Für dich, für immer

Моё молчание — это крик души,

которая так устала звать от боли туда, где её никогда не услышат.

🩸

      Тэхён просыпается только утром. Свет уже пробивается сквозь тяжёлые шторы, а в комнате прохладно. Он лежит какое-то время, вслушиваясь в тишину, и понимает, что за всю ночь ни разу не проснулся. Видимо, организм был настолько измотан, что Тэхён просто отключился.       Пустой желудок напоминает о себе тихим, но настойчивым урчанием. Лежать уже нет смысла. Он поднимается и сразу замечает на комоде аккуратно сложенную стопку одежды. Кто и когда её принёс — неизвестно, но сейчас это неважно. Главное, что есть что одевать.       Ткань мягкая, с запахом порошка и еле уловимым оттенком духов, въевшихся так глубоко, что стирка уже не способна их вывести. Тэхён быстро натягивает чёрный свитер и штаны того же цвета. Одежда немного велика, но сидит удобно.       В доме пахнет едой. Тёплый, густой запах жареного хлеба, подрумяненного, масла и чего-то мясного тянется со стороны кухни. Когда он спускается по лестнице, женщина встречает его улыбкой.       — Доброе утро, — говорит она мягко. — Чонгук уехал, вернётся только вечером. Передал, чтобы вы никуда не ходили и ничего не делали без его ведома.       Тэхён фыркает.       — Какой умный, — бормочет себе под нос.       Он и так не собирался никуда идти. Здесь он слишком заметен — чужак, без документов, с акцентом. Достаточно одного лишнего взгляда, чтобы начались вопросы.       Женщина приглашает его за стол. На завтрак толстые ломти чёрного хлеба, сливочное масло, жареные яйца с хрустящими краями; копчёная колбаса, разложенная на тарелке; кружка чёрного кофе или чая. На выбор.       Тэхён ест медленно, тщательно пережёвывая каждый кусок. Он не помнит, когда в последний раз еда казалась такой аппетитной. Вкус хлеба плотный, чуть кисловатый; масло мягко тает, а чай согревает изнутри.       — Чувствуйте себя как дома, — говорит женщина, когда он доедает. — Чонгук к гостям относится как к своим.       Внутри у Тэхёна мелькает усмешка.       «Как к своим?.. Видела бы она, как он чуть не свернул мне шею».       Но вслух он говорит только:       — Можете звать меня просто Тэхён.       День тянется мучительно медленно. От безделья он несколько раз обходит дом. На втором этаже две комнаты заперты, остальные же — только его комната, чулан и ванная. На первом ничего примечательного. Кухня, гостиная, прихожая и библиотека. Полки здесь старые, книги — в кожаных и тканевых переплётах, многие на немецком, некоторые на французском. Мало на английском.       Время тянется. К вечеру он успевает прочитать пару глав из какой-то военной мемуарной книги, но мысли постоянно утекают в сторону.       Чонгук возвращается только под ночь. Когда Тэхён сидит на кровати, снизу раздаются тяжёлые шаги наверх и негромкий скрип двери соседней комнаты. Он прислушивается, прислонившись спиной к изголовью. В комнате тихо, только изредка слышится слабое потрескивание дерева на полу. Тэхён не спит, все его мысли снова заняты поисками возможных ответов.       Вдруг до его ушей доносятся торопливые, приглушённые шаги. Лёгкие, но быстрые, направленные явно к его двери. Шаги останавливаются, и через секунду раздаётся тихий, но настойчивый стук.       Тэхён нахмуривается, встаёт с кровати и открывает дверь.       На пороге стоит женшина. Её лицо напряжено, глаза бегают, как будто она колеблется, стоит ли говорить.       — Чонгук говорил… ты врач, — еле слышно произносит она, почти шёпотом. — Не мог бы ты помочь ему. У него рана сочится.       Тэхён недовольно морщится, в груди поднимается знакомое раздражение. Он уже понимает, что произошло: Чонгук, конечно, не послушался его предупреждений и перенапрягся.       Он не отвечает. Лишь коротко кивает:       — Принесите всё необходимое для обработки раны.       Она спешно уходит вниз, а Тэхён идёт по коридору к комнате мужчины, на которую указала женщина. Стучит в дверь.       — Что? — звучит изнутри глухо, с раздражением.       Тэхён входит.       Комната пуста. Он проходит дальше и замечает сбоку открытую дверь. Это кабинет. А там Чонгук сидит в тяжёлом кожаном кресле, откинувшись на спинку. Верхней одежды нет, только штаны, на обнажённом торсе блестит пот. Голова запрокинута, руки безвольно лежат на подлокотниках.       На боку — красная, распухшая кожа вокруг шва, из которого медленно, упрямыми каплями сочится кровь.       Чонгук поднимает голову. Взгляд встречается с его — усталый, но цепкий. Тэхён подходит ближе, не отводя глаз, и останавливается напротив.       — Я же говорил, что нельзя двигаться при такой ране, — голос у него ровный, но с явной ноткой укора.       Чонгук молчит, глядит на него, будто оценивает.       Через минуту в кабинет через главную дверь входит женшина. В руках металлический поднос: пинцет, игла, толстая чёрная нить, бинты, бутылочка с антисептиком и зажигалка. Она ставит всё на стол и отступает, почти неслышно выходя.       Тэхён берёт стул, стоящий у письменного стола, и передвигает его ближе к креслу.       — Сядь ровно, — бросает он.       Чонгук выпрямляется, мышцы живота непроизвольно напрягаются, из шва выступает новая капля крови.       Тэхён наклоняется, внимательно осматривает рану.       — И чем же ты таким занимался, что нужно было нагружать этот участок? — бормочет он, обильно смачивая вату спиртом.       Холодная жидкость касается воспалённой кожи, Чонгук чуть дёргается, но не издаёт ни звука. Тэхён пинцетом вытягивает нити и срезает, аккуратно вынимая из кожи.       Потом поджигает зажигалку, подносит к игле, держит её в пламени, пока металл не нагревается, и быстро остужает.       — Смотри вперёд, — говорит он, беря иглу и оттягивая кожу.       Первый прокол проходит с лёгким усилием. Нить туго натягивается, стягивая края разошедшегося шва. Чонгук сжимает подлокотники, на скулах напрягаются мышцы.       Второй стежок — чуть глубже, чтобы захватить подкожную ткань. Игла уходит в плоть, Тэхён выводит её резким движением, и тонкая капля крови скатывается вниз.       Он работает быстро и уверенно. Каждый стежок ложится ровно, на одинаковом расстоянии от предыдущего. Пальцы двигаются отточенно — видно, что доктор проделывал это десятки, если не сотни раз.       — Последний, — произносит он, затягивая нить, а затем отрезая её коротким движением.       Обрабатывает шов ещё раз, накладывает чистую марлевую повязку и закрепляет её бинтом.       — Готово.       Тэхён убирает инструменты в сторону и некоторое время молча смотрит на Чонгука.       — Если швы снова разойдутся, — говорит он ровно, но с лёгким нажимом, — пойдёт инфекция. А сейчас, когда война, вероятность заразиться чем-то смертельным гораздо выше. Так что перестань напрягаться.       Чонгук не отвечает, только чуть прищуривается, глядя на него с каким-то странным выражением — смесью уважения и скрытого раздражения, а после выдаёт:       — Благодарю.       Он медленно поднимается с кресла, слегка опираясь на другой бок, чтобы не задеть свежий шов. Движения аккуратные, но в них чувствуется привычная сила.       Тэхён следит за ним взглядом, а потом тоже поднимается. Когда Чонгук направляется в свою комнату, он идёт следом.       Тот вдруг останавливается и разворачивается, нахмурившись:       — Что?       Тэхён слегка приподнимает бровь:       — А что насчёт того знака? Ты мне так ничего и не рассказал.       На лице Чонгука появляется выражение, будто его отвлекли какой-то мелочью.       — Я этим занимаюсь, — он достаёт что-то с верхней полки гардероба и добавляет, даже не поворачиваясь: — Можешь идти.       Тэхён цокает языком, скользит взглядом по широкой, мощной спине мужчины. Линии мышц под кожей выточены годами тренировок и постоянных нагрузок. Невольно в голову приходит сравнение со своим нынешним телом: стройным, в меру крепким, но всё же не таким, как его прежнее.       С раздражением он разворачивается и покидает комнату, чувствуя, как внутри снова поднимается привычная колючая злость от бессилия.       Вернувшись к себе, Тэхён падает на кровать. Потолок в полумраке кажется далёким и холодным. Он долго лежит, перебирая в голове всё, что произошло за последние дни, и возвращается к главному вопросу: «Каким образом вернуться в свой век?».              Следующее утро начинается так же, как и предыдущее, только с одной поправкой — Тэхён решает встряхнуть себя привычным ритуалом: короткой утренней зарядкой. Он отодвигает стул, освобождая место в комнате, и, встав в уголке, начинает с отжиманий. Два… три… на одиннадцатом руки дрожат, дыхание сбивается, мышцы будто налиты свинцом. Тэхён садится на пол, раздражённо выдыхая, и только теперь снова остро осознаёт, насколько это тело не готово к нагрузкам, к которым привык он сам.       Дальше всё идёт по отработанному сценарию. Улыбка женшины внизу, её неизменное «доброе утро», тарелка с тёплым завтраком, запах поджаренного хлеба, кофе. Разговоров минимум — не из-за холодности, а скорее потому, что слова уже ничего нового не приносят.       После еды Тэхён снова бродит по дому, как заключённый, которому разрешили передвигаться в пределах тюрьмы. Коридоры те же, стены всё такие же серые. Пустые комнаты, в которых воздух стоит неподвижно. Иногда он останавливается у окна, чтобы просто смотреть, как в саду ветер слегка шевелит ветви голых деревьев. Никаких неожиданностей, никакого открытия, только тягучее ощущение, что время растворяется в этих стенах.       Утешение Тэхён снова находит в библиотеке. Здесь тишина особенная — мягкая, вязкая, обволакивающая. Он берёт том за томом, читает то с интересом, то просто ради того, чтобы убить ещё один час. Иногда засиживается там так долго, что за окном уже темнеет, а он даже не замечает, как день сменяет вечер.       Чонгук так и не появляется. Вечером Тэхён идёт в свою комнату и ложится спать, не дождавшись. Так проходит день.       Потом ещё один.       Неделя растягивается в бесцветную ленту однообразия. Утро — завтрак — обход дома от безделья, находя всё новые детали — библиотека — ужин. И ещё напоследок разрешение Чонгука, чтобы Тэхён брал из его гардероба одежду при необходимости. Щедрость до потолка.       С няней хозяина они стали больше говорить. Женщина поведала ему некоторые истории Чонгука, в том числе и ту, как она оказалась в его услужении, и попросила чтобы Тэхён называл её «Нана». Он был только за.       А история была до банальности проста: с детства из-за занятости родителей воспитала мужчину она. А когда его по службе переправили из Берлина в Штутгарт, то мужчина привёз с собой и свою няню, у которой не было семьи.       Тэхён ловит себя на том, что перестал ждать звука тяжёлых шагов в прихожей или скрипа входной двери. Лишь иногда, сидя с книгой, он ощущает внезапное желание отложить её в сторону и просто спросить «Как дела?» — но спрашивать некого.       Тишина дома за эти дни становится почти ощутимой — она прилипает к коже, гулко отзывается в голове и не уходит даже во сне.       День тянется лениво и вязко, как холодный мёд. Тэхён сидит в глубоком кожаном кресле в библиотеке, откинувшись так, что затылок упирается в прохладную спинку. В руках — очередная книга, слова из которой уже давно перестали откладываться в памяти. Он перелистывает страницы больше по инерции, чем из-за интереса.       Вдруг тишину разрезает глухой быстрый топот тяжёлых шагов по коридору. Звук ритмичный, уверенный, но в нём слышится какая-то спешка, даже напряжение. Это не Нана — её лёгкие шаги Тэхён уже научился узнавать. Чонгук? Он обычно возвращается поздно, почти под ночь…       Мысли обрываются резким поворотом дверной ручки. Дверь открывается, и в проёме появляется мужчина. Серьёзный, сосредоточенный, с мрачной складкой меж бровей. Глаза чуть прищурены, челюсть сжата.       Тэхён даже не сразу верит, что видит его. Он выпрямляется в кресле, взгляд цепляется за каждое движение Чонгука. Тот, не удостаивая его ни словом, резко снимает верхнюю одежду — длинное двубортное серое пальто с погонами офицера, тяжёлое, с широкими лацканами, пропитанное запахом холодного ветра и табака. Пальто летит на поверхность стола.       Он идёт к углу, где стоит высокий деревянный стул, предназначенный для того, чтобы доставать книги с верхних полок. Берёт его одной рукой, ставит напротив Тэхёна и, скрипнув ножками по полу, опускается на сиденье. Двигается резко, точно, будто каждый жест просчитан. Локти ложатся на стол, пальцы переплетаются.       Тэхён, невольно улыбнувшись, чуть склоняет голову набок:       — Никогда бы не подумал, что обрадуюсь, увидев твоё лицо.       Слова звучат без издёвки, хотя, возможно, для него это и в самом деле шутка, — слишком редкая возможность увидеть хоть чьё-то живое выражение, пусть даже это суровое, напряжённое лицо командира.       Чонгук, однако, не отвечает на улыбку. Его взгляд холоден и цепок. Голос — ровный, но с ноткой стали:       — Как ты сюда попал?       Тэхён чуть приподнимает бровь, уголок губ подрагивает:       — Какая честь. Решил всё-таки поверить? Что случилось — мои слова снова подтвердились?       Улыбка выходит чуть шире, но в глазах появляется осторожный блеск. Чонгук не разделяет его настроения.       — Отвечай, — бросает он коротко, грубо, так, что в слове чувствуется приказ, а не просьба.       Тэхён уже знает этот тон. Ему нетрудно представить, что в следующий момент мужчина снова схватит его за горло или, хуже того, потянется за оружием. После того раза шея ныла ещё два дня, и повторять этот опыт не хочется.       Он медленно отрывает взгляд от глаз командира и, вздохнув, начинает говорить. Кратко, без лишних деталей, но ясно. Как вспышка света и знак в чёрном круге вырвали его из привычного времени. Как мир вокруг исказился, и он очнулся в чужом теле, в году, который для него давно остался на страницах истории.       Чонгук не перебивает, лишь молча слушает, взглядом словно просверливая каждое слово Тэхёна.       — Не знаю, как и почему так произошло. Но уверен в одном: фотоаппарат — это ключ. Если я его найду, у меня будет шанс вернуться.       Тэхён сидит и наблюдает за Чонгуком, который уже несколько минут молчит, словно выстраивая в голове последовательность шагов.       — Нашёл что-то, что могло бы навести на фотоаппарат? — тихо, но уверенно спрашивает Тэхён, склонив голову чуть вперёд, будто пытается вытащить ответ из самого взгляда собеседника.       Чонгук медленно поднимает на него глаза. Взор твёрдый, тяжёлый, словно сканирует, взвешивает каждую черту лица, каждую морщинку в уголках глаз. Он молчит, только пальцы чуть шевелятся, будто колеблется, стоит ли.       И наконец, не произнеся ни слова, Чонгук опускает руку в карман кителя. Движение неспешное, выверенное. Когда он вытаскивает несколько сложенных листов, Тэхён замечает, что бумага потёрта местами, словно её использовали несколько лет.       Чонгук протягивает их через стол, взгляд при этом не отводит.       Тэхён же молча берёт, развернув, скользит глазами по строчкам. С каждой секундой брови поднимаются всё выше. Имя. Дата рождения. Всё — его.       — Документы? — поднимает он взгляд.       — Они тебе понадобятся, — ровно отвечает мужчина, — когда я уеду. С ними сможешь выходить, если будет необходимость. Но я бы советовал этого не делать, для твоей же безопасности.       Тэхён улавливает только одно слово. «Уехать». Оно застревает в голове, вытесняя остальные.       — Уехать? — он чуть подаётся вперёд. — Что значит — уехать? Как я буду… если ты уедешь? Как я справлюсь без тебя? — слова вырываются быстрее, чем Тэхён успевает их обдумать. — Я не смогу ничего без тебя.       Чонгук, похоже, не ожидал прямоты. Его взгляд становится глубже, будто он вслушивается не столько в слова, сколько в то, что за ними прячется. Несколько секунд Чонгук сидит, не меняя позы, а потом коротко произносит:       — Меня на неделю отправляют во Францию. Надеюсь, на больше не задержусь.       Он встаёт. Движение резкое, без лишней задержки. Пальцы чуть сжимают край стола, и Чонгук так же молча разворачивается, направляясь к двери.       Тэхён остаётся сидеть, держа в руках бумаги. Свет из окна ложится на них косыми полосами. Он рассматривает печати, подписи, герб в углу. Всё выглядит безупречно. Настоящее имя. Настоящая дата рождения. И дата выдачи задним числом.       «Интересно, насколько чисто это сделано?» — мысль крутится в голове, а вместе с ней тихое осознание: теперь эти бумаги — его единственная защита. И всё же, на неделю он останется один, сам на себя.       Вечер сгущается над домом, когда дверь в комнату Тэхёна приоткрывается и в проёме появляется Нана. На её лице — тревога, в руках сжат подол передника.       — Тэхён, — тихо начинает она, — осмотри, пожалуйста, Чонгука. Мне не нравится, как он выглядит.       Тэхён вздыхает, откладывая книгу. Что-то в её тоне подсказывает — дело серьёзное. Он подходит к двери комнаты Чонгука и стучит.       — Можно?       — Входи, — коротко бросает голос изнутри.       Тэхён открывает дверь и видит его — мужчина сидит на стуле перед трюмо с большим зеркалом, плечи напряжены, лицо сосредоточено. Рядом — поднос с медицинскими инструментами, бинты, пузырёк со спиртом. Чонгук неловко тянется к боку, пытаясь что-то сделать с раной. И видно сразу — безуспешно. Кожа вокруг шва покраснела, опухла, а из-под стянутых нитей виднеется мутноватая, желтоватая жидкость.       Тэхён морщится и приближается.       — Давай я сам, — коротко произносит он, не терпя возражений.       Чонгук лишь слегка откидывается на стуле, позволяя подойти.       Тэхён дезинфицирует руки спиртом — запах режет нос — и садится на пол напротив, чтобы удобнее было добраться до раны. С близкого расстояния вид ещё хуже: воспаление пошло глубже, кожа вокруг шва горячая, пульсирующая, а из одного участка собирается каплей гной.       — Я же говорил, — поднимает он взгляд на Чонгука, — если начнётся инфекция, будет сложно её вылечить.       Тэхён берёт пинцет и осторожно раздвигает края воспалённой кожи. Чонгук протяжно стонет, мышцы живота напрягаются, выдавая боль.       — Потерпи, — тихо бормочет Тэхён, очищая рану. Он выдавливает гной, протирает края марлей, пропитанной антисептиком, затем снова проверяет глубину повреждения.       Поднимает глаза, чтобы оценить реакцию — больно ли. Но вместо этого встречается с тяжёлым, сосредоточенным взглядом, направленным не на его лицо, а на пальцы.       Тэхён непроизвольно тоже смотрит вниз. Чем могли не понравиться его руки? Они чистые, ногти ухоженные, пальцы длинные — другие всегда ими восхищались.       — Я продезинфицировал их, — на всякий случай поясняет он.       Чонгук поднимает глаза, и в них — странная смесь непонимания и чего-то ещё, от чего по коже Тэхёна пробегает холодный зуд.       Молчание тянется, пока Тэхён накладывает мазь на очищенную рану. И вдруг, без всякой подготовки, Чонгук спрашивает:       — Почему эта война бессмысленна?       Тэхён застывает, поднимая голову.       — Что?       — В лесу, — уточняет Чонгук, глядя прямо в глаза, — ты сказал, что эта война бессмысленна. Так почему?       Тэхён приподнимает брови, на его лице мелькает уважение к собеседнику.       — А ты наблюдательный, — отмечает, возвращаясь к работе. — Да потому что в будущем вы будете заодно с теми, кого сейчас так рьяно пытаетесь искоренить.       Он произносит это спокойно, почти равнодушно. Чонгук хмурится, в его взгляде появляется резкая тень.       — В смысле? — голос глухой, недовольный, будто он требует немедленных разъяснений.       — В прямом, — спокойно отвечает Тэхён, не встречаясь с чужим взглядом. Он тянется за бинтом, аккуратно прикладывает его к свежей повязке и уверенно закрепляет, завязывая узел. — И войну вы проиграете. Поэтому она бессмысленна.       Он поднимается, хлопая ладонями по бёдрам, будто стряхивая остатки напряжения.       — Пусть тебя осматривают каждый день, если не хочешь умереть от заражения. И принимай антибиотики — по две таблетки каждый день.       Чонгук едва заметно дёргает уголком губ — жест, который можно принять за улыбку, но тепла в нём нет. Это не вызывает у Тэхёна ни удивления, ни раздражения — он уже привык, что благодарность у этого человека выглядит как отданная повинность.       Наблюдая, как мужчина натягивает на себя широкую, немного растянутую кофту и подходит к трюмо, Тэхён небрежно произносит:       — Знаешь, не смей там умирать. А то я застряну тут.       Собирая в поднос использованные инструменты, Чонгук смотрит на него через плечо:       — Думаешь, если я умру, меня будет волновать, что с тобой?       — Вот поэтому и говорю. У меня нет желания тут обустраиваться, — он цокает языком и добавляет с едва заметной насмешкой: — Я, конечно, интересовался историей, но в эти интересы не входило переселение сюда.       Чонгук выпрямляется, поворачивается к нему лицом, в голосе звучит явное нетерпение:       — Ты закончил? Если да, то уходи.       Тэхён закатывает глаза, изображая замученный вид.       — Мне вообще-то скучно. Здесь ничего нет. Ни интернета, ни Инстаграма, — а потом, словно вспомнив, проговаривает: — Давай поужинаем вместе. Заодно расскажешь мне всё, что знаешь.       Чонгук будто медленно сбрасывает напряжение: прикрывает глаза, делает глубокий вдох, плечи чуть опускаются.       — Я спущусь, — произносит он, словно уступая неохотно.       Тэхён смотрит на него с недоверием, но всё же решает уйти. Он чувствует — каждую секунду, проведённую им здесь, Чонгук воспринимает как вторжение. И всё же где-то в глубине у него остаётся странное чувство, будто это согласие — больше, чем просто желание избежать лишнего разговора.       В столовой горит мягкий свет, от которого тёплые тени скользят по стенам.       Тэхён сидит за столом, подперев подбородок рукой. Перед ним — тарелка с густым мясным бульоном, пар от которого медленно поднимается вверх, наполняя воздух ароматом пряных трав. Он краем глаза наблюдает, как в дверях появляется Чонгук. На нём всё та же кофта. Движения его спокойны, но в них есть неуловимое ощущение силы, словно каждый шаг рассчитан.       — Командир, — нарочито почтительно кидает Тэхён, когда мужчина садится за стол.       Чонгук едва заметно морщится.       — Когда ты это говоришь, звучит как оскорбление.       Он кладёт вилку и нож строго параллельно тарелке — привычка, в которой чувствуется военная выправка.       — А я, между прочим, вкладываю в это всё своё уважение, — отвечает Тэхён, но тон его явно далёк от серьёзного.       — Странная у тебя форма уважения, — сухо парирует Чонгук.       Он не торопится начинать есть, взгляд его на мгновение задерживается на Тэхёне. Дверь тихо открывается, и в гостиную заходит Нана. Она несёт корзинку с ещё тёплой выпечкой.       — Ещё горячее, — её голос мягкий, — ешьте, пока не остыло.       — Нана, ты тоже садись, — легко зовёт Тэхён, отодвигая стул рядом. — А то, чувствую, меня взглядом придавят раньше, чем я успею что-то откусить.       — Для тебя она госпожа, — снова вмешивается Чонгук, на этот раз уже с лёгким раздражением.       Тэхён поворачивается к нему, чуть приподняв бровь:       — Госпожа? Я что, похож на лакея при дворе?       Женщина ставит корзинку на стол и улыбается:       — Всё в порядке. Я сама попросила, чтобы он звал меня так.       Чонгук переводит на неё взгляд, но спорить не пытается.       — Ты слишком добра, — тихо бросает он ей, а та отвечает ему лёгкой улыбкой.       — Видишь? — обращается Тэхён к нему. — Тебе стоит быть менее консервативным.       — А тебе не путать вежливость с самоуправством, — сухо отвечает Чонгук.       — Может, ты ещё урок этикета мне прочитаешь, командир? — с наигранным интересом кидает Тэхён, явно намереваясь вывести его из себя.       — Если сможешь хоть пять минут просидеть тихо? — прищуривается Чонгук.       — Что мне пять минут, я целых шесть смогу.       Чонгук прикрывает глаза, делает глубокий вдох, проговаривая:       — Бесполезный случай.       Нана в стороне тихо посмеивается, то смотря на Чонгука, то бросая взгляды на Тэхёна и обратно. Протягивает им обоим по пирожку:       — Давайте кушать.       Возникает тишина. Ножи звенят по посуде, а за окном слышен ветер. Через несколько минут молчания Тэхён не выдерживает:       — Так что за знак?       Чонгук спокойно пережёвывает то, что во рту, и только потом отвечает. Голосом ровным, но с лёгкой, едва уловимой тяжестью.       — Это метка одного учёного, — он делает паузу, как будто подбирает слова: — Можно сказать, безумца, но в определённых кругах — гения.       Тэхён приподнимает бровь.       — И он твой друг?       Чонгук чуть хмыкает, но в этом звуке нет веселья.       — Нет. Он не заводит друзей. Только тех, кто ему нужен для работы. Это знак его секретного исследовательского центра, которого официально не существует, — он берёт нож, вытирает его краем салфетки — привычное, почти машинальное движение. — Место, где собираются те, кто может добыть информацию, которую не должен знать никто. Иногда даже командование.       Тэхён слушает, не отрывая взгляда. Каждое слово ложится в его голове отдельным звеном в цепь, которая медленно выстраивается в какую-то смутную картину.       — И чем он занимается? — тихо спрашивает он.       Чонгук чуть склоняет голову, глаза у него на секунду темнеют.       — Всем, что может изменить представление о человечестве. Другими словами — он работает под руководством Главы.       В комнате снова становится тихо, слышны только звон столовых приборов и тиканье старинных настенных часов. Тэхён отмечает, что Чонгук говорит об этом без восторга, скорее с оттенком холодного уважения и осторожности.       — Вот это да, — произносит Тэхён, откидываясь на спинку стула. Всё оказалось намного хуже, чем он себе представлял. — И как нам быть?       Чонгук поднимает на него короткий взгляд, в котором читается что-то вроде предупреждения — не лезь туда, куда не надо.       — Пока — никак.       Тэхён хмурится, слегка склонив голову.       — Но ты с ним работаешь, да?       — Иногда, — коротко отвечает Чонгук, подцепляя ложкой кусок мяса.       Тэхён улыбается краем губ:       — Ну тогда, командир, сделай так, чтобы он снова с тобой поработал.       Чонгук опять морщится.       — Сказал же. Когда ты это произносишь, будто плюёшь в мою сторону.       Тэхён только тихо усмехается, понимая — ужин хоть и не стал дружеским, но напряжение между ними слегка растаяло.       Тёмная ночь ещё не отступила, когда его будит лёгкое, но настойчивое прикосновение к плечу. Тэхён мгновенно открывает глаза и, не успев сообразить, хватает ладонью чужую руку.       Над ним возвышается высокая фигура, силуэт в полумраке выглядит как тень, но через мгновение он узнаёт в нём Чонгука.       Пальцы Тэхёна разжимаются. Он медленно приподнимается, откидываясь к изголовью, взгляд скользит по мужчине. Чонгук полностью одет: чёрная шинель с туго застёгнутыми пуговицами, перчатки в руке, фуражка надвинута низко, тень от козырька разрезает лицо надвое.       — Ты чего так рано? — голос срывается на хрип, в нём ещё сон и недоумение.       — Я уезжаю, — слова звучат так, будто время ускользает сквозь пальцы.       — Сейчас? — Тэхён хмурится, поворачивая голову к окну. За стеклом всё та же беспросветная ночь, неподвижная, как тушь на бумаге.       — Мне нужно быть в Париже к обеду, — Чонгук чуть склоняет голову. — Я лишь хотел сказать, чтобы ты ничего не выкидывал, пока меня не будет.       — Говоришь так, будто даёшь разрешение после своего возвращения, — лениво бросает Тэхён.       — Тэхён, — в его голосе появляется предупреждение, сухое и тяжёлое.       — О, я уже Тэхён? — он приподнимает уголки губ. — Тогда можно я буду звать тебя «Чонгук», командир?       Мужчина вздыхает, прикрывая глаза. Уже привычное движение, но достаточно, чтобы Тэхён понял — он почти на пределе.       — Да господи, — выдыхает Тэхён, — что я могу сделать, когда связан по рукам и ногам?       Взгляд Чонгука режет, как лезвие:       — Зато язык у тебя не связан, — произносит он с едкой сдержанностью.       — Как смешно, — губы Тэхёна кривятся в почти ленивой усмешке.       — Если что-то случится в моё отсутствие, мой водитель и няня знают, что делать.       — А что может случиться?       — Всё, что угодно, при войне, — ответ обрывается, как щелчок затвора.       Между ними тянется молчание. Чонгук смотрит, словно подбирает слова, и когда Тэхён чуть приподнимает бровь — «я слушаю» — он просто отворачивается и выходит.       Тэхён встаёт, босыми ступнями идёт к окну. На улице тусклый фонарь выхватывает силуэт Чонгука, спускающегося по ступеням. Он что-то коротко говорит водителю, на лице мелькает редкая, почти тёплая улыбка. Лёгкий хлопок ладонью по плечу, и мужчина садится в чёрную машину, что ожидает его.       Двигатель урчит глухо, машина плавно трогается, растворяясь в темноте. Водитель остаётся стоять, провожая её взглядом, руки его сжимаются в кулаки.       — Вот может же нормально разговаривать, — бормочет Тэхён, цокнув языком.       Он возвращается в постель и сразу засыпает.