Für dich, für immer

Язык любого мира бессилен перед глубиной моей боли.

🩸

      Дни тянутся один за другим — вязкие, одинаковые, как бесконечный серый поток. Тэхён просыпается утром, неторопливо завтракает, бродит по дому, задерживаясь у окон, будто в ожидании хоть какого-то движения за пределами этих стен. Иногда он снова ищет утешение в библиотеке, раскрывает тяжёлые тома, даже не всегда читая — просто слушает шелест страниц, словно это единственный звук, напоминающий ему о живом мире. Всё идёт по кругу. В его жизни не происходит ровным счётом ничего.       Кроме как… иногда, сидя у окна или выходя во двор, Тэхён слышит глухие раскаты вдалеке — будто сама земля ворочается где-то за горизонтом. Это не гром, а тяжёлые удары зенитных орудий и звуки взрывов снарядов, глухо отдающиеся в костях. В тёмном небе, высоко и далеко, словно призрачные тени, медленно проплывают самолёты — их едва различимые силуэты освещает редкий лунный свет или вспышки прожекторов, вырывающих машины из ночи.       Временами слышится протяжный вой сирены в соседнем квартале, но сюда, до этой спокойной части города, тревоги доходят лишь эхом. Он живёт под тяжёлым дыханием войны: где-то рушатся здания, гаснут улицы, но здесь, в этом доме, всё кажется нереально тихим — будто тишина нарочно прячется между далёкими взрывами и мерцанием огней в небе.       Радио в доме почти всегда шипит и потрескивает, как будто между словами пробирается сама война. Нана ставит его на край стола, занимается делами, а Тэхён ловит обрывки чужой жизни, чужого мира. Иногда звучит бодрый мужской голос, ровный и уверенный, который вещает о «победах на Восточном фронте», о «стойкости немецких солдат». Но в голосе, за отточенными интонациями, сквозит какая-то усталость, словно даже диктор сам больше убеждает себя, чем слушателей.       В эфире прорывается марш — тяжёлые трубы, ритм барабанов, от которых дрожат стёкла, и всё вокруг будто сжимается в ожидании. Бывают и минуты, когда Нана ловит иностранные передачи: глухой шёпот на английском, потом резкий обрыв, треск и снова немецкая речь, громкая и суровая, заглушающая всё постороннее.       Тэхён выполняет условие Чонгука: сидит дома, не привлекает внимания. И, что удивительно, он начинает почти привыкать к этому заточению, где даже шаг по садовой дорожке кажется событием.       Но в один из дней это спокойствие рушится.       Днём в дверь дома раздаётся глухой, уверенный стук — чужой, тяжёлый, властный. Не как у случайного прохожего.       В библиотеку врывается Нана — лицо её бледное, глаза тревожно бегают, дыхание сбивчивое. Она хватает его за руку, шёпотом торопит:       — Быстро иди наверх и не выходи, пока не скажу.       Тэхён недоумённо хмурится, но в пальцах женщины чувствуется такая сила, что он послушно поднимается.       — Что происходит? — спрашивает Тэхён.       — Я потом объясню тебе, — отвечает она почти неслышно и тащит его к лестнице.       Не успевают они дойти, как входная дверь с грохотом распахивается. Нана резко отпускает руку Тэхёна, выпрямляется, будто готовясь встретить бурю. В проёме появляется высокий мужчина лет под пятьдесят, в строгой немецкой форме. Его руки держат чёрные кожаные перчатки, а на лице медленно расползается кривая улыбка — улыбка человека, который что-то почуял, словно нашёл уязвимое место.       Он переступает порог без малейших церемоний. Ботинки, испачканные грязью, оставляют следы на полу, но тот даже не думает их вытереть. За его спиной, прежде чем дверь захлопывается, Тэхён замечает обеспокоенный взгляд их водителя Хельмута и двух солдат у машины, озирающихся по сторонам, как хищники, выискивающие добычу.       Холод пробегает по спине. По реакции Наны и Хельмута Тэхён мгновенно понимает: этот человек — опасность. Он тот, кто может разрушить всё в один миг.       — Какой неожиданный сюрприз, — говорит мужчина на немецком, проходя внутрь, осматриваясь, как хозяин.       — Добро пожаловать, — говорит Нана, голос её натянут, почти дрожит.       Незваный гость лишь кривится, уголком губ выражая презрение.       В Тэхёне закипает злость, но он берёт себя в руки. Сейчас нельзя показать слабость. Нужно быть уверенным. Нужно держать тон.       Тэхён отходит чуть в сторону, подмечая каждый жест, и ровным голосом говорит:       — Чем можем быть полезны столь внезапному визиту?       Мужчина останавливается, скользит по нему долгим оценивающим взглядом, прежде чем ответить, смакуя каждое слово:       — Я слышал, что у нашего Чон Чонгука в доме завёлся гость. Любопытно, не правда ли? Вот я и решил заглянуть. Убедиться. Познакомиться. Ведь вряд ли он стал бы прятать кого-то постороннего.       Он произносит это с ядовитой улыбкой, и от его голоса в комнате будто становится холоднее.       Тэхён выпрямляется, встречает чужой взгляд спокойно, даже с тенью насмешки.       — Постороннего? — он чуть приподнимает бровь. — Сомневаюсь, что командир любит посторонних у себя в доме, — намёк его понятен и без труда.       Мужчина прищуривается. Его взгляд острый, как лезвие, скользит по лицу Тэхёна. От него ощущается холод внутри, но Тэхён сохраняет улыбку. Время играет против него, и он знает: чем дольше тянет — тем опаснее.       — Я кузен Чонгука, приехал его навестить, — вдруг произносит Тэхён легко, словно это самая естественная вещь на свете.       Губы незнакомца едва заметно поднимаются в кривой усмешке.       — Неужели? И откуда же вы приехали?       Тэхён не даёт паузе разрастись в молчание. Он делает вид, будто только сейчас замечает, что все стоят в коридоре.       — Ну, что мы тут стоим, — Тэхён показывает рукой в сторону гостиной, — проходите, — и, следуя за мужчиной, говорит: — Я приехал из Бремена.       — Бремен… — задумчиво тянет тот, входя в гостиную. Он вытягивает стул из-за стола, небрежным движением расстёгивает пуговицу на пальто и садится, внимательно следя за тем, как Тэхён занимает место чуть поодаль.       — Что мы можем вам предложить? Чай, кофе, вино?       — Кофе, — бросает мужчина и слегка наклоняет голову, разглядывая его. — Полагаю, в Бремене вы не так давно, — произносит медленно, с ударением на каждом слове, — учитывая ваш акцент. Напомните-ка мне, как ваше имя?       — Ким Тэхён. Можете просто Тэхён, — ровно отвечает он, стараясь не выдать ни капли сомнения. С Чонгуком они никогда не обсуждали легенду о его нахождении здесь, всё казалось ненужным. Но теперь приходится импровизировать. Тэхён черпает из того, что знает о времени, о войне, о Германии. — Здесь я уже примерно шесть лет, — произносит он уверенно и потом, будто невзначай, добавляет: — Неужели у меня такой сильный акцент?       Мужчина снисходительно кривит губы.       — И каким же образом вы сюда попали, господин Ким? — его голос звучит подчёркнуто вежливо, но за словами чувствуется холодный металл.       — Меня сюда отправили из Японии для исследовательских целей, — говорит Тэхён, вспоминая, что Корея на данный момент под управлением Японии, а поскольку она и Германия союзники, он решает, что именно эта история будет в самый раз. — Я был одним из студентов, на которого возлагали особые надежды.       — Так вы врач? — гость приподнимает бровь, его голос звучит так, будто он сомневается в каждом слове.       — Полагаю, что так, сэр, — отвечает Тэхён спокойно.       — И кем работаете?       — Хирургом.       Взгляд мужчины скользит вниз, к его рукам, сложенным на столе. Он задерживается на пальцах, словно прикидывает их вес и хмыкает.       — Эти пальцы, наверное, проделывали сложные работы.       — Приходилось, — коротко отвечает Тэхён, не моргнув.       В этот миг выражение лица мужчины меняется. Маска любезности исчезает. Черты заостряются, и голос звучит сухо, лишённый тепла.       — Ваши документы, господин Ким.       Тэхён изображает удивление, моргает, будто не сразу понял смысл слов.       — Мои документы? — переспросив, он встречает серьёзный, жёсткий взгляд. В груди на миг сжимается, но на лице сохраняется спокойствие. — Сейчас же принесу.       Тэхён быстро поднимается по лестнице на второй этаж. Каждая ступень отзывается гулким эхом в сердце. Он знает — если бумаги покажутся подозрительными, всё может закончиться прямо здесь.       Через несколько минут Тэхён возвращается, держа их в руке. Подходит, протягивает с лёгким наклоном головы, будто это формальность.       Мужчина разворачивает бумаги, пробегает их глазами. Его взгляд задерживается на печатях. Секунды тянутся мучительно долго. Наконец он возвращает обратно документ и нацепляет на лицо ту самую улыбку — натянутую, омерзительно вежливую.       В этот момент в комнату входит Нана, осторожно ставя на стол поднос с двумя чашками кофе. Её руки чуть дрожат, но она старается держаться.       А Тэхён ловит взгляд незнакомца и понимает: тот не поверил ни единому слову, но улик у него нет. Пока что.       Мужчина откидывается на спинку стула, его улыбка исчезает так же внезапно, как и появилась. Он бросает быстрый взгляд на чашку кофе, но не притрагивается к ней. Затем медленно поднимается, поправляет перчатки, словно собирается надеть их прямо в гостиной, и с холодной вежливостью произносит:       — Что ж, господин Ким, надеюсь, наша следующая встреча не заставит себя долго ждать.       В его голосе звучит не столько прощание, сколько предупреждение. Он чуть склоняет голову, даже не взглянув на Нану, и направляется к двери. Его шаги гулко раздаются в коридоре, каждый — словно удар молотка.       Дверь хлопает, и почти сразу же доносится глухое урчание мотора. Машина трогается с места. Сквозь занавески Тэхён видит, как автомобиль с шумом быстро исчезает.       Нана выдыхает облегчённо. Она идёт к столу, лицо её напряжено, но руки действуют автоматически — берёт чашки с кофе, аккуратно ставит их на поднос. На секунду задерживается, прислушиваясь к затихающему звуку мотора, и тихо, почти шёпотом, произносит:       — Надеюсь, Чонгук вернётся раньше, чем Риттель успеет что-то предпринять.       Тэхён переводит на неё взгляд. В глазах у него ещё дрожит холодное эхо только что прошедшей встречи.       — Неужели он так опасен? — спрашивает ровным голосом, но в нём слышится напряжение.       Нана смотрит прямо на него.       — У этого человека есть разрешение делать всё, что он считает нужным, при необходимости, без согласия начальства, — отвечает она, чуть сжав губы.       Она берёт поднос и уходит на кухню, оставляя Тэхёна одного.       Он остаётся стоять у окна. Его взгляд следит за пустотой за стеклом, где ещё недавно стояли солдаты. Тишина дома кажется слишком густой, и Тэхён впервые осознаёт — опасность теперь не только снаружи, но и внутри этих стен.              Вечер близится к ночи. Дом погружён в полумрак, и единственным источником света остаётся лампа в гостиной, где Тэхён сидит, задумчиво водя пальцами по корешкам книг. Ему бы сейчас интернет. Кажется, прошла целая вечность, как он им пользовался. Вдруг в тишине раздаётся резкий звук мотора за окном. Тэхён замирает. В это время суток они никого не ждут, и сердце тут же начинает биться чаще.       Шаги. Твёрдые, уверенные, будто гулким эхом разносятся по улице. Дверь резко открывается, впуская в коридор холодный воздух вместе с высоким силуэтом мужчины.       Тэхён облегчённо выдыхает, напряжённое тело расслабляется. Он искренне рад неожиданному и такому быстрому возвращению Чонгука. Тэхён ведь не знал точного дня его приезда, и увидеть того раньше на два дня кажется почти подарком.       — Добро пожаловать, командир, — говорит Тэхён, улыбнувшись уголками губ.       Но вместо ответа раздаётся сухое, резкое:       — Быстро ко мне в кабинет.       Не останавливаясь, Чонгук направляется наверх.       — Видимо, не с добром пожаловал, — бормочет себе под нос Тэхён и, вставая с дивана, следует за ним.       Когда он заходит в кабинет, Чонгук уже идёт из своей комнаты и быстрым шагом направляется к столу. Он почти швыряет себя в кресло, движения резкие, злые. Лицо напряжено, брови сведены к переносице.       — Хельмут сказал, что приходил Риттель, — бросает быстро, даже не глядя в сторону Тэхёна.       Тэхён подходит ближе.       — Да, приходил.       — Что он говорил? — голос Чонгука обрывает воздух, будто удар.       — Сказал, что ему донесли, что у тебя кто-то живёт.       — Verdammt! — вырывается у Чонгука.       Он со всей силы бьёт ладонью по столу. Звук отдаётся в стенах, волосы падают на лоб, и Тэхён невольно вздрагивает. Никогда ещё он не видел его таким.       Чонгук резко поднимает глаза, сверля его взглядом:       — Кто ему мог донести? Ты выходил? Тебя кто-то видел?       Слова льются резкие и недовольные.       — Я же стал домашним растением, — раздражённо выпаливает Тэхён, расправив руки. — Как я мог куда-то выйти? — но получает тяжёлый предупреждающий взгляд и тут же сбавляет тон: — Никуда я не ходил. И вообще… почему сразу я? Это могли донести твои люди.       — Какие ещё люди? — раздражается Чонгук, пальцы барабанят по столешнице.       — Ну, например, те, что приволокли меня к тебе, или те, на кого я напал. Мало их было, что ли? — руки Тэхёна вновь летят в стороны.       — Мёртвые не говорят, — бросает мужчина хрипло и отводит взгляд в сторону, будто что-то решая.       Тэхён хмурится, слова звучат обрывками, но смысл вскоре прорывается в сознании.       — Ты что… убил их?       Взгляд Чонгука возвращается к нему — прямой, холодный, будто говорящий: «И что с того?».       На лице Тэхёна отражается слишком многое: потрясение, осуждение, почти неверие. Чонгук замечает это и резко произносит:       — Тебе правда здесь не место. Ты слишком наивен для войны.       — А ты слишком жесток для человека, — выплёвывает Тэхён, даже не успев подумать.       Слова падают в воздух, обременяющие, тяжёлые. Лицо Чонгука каменеет. В нём нет ни малейшей эмоции, только холод, прожигающий насквозь взгляд. Челюсти напряжены, пальцы сжимаются в кулаки, оставляя белые костяшки на поверхности стола.       — Видимо, жестокость тебе даже не снилась, — наконец произносит он и отворачивается, яростно открывая ящик стола, что-то там выискивая. — Свободен.       — Я вообще-то ещё не сказал, что… — начинает Тэхён, но взгляд Чонгука, брошенный резко и тяжело, заставляет его оборвать фразу.       — Я сказал — ты свободен, — голос Чонгука не терпит возражений.       Тэхён делает короткий вдох, закатывает глаза и, выдохнув «Господи», разворачивается и выходит, прикрывая за собой дверь. Деревянная поверхность гулко встаёт на место.       Коридор кажется длиннее, чем обычно. Идя к своей комнате, Тэхён снова и снова прокручивает в голове этот разговор. Слова, взгляд, жёсткий тон. Почему Чонгук смотрел на него так? Будто разочарован. Будто в его глазах промелькнула не просто злость, а что-то ещё. Будто обида. Может, холодная усталость.       Тэхён не знает.       Но этот взгляд продолжает стоять у него перед глазами, пока он входит в свою комнату и лежит в постели.              Тэхён понимает, что облажался, уже на следующее утро. Понимает не потому, что Чонгук сказал хоть слово, а потому, что он не сказал вообще ничего.       За завтраком его молчание глухое, демонстративное, словно Чонгук сидит за другим столом, в другом мире. Вилка стучит о тарелку, нож с хрустом режет бекон — и всё это в полном равнодушии. Ни взгляда, ни кивка. Он даже чашку с кофе берёт так, будто напротив сидит пустота.       Вечером — то же самое. Заходит ненадолго, с усталым видом кидает перчатки на тумбу, бросает Нане пару коротких фраз и уходит наверх. Тэхёна, можно подумать, нет.       Тэхён, конечно, не идиот. Он всё понял ещё в ту ночь. Чонгук сделал это для него. Его реакция была всего лишь мгновенным импульсом, срывом. Что ему, Тэхёну, до каких-то солдат, которых он даже не знал? Никакого дела. Лежа в постели, он сам себе повторяет: «Какой ты идиот».       Но Тэхён не был бы собой, если бы признал вину сразу. Поэтому два дня он тоже играет в молчанку. Сидит в библиотеке, обходит Чонгука так же, как и тот его. Иногда специально задерживается за столом, делая вид, что не замечает присутствия мужчины.       — Будь с ним помягче, — говорит тихо Нана вечером, когда накрывает на стол.       — Помягче? — Тэхён усмехается. — Да я самая мягкая плюшка в этой войне. Если сравнить с остальными — я почти подушка для сна.       Нана качает головой и улыбается, будто знает что-то, чего он ещё не понял.       Тэхён мог бы ещё долго ходить с этим упрямством, но Чонгук явно умеет лучше. И слишком. Его тишина — это оружие. С каждым днём она тяжелее, чем выстрел.       На третий день за ужином Тэхён не выдерживает. Вилка падает на тарелку с лишним звоном. Он смотрит на Чонгука, который неторопливо берёт хлеб, не обращая внимания.       — Ты хоть что-нибудь узнал? — резко спрашивает он.       Чонгук не поднимает глаз, отрезает кусок хлеба и спокойно кладёт его в рот.       — А что я должен был узнать?       Брови Тэхёна летят вверх, его явно провоцируют.       — Может быть, для начала о своём безумце-докторе? — Тэхён чуть наклоняется вперёд. — Мне как бы небезразлично, чем рискует моя шкура.       Чонгук усмехается, наконец поднимая взгляд.       — Забавно. Ты же вроде целыми днями сидишь в библиотеке. Твоя шкура в большей безопасности, чем у кого бы то ни было.       — А ты, похоже, и рад был бы, если бы я там книжкой задохнулся, — парирует Тэхён.       — По крайней мере, тихо было бы, — отвечает Чонгук, чуть кривя губы.       Тэхён прищуривается.       — Ты знаешь, командир, — нарочито подчёркивает он слово, — мне кажется, тебя задели мои слова.       Чонгук морщится, как от кислинки.       — Тебе неправильно кажется.       — Нет, я точно уверен, — бросает Тэхён и хмыкает. — Иначе не объяснить твоё поведение в последние дни. Поверь, зря стараешься, ты не сможешь меня игнорировать.       Чонгук откидывается на спинку стула, скрещивает руки. Взгляд пристальный, изучающий.       — Неужели хочешь сказать, что скучал по моему вниманию?       — Хочу сказать, что я пытаюсь нормально поговорить, — отрезает Тэхён серьёзно. — А не сижу, делая вид, будто передо мной пустой стул.       — Пустой стул хотя бы тихий собеседник, — спокойно говорит Чонгук.       Тэхён застывает на миг, потом еле слышно фыркает и снова берёт вилку:       — Отлично. Тогда приятного аппетита в компании своего тихого стула.       Он демонстративно подцепляет кусок омлета, а Чонгук смотрит на него уже без той ледяной отстранённости, с которой всё начиналось. В глазах мелькает то самое раздражённое, но живое пламя, которое Тэхён и хотел вытащить наружу.       На следующий день Чонгук уезжает рано утром. Слишком рано. И день опять тянется серо. Тэхён понимает, что без этого надоедливо-спокойного командира ему ужасно скучно и одиноко. С ним хоть можно разговаривать. А когда мужчина приходит, Тэхён заставляет себя сидеть в своей комнате до тех пор, пока Нана не зовёт его поужинать. Он садится за стол, нарочно громко отодвигая стул, будто даёт сигнал о своём появлении. Его взгляд тут же падает на Чонгука — пристальный, вызывающий, полный решимости.       Тэхён не берёт сразу приборы, не торопится с едой. Сначала просто смотрит, а потом, отрезав кусок, начинает нарочно шумно жевать жареное мясо, будто это самое вкусное блюдо на свете.       — Надеюсь, твой стул составил тебе тихую компанию.       Чонгук чуть прищуривается, подняв на него глаза.       — Вполне, он хоть не болтал с полным ртом.       — А ты следишь за моим ртом? — поднимает брови Тэхён, специально медленно проглатывая кусок. — Я польщён.       Чонгук утыкается взглядом в бокал, будто сдерживает реакцию.       — Я просто изучаю источник шума.       — Шума? — Тэхён усмехается и наклоняется ближе через стол. — Ну уж извини, командир, но я не нанимался быть тихим декором в твоём доме.       — Так ты сам себя недавно назвал комнатным растением, — отрезает Чонгук, но уголки его губ начинают предательски дёргаться.       Тэхён сразу это замечает.       — О, ты сейчас улыбаешься? — вытягивает слова, будто издевается. — Невероятно. А я думал, твои мышцы лица атрофировались от постоянного хмурого вида.       Чонгук вскидывает на Тэхёна взгляд, в котором уже нет холода — только злое веселье.       — Осторожно, доктор Ким. Иначе я проверю, как быстро твой язык можно пристегнуть к этому тихому стулу.       — Вот! — Тэхён хлопает ладонью по столу. — Угроза — признак того, что спор проигран.       На секунду оба замирают, глядя друг на друга. Атмосфера будто колышется между напряжением и смехом. Чонгук первым выдыхает короткий смешок и опускает взгляд на тарелку.       Тэхён тут же сам расплывается в улыбке.       — Я же говорил, — шепчет он, довольный, — ты не сможешь меня игнорировать.       Чонгук качает головой, пряча улыбку в бокале.       Тэхён, сияя, спокойно возвращается к ужину, будто выиграл битву. Но внутри у него странное тепло — ведь впервые за несколько дней Чонгук смотрит на него не через ледяную маску, а по-настоящему живо.       Нана сидит напротив, подперев щёку рукой. Она улыбается тихо, беззвучно, словно наблюдает не за ужином, а за какой-то игрой, что разворачивается у неё перед глазами. Взгляд её мягко скользит то на Чонгука, то на Тэхёна, снова возвращается к Чонгуку. Она видит в нём то, что, вероятно, сама редко замечает: чуть более живого, чуть более раздражённого, но всё же — настоящего. В её глазах мелькает тепло, чуждое этой комнате, чуждое войне, но очень уместное сейчас.       Тэхён же замечает другое. Когда Чонгук откидывается на спинку стула, его лицо едва заметно перекашивается, будто от боли. Он морщится, но быстро прячет это, садясь поудобнее. Тэхён подаётся вперёд, ставит локти на стол и говорит негромко, но отчётливо:       — Покажи свою рану.       Чонгук поднимает на него бровь, взгляд скользит по столу.       — Прямо сейчас? — в его голосе слышится сомнение, больше из-за правил приличия.       Тэхён бросает взгляд на женщину и усмехается.       — А что? Она тебя с пелёнок растила. Для меня там ничего нового нет.       Он прекрасно понимает, зачем Чонгук это сказал, — не к месту, некультурно. Но всё равно обходит это своим прямым словом. Чонгук закатывает глаза едва заметно, почти в тени ресниц, и, не отрывая взгляда от Тэхёна, медленно вытягивает рубашку из брюк. Приподнимает ткань в нужном месте.       Тэхён отодвигает стул с лёгким скрипом, тянется вперёд. Пальцы быстро находят повязку, он стягивает её, и морщится.       — Ты принимал лекарство? — голос его становится холодным, резким.       — Не было времени, — спокойно отвечает Чонгук, будто это мелочь.       — Неужели у тебя не нашлось минуты, чтобы положить таблетку в рот и запить водой? — Тэхён поднимает на него глаза, в которых плещется раздражение.       — Представь себе, — коротко бросает Чонгук.       Тэхён смеряет его долгим взглядом, почти сверлящим, словно пытается пробить эту стену упрямства. Нана вмешивается впервые за весь вечер:       — Чонгук, не запускай это дело, — её голос мягкий, но в нём есть тревога.       — Всё будет хорошо, — бросает он ей, будто не желая продолжать.       Но Тэхён не даёт закрыть тему.       — Завтра же купи антибиотики. И начни принимать. Это остановит внутреннее заражение.       Чонгук быстро опускает рубашку, прикрывает рану, садится прямо, будто ставит точку.       — Через два дня в ресторане Zum Silberkranz соберутся важные люди. По субботам там обычно бывает и доктор Вернер, — он говорит с тем выражением, когда уже думает о другом.       Имя доктора поднимает в Тэхёне волну — настороженность, но и лёгкое волнение.       — Надеюсь, он будет и в этот раз. Уже нет смысла засиживаться, когда Риттель знает тебя в лицо.       Тэхён говорит устраиваясь поудобнее.       — Кстати, про него. Я сказал ему, что ты мой кузен.       — Кузен? — нахмурившись, переспрашивает Чонгук серьёзным тоном. — Он знает, что у меня нет кузенов.       — Я откуда знал? Нужно же было объяснить, почему я живу здесь, — спокойно парирует Тэхён. — К тому же кузеном можно быть и троюродным или четвероюродным. Как хочешь.       — Ладно, что-нибудь придумаем, — нехотя уступает тот. — Что ещё ты успел ему наговорить?       Тэхён задумчиво почёсывает висок, будто перебирает в памяти.       — Хм… А, ещё сказал, что я хирург, живу в Бремене. И что приехал из Японии лет шесть назад.       Чонгук поднимает бровь выше:       — Из Японии?       — А что я мог сказать? У меня же акцент по-немецки, поэтому вариант, что я тут родился и вырос, отпадал. Если бы сказал, что из Америки, то меня убили бы на месте. Так что это был единственный выход, — отвечает Тэхён без тени сомнения.       Чонгук смотрит на него какое-то время, взгляд его сосредоточен, будто он в уме перекладывает детали, проверяет их на прочность.       — А если попадётся тот, кто говорит по-японски?       Тэхён спокойно улыбается, выпрямляется на стуле и неожиданно отвечает на японском:       — 大丈夫だ。誰も気づかないよ。       Лицо Чонгука вытягивается, в глазах мелькает настоящее удивление.       Тэхён, заметив это, ухмыляется и бросает:       — Я не только болтать умею. Ещё и думать.       Чонгук откидывается на спинку, хмыкает:       — Как ни странно.       Нана только шире улыбается. Их острые слова, в которых нет ни капли ненависти, чувствуются за версту. Она тихо качает головой, будто счастлива от того, что видит этих двоих именно такими. А Тэхён сидит довольный собой, взирая на Чонгука, который смотрит на него с нотками восхищения.