окно.       — Приехали, — бурчит водитель, заглушая мотор.       Тэхён выглядывает. Темнота. Густая, почти осязаемая. Город под светомаскировкой. Лишь редкие, тщательно прикрытые огоньки маячат в окнах. Воздух холодный, влажный, пахнет рекой и гарью. Они стоят у высокого, мрачного здания. Над дверью едва читается вывеска какого-то магазина.       Дверь приоткрывается. В проёме — силуэт мужчины с фонарём, прикрытым рукой. Свет бьёт вниз, освещая обшарпанные ступени.       — Давайте быстрее внутрь, — говорит незнакомец, оглядываясь по сторонам. Голос напряжённый.       Они вылезают из машины, ноги одеревенели от долгой тряски. Человек с фонарём, не представляясь, жестом ведёт их внутрь. Холл пуст, завален обломками штукатурки. Лестница деревянная, скрипит жалобно под каждым шагом. Они поднимаются на третий этаж, в полную темноту, освещаемую лишь узким лучом фонаря. Запах плесени и пыли.       Мужчина открывает дверь в небольшую комнату. Внутри — наспех прибранное помещение с двумя топчанами, столом и парой стульев. На столе — керосиновая лампа, её слабый свет едва разгоняет мрак.       — Здесь переночуете, — говорит он, ставя фонарь на стол. Его лицо в свете лампы — измождённое, с тёмными кругами под глазами. — Утром, на рассвете, прибудут те, кто вас дальше повезёт. Я принесу ужин.       Он уходит, оставляя их в тягостной тишине. Минут через десять мужчина возвращается с котелком и чёрным хлебом. Что-то вроде похлёбки из брюквы и скудных обрезков жилистого мяса. Хлеб — как камень. Солдаты и Миллер набрасываются на еду с волчьим аппетитом. Тэхён делает несколько глотков тёплой жижи — желудок сжимается, тошнота, усиленная дорожной качкой, подкатывает к горлу.       Измотанность наваливается всей своей тяжестью. Не только физическая — ноги ватные, спина ноет. Моральная — истощение полное. Каждый нерв обнажён, каждая мысль требует нечеловеческих усилий. Голова гудит, как улей. Боль в груди — тупая, ноющая фоновая нота. Хочется только одного: темноты, тишины и забытья.       Он сбрасывает сапоги, с трудом стаскивает куртку и падает на жёсткий топчан. Солдаты уже храпят. Миллер, сидя на своём топчане, чистит ложкой котелок, его взгляд пустой.       Тэхён закрывает глаза. Мёртвая тишина города снаружи кажется нереальной. В этом полузабытьи, на грани сна, последняя, слабая искра надежды теплится где-то глубоко внутри.       А вдруг?..       Вдруг это всё же бред? Страшный, затяжной, но бред? Он проснётся утром — и будет потолок его комнаты. Солнце в окне. Звонок от Соён…       Он цепляется за эту мысль и погружается в беспокойный чёрный сон, где смешиваются вспышки фотоаппарата, грохот снарядов и выгравированное на металле Чёрное Солнце.       Голос Миллера пробивается сквозь толщу кошмарного сна.       — Эй, док, пора вставать.       Тэхён дёргается, глаза распахиваются. Темнота. Рассвета ещё нет. Никакого чуда не произошло. Тот же скрипучий пол, тот же запах пыли и отчаяния. Тот же ад. Двое солдат уже стоят у узкого окна, затянутого плотной тканью, едва раздвинув её края. Они пристально вглядываются в предрассветную мглу внизу, винтовки наготове.       Тэхён потирает лицо ладонями. Кожа кажется чужой, грубой. Голова — тяжёлой. Он чувствует себя выжатым, опустошенным. Смотрит на Миллера, стоящего над ним в полумраке. Вопрос вырывается хрипло, почти бессознательно.       — Не понимаю, зачем вам вообще нужен я?       Миллер пожимает плечами, поправляя ремень автомата.       — Если вам не понятно, то мне и подавно, — он делает паузу, его взгляд скользит по лицу Тэхёна оценивающе. — Кажется, это из-за того, что только вы осведомлены про здоровье сына капитана. Или что-то типа того. У него что, особенное состояние? — Миллер спрашивает это так, как будто Тэхён знает.       Сын капитана. Опять он. Тэхён сжимает виски пальцами. Головная боль возвращается. Он не знает этого человека! Так какого чёрта он должен знать о его состоянии здоровья?       — Пора, — резко бросает один из солдат у окна, не отрывая взгляда от улицы.       Движение мгновенное. Солдаты срываются с места, Миллер хватает свой мешочек и тычет Тэхёну в грудь его старой докторской сумкой.       — Быстро, док, давайте.       Через минуту они стоят у входной двери, прижавшись к стенам. Предрассветный холодный воздух бьёт в лицо, пахнет сыростью и чем-то металлическим — страхом. На улице, в глубокой тени, стоит тёмный автомобиль. Без опознавательных знаков. Они втискиваются внутрь. Солдаты, Миллер и Тэхён — на заднее сиденье, а двое прибывших — спереди. Мотор заводится с приглушённым рычанием, и машина трогается, скользя призраком по пустынным тёмным улицам Страсбурга.       Тишина в салоне гнетущая, нарушаемая лишь шумом мотора и собственным громким стуком сердца Тэхёна в ушах. Его мысли — хаотичный ураган. Он прекрасно знает, что едет в Германию. На территорию врага, хоть и по исторической памяти.       «Нацистская территория».       Это слово даже на уроках истории звучало как приговор. В книгах оно всегда шло в связке с «казнью», «лагерями», «пытками». Теперь же оно — пункт назначения.       Тэхён знает: попав туда, он лишится даже иллюзии безопасности. Ни форма, ни язык, ни навыки врача не смогут его спасти. Любая ошибка — и конец. Он будет там, среди них, в их логове. Каждая клетка его тела протестует, отказываясь принимать эту реальность.       Он пытается вспомнить всё, что знает о Страсбурге в 1943 году. Франция под оккупацией, местные живут в страхе, но многие тайно помогают Сопротивлению. Здесь нацисты особенно внимательны — это пограничная земля, рядом Германия, тут проходят линии снабжения. Ошибка в этом месте может стоить ему жизни.       И всё из-за какого-то сына капитана, которого он даже знать не знает.       Призрачная фигура, тянущая его за собой в эту бездну. Что за особое состояние? Болезнь? Ранение? И почему знание об этом ставит его, Тэхёна, в такую критическую важность? Он не медик, он, чёрт возьми, военный!       В голове крутится мысль о способе возвращения. Как? Как он вообще сможет вернуться? Даже если он выживет в этой войне… как ему вернуться в 2025 год? Полный бред.       Машина едет недолго. За окном городские кварталы сменились на редкие дома. Наконец она сворачивает на грунтовку, останавливается в гуще деревьев, не доезжая до тёмной полосы воды, едва видной в слабеющей тьме. Рейн. Или один из его притоков.       Они выходят. Воздух влажный, ледяной, пробирает до костей. Двое сопровождающих их с напряжёнными лицами оглядываются по сторонам и без лишних слов открывают багажник, достают свёртки. Передают каждому какие-то вещи в пластиковом пакете. Очередь доходит до Тэхёна.       — Вот, держи, — говорит один из них, суёт ему плотный свёрток и маленький холщовый мешочек, туго набитый. — Это понадобится сыну капитана. Не потеряй.       Тэхён тупо смотрит на мешочек в своей руке. Он понятия не имеет, что это.       Второй говорит ровно, почти без эмоций:       — Когда переплывёте, там будет дерево с красным крестом на стволе. Под ним закопаны вещи и оружие.       — То есть… нам нужно плыть? Сейчас? — его голос звучит чужим, сдавленным, не верит, что это не шутка. Переплыть реку? В ноябре? Это самоубийство.       — Да, — отчеканивает второй мужчина, видимо, главный. Он смотрит прямо на Тэхёна, будто специально для него разжёвывая. — Переплыть. На том берегу, метрах в десяти влево, — старое дерево. У его основания со стороны воды — красный крест, выжженный на коре. Около него закопано всё необходимое. Оружие, сухая одежда, еда. Переоденетесь, возьмёте снаряжение, — его взгляд скользит по всем четверым. — Последний раз на связь группа капитана выходила вчера утром. Координаты указывали на район примерно в пятидесяти милях севернее отсюда. Двигайтесь туда. Осторожно. Линия фронта… нестабильна, — последнее слово произнесено с особой тяжестью.       Миллер коротко кивает:       — Всё понял.       Они начинают переодеваться. Тэхён всё ещё стоит столбом, пока Миллер не бросает на него короткий взгляд.       — Док, давайте. Некогда медлить.       Тэхён машинально подчиняется. Движения скованные, будто во сне. Он натягивает комбинезон — тяжёлый, пахнущий сыростью. С трудом застёгивает молнию. Мешочек и свёрток засовывает внутрь под комбинезон, к телу.       — Свои старые вещи закопайте, — говорит один из мужчин. — Они вам понадобятся на обратном пути. Удачи, — бросают им на прощание, и их машина растворяется в сумраке.       К реке спускаются молча. Земля под ногами влажная, скользкая. Холод усиливается. Чем ближе к воде, тем сильнее от неё тянет промозглой сыростью.       Тэхён вглядывается в чёрную гладь. Она почти не блестит — луна скрыта за облаками. Только редкие блики от фонаря на поясе у одного из солдат.       — По сигналу, — коротко бросает Миллер.       Тэхён делает глубокий вдох. Ему неуютно в этом костюме, но он хотя бы защитит от промокания первые минуты.       — Пошли.       Они входят в воду по колено. Холод кусает сразу, пробирает сквозь резину, и Тэхён понимает — не получится остаться сухим. Когда вода доходит до пояса, комбинезон тяжелеет, и каждый шаг даётся труднее.       Потом — резкое движение вниз. И он плывёт.       Вода ледяная. Каждое движение рук и ног отзывается в лёгких. Холод жжёт лицо, пальцы немеют почти сразу. Слышно только собственное дыхание, тяжёлое, рваное, и бульканье воды рядом, где плывут остальные.       Половина пути — и мышцы уже сводит. Сердце колотится в груди, но он заставляет себя не останавливаться.       «Только не сейчас. Не здесь. Не утонуть, чёрт возьми».       Кажется, прошла вечность. Кажется, берег не приближается. Но вот ноги снова нащупывают дно, скользкие камни.       Берег другой стороны встречает крутым подъёмом. Миллер первым вылезает на мокрую траву, протягивает руку. Тэхён хватает её, тяжело дыша. Холод впивается в каждую клетку тела.       Они все стоят, сгруппировавшись, пар от дыхания клубится в воздухе. Теперь — искать то самое дерево с красным крестом.       Впереди — неизвестность.       Позади — только река.