Für dich, für immer

Ты — тишина между моими ударами сердца, и в этой тишине я слышу всё, чего у нас не было.

🩸

      Тэхён сидит в гостиной, откинув голову на спинку дивана и уставившись в потолок. Его взгляд пустой, мысли разрозненны и постоянно, против его воли, возвращаются к одному и тому же. К Чонгуку. Чтоб его!       На кухне возится Нана, доносятся запахи готовящегося обеда и звон посуды. В гостиной сегодня потрескивает камин — печное и угольное отопление уже не справляются с пронизывающим холодом, идущим от заледеневших окон. С самого утра за ними лениво кружит снег, медленно укутывая мир в белое одеяло.       Книги, обычно спасавшие от скуки, сегодня не работают. Они лежат стопкой рядом, нетронутые. Мысли Тэхёна — назойливые, неотвязные — упорно ползут по одному и тому же кругу.       Вот кто её просил говорить ему всё это? Он жил себе прекрасно, строил планы, фокусировался на главном. Да, он что-то подозревал, догадывался… но знать — это совершенно другое. Теперь каждое слово, каждый взгляд приходится пропускать через призму этого нового знания. Это невыносимо.       Внезапно снаружи сквозь завывание ветра доносится приглушённый звук мотора. Тэхён замирает, его слух обострённо ловит шум приближающейся машины. Он непроизвольно приподнимается с дивана, пытаясь высмотреть через плотные шторы знакомые силуэты.       Сердце делает резкий болезненный скачок где-то в горле. Адреналин короткой вспышкой разливается по венам. Он уже два дня избегает Чонгука. Точнее, не избегает, а исполняет просьбу Наны. Он старался делать это как можно естественнее: не спускался к завтраку, отмахиваясь сном, ужинал раньше обычного, пока мужчина не возвращался, запирался в библиотеке или своей комнате под предлогом чтения или усталости. И если их пути всё же пересекались — в коридоре, на лестнице — Тэхён просто проходил мимо, глядя в пол или в сторону, изображая затянувшуюся обиду. Это был самый простой и правдоподобный предлог.       По лицу Чонгука он видел неподдельное непонимание, переходящее в настороженность. Тот пару раз пытался заговорить, остановив его в коридоре низким «Тэхён…», но получал в ответ лишь покатые плечи и ускоренный шаг. Тэхён просто не мог заставить себя поднять на него глаза. Он боялся увидеть в том тёмном изучающем взгляде то, о чём так тревожно говорила Нана — ту самую, поглощающую и опасную, глубину. Гораздо легче было притворяться обиженным ребёнком, даже если это было глупо и не по-взрослому.       За дверью слышатся шаги. Тэхён понимает, что уже не успеет вскочить и сбежать наверх, не привлекая внимания. Слишком поздно. Он выпрямляется на диване, хватает первую попавшуюся книгу и утыкается в неё, делая вид, что читает, когда входная дверь открывается. Каждая клеточка его тела напряжена.       В проёме появляется высокая знакомая фигура в сером пальто, припорошенном снегом. Чонгук замирает на пороге, его взгляд сразу же находит Тэхёна. Тот чувствует на себе тяжесть этих глаз, как физическое прикосновение. Он ещё ниже опускает голову над книгой, словно поглощён чтением.       Не отрывая от него глаз, Чонгук медленно, почти механически, снимает перчатки. Он делает шаг вперёд, явно намереваясь подойти, но в этот момент из кухни выходит Нана.       — Чонгук, ты почему так рано? — спрашивает она, оглядывая его.       Чонгук переводит на неё взгляд, и на лице появляется лёгкая, усталая улыбка.       — Просто решил сегодня вернуться пораньше, — его глаза снова скользят к Тэхёну, прежде чем он начинает снимать пальто. — Я очень проголодался.       — Конечно, родной, — Нана улыбается ему, но её взгляд беспокоен. — Я как раз накрывала нам с Тэхёном на стол, — она смотрит в его сторону, и Тэхён уже готов буркнуть, что не будет есть, но она опережает его: — Давай, Тэхён, пошли.       Не дав ему шанса отказаться, женщина исчезает обратно на кухне. Тэхён сидит несколько секунд, растерянно уставившись в пустое пространство перед собой. Затем слышатся шаги, приближающиеся к нему. Он торопливо встаёт, откладывает книгу, загибая уголок страницы — будто и правда читал — и направляется на кухню, чтобы просто исчезнуть.       — Здравствуй, Тэхён.       Голос Чонгука останавливает его. Тэхён не оборачивается, лишь на полушаге бросает:       — Привет.       Он занимает своё место, сразу же накладывает себе пареных овощей и мяса, надеясь на то, что быстро закончит и уйдёт. Напротив садится Чонгук, его волосы ещё влажные после умывания. Рядом устраивается Нана, ставя на стол тарелку с ароматными мясными пирожками.       — Приятного аппетита, — говорит она.       — Приятного аппетита, — отвечают они оба почти синхронно, и от этой синхронности Тэхёну становится не по себе.       Начинают есть в гнетущем молчании. Нана пытается его разрядить, задавая Чонгуку вопросы о работе, но он отвечает односложно, коротко, и разговор снова затухает. Тишина становится непривычной, тяжёлой, угнетающей. Тэхён, обычно любящий за столом оживлённые беседы, чувствует себя как на похоронах. Он даже несколько раз ловит себя на том, что готов что-то спросить у Чонгука, но каждый раз одёргивает себя. А тот, кажется, только этого и ждёт, взгляд мужчины постоянно скользит по лицу Тэхёна, ища хоть какую-то зацепку.       — Как прошла встреча с Элизой? — вдруг раздаётся его голос, поняв, что ждать инициативы от Тэхёна бесполезно.       Тэхён непроизвольно вскидывает на него взгляд и тут же опускает его в тарелку.       — Нормально.       — Есть какие-нибудь успехи? — не отступает Чонгук.       — Да, — Тэхён бросает коротко и сухо.       Он видит, как Чонгук смотрит на него изучающе, и вдруг чувствует прикосновение. Тёплая ладонь ложится ему на лоб. Тэхён дёргается, как от удара током, резко поднимает голову и сталкивается с его взглядом. Чонгук сидит с нахмуренными бровями.       — Вроде температуры нет, — произносит он, убирая руку. — Что с тобой? Что-то произошло?       Тэхён понимает смысл вопроса. Он фыркает и, снова опуская глаза в тарелку, говорит с привычной колкостью:       — Когда говорю — велишь мне заткнуться, а когда молчу — тебе это тоже не нравится. Ты уж определись наконец, — он с силой втыкает вилку в картошку и отправляет её в рот.       Чонгук смотрит на него долгие секунды, а потом, совершенно неожиданно, говорит тихо:       — Просто… будь собой. Ничего больше не нужно.       И когда Тэхён поднимает на него изумлённый взгляд, Чонгук уже отводит глаза и возвращается к своей еде.       Внутри Тэхёна поднимается непонятная слепая ярость. То ли на Чонгука, который посмел чувствовать к нему что-то и вываливать это вот так, то ли на себя — за то, что он вообще об этом думает, что это его трогает, что он размышляет об этом даже ночью, лёжа в кровати. Тэхён издаёт нервный, сдавленный смешок.       — Как неожиданно, — выдыхает он, хватаясь за нож.       Тэхён начинает яростно резать мясо, будто это не кусок говядины, а его собственные проблемы. Каждое слово мужчины — потрясение для него. Тэхён до сих пор не может поверить и яростно сопротивляется, но Чонгук с каждым взглядом, с каждой фразой бьёт всё точнее.       Внезапно нож соскальзывает с тарелки и больно, с противным скольжением проходит по указательному пальцу.       Нана рядом вздрагивает, чуть вскрикивая. Тэхён сначала не чувствует ничего, кроме шока. Но затем ощущает, как пальцы Чонгука стремительно хватают его руку.       — Verdammt! — вырывается у того, и он тут же прижимает к порезу белую льняную салфетку. — Так и знал, что ты это сделаешь, — сквозь зубы бормочет Чонгук, сжимая его палец, пытаясь остановить кровь.       А Тэхён сидит в ступоре, смотря на него, на его сведённые брови, на сосредоточенное, обеспокоенное лицо. И окончательно, с болезненной ясностью понимает, почему Нана говорила ему всё это.       — Сильно порезался? — спрашивает Чонгук, чуть отодвигая пропитавшуюся кровью ткань, чтобы оценить рану.       В груди Тэхёна что-то больно и остро сжимается.       До чего же всё дошло.       Он с силой вырывает свою руку из цепких пальцев мужчины.       — Блин, — бросает, вскакивая из-за стола, и, не глядя ни на кого, устремляется прочь, наверх, в свою комнату, понимая, как ужасно себя чувствует после случившегося.       Надолго Тэхён не задерживается наверху. Он ещё в замешательстве, палец пульсирует под повязкой, но мысль, пришедшая в голову, кажется ему гениальной. Позавчера Тэхён действительно договорился с Элизой о встрече. Она тогда, отшучиваясь, сказала, что куда-то пойти не может, но предложила встретиться у неё дома. Он думал отложить эту встречу на пару дней, но сейчас, учитывая, что Чонгук по какой-то неведомой причине дома и явно не собирается уходить, побег к Вернерам кажется идеальным решением. Два зайца одним выстрелом: избежать тягостной атмосферы и продвинуть свой план.       Он быстро натягивает тёплый свитер, пальто, находит перчатки и спускается вниз, направляясь к выходу. Только Тэхён наклоняется, чтобы зашнуровать ботинки, как сзади раздаются шаги. Он узнаёт их по тяжести и ритму даже без поворота головы.       — Ты куда? — голос Чонгука звучит с лёгкой настороженностью.       Тэхён заканчивает с обувью, выпрямляется и поворачивается к нему. Чонгук стоит в нескольких шагах у двери в гостиную, руки в карманах. Его брови слегка сведены.       — Я еду… — начинает Тэхён и вдруг осекается. Произнести имя Элизы почему-то язык не поворачивается. — К Вернеру. Мы договорились о встрече.       — С Вернером? — Чонгук переспрашивает, и в его голосе мгновенно появляется лёгкое, но узнаваемое недоверие. Он сканирует лицо Тэхёна.       Раздражение, всё ещё клокочащее внутри Тэхёна, прорывается наружу. Он смотрит на Чонгука с вызовом.       — С его дочерью. Так лучше? — выдёргивает он, голос звучит саркастично, язвительно.       Они замирают, буравя друг друга взглядами. Воздух снова трещит. Тэхён каждый раз убеждается, что любая их попытка взаимодействия обречена на этот напряжённый, взрывной провал. Он больше ничего не говорит. Просто разворачивается, резко открывает дверь и выходит на улицу, хлопнув ей за собой.       Холодный воздух бьёт в лицо, обжигая лёгкие. Редкие тяжёлые снежинки лениво кружат в сером свете, опускаясь на уже подмёрзшую землю. Кажется, если это продолжится, к утру всё будет завалено снегом. Тэхён не против. Он всегда любил снег, любил саму зиму — её чистоту, её тишину, её безжалостную ясность.       Дорога до дома Вернеров занимает немного времени. Подъехав, Тэхён наклоняется к водителю.       — Жди меня где-нибудь неподалёку. В том кафе, что мы проезжали.       Он достаёт из кармана деньги — те, что Чонгук щедро оставил ему на мелкие расходы, — и протягивает их:       — Приезжай через полтора часа.       Хельмут молча кивает, берёт купюры, и Тэхён выходит, чувствуя странное удовлетворение от того, что тратит деньги Чонгука на то, чтобы избежать его самого.       Дом Вернеров оказывается довольно скромным, даже аскетичным, что неожиданно для человека с таким статусом. Никакой показной роскоши, только солидность и качество в деталях.       Дверь открывают почти сразу же после его звонка. На пороге появляется Элиза. Она в простом шерстяном платье цвета хаки, её волосы собраны в небрежный, но элегантный узел. Когда девушка видит Тэхёна, её лицо озаряется искренней улыбкой.       — Тэхён, какая неожиданность.       Он заранее готовит извиняющуюся улыбку.       — Прости, что я без предупреждения. Внезапно выпало свободное время…       — Да что ты, — она машет рукой, приглашая его войти. — Я же сама говорила, что почти всегда дома. Папа на работе, а я… наслаждаюсь тишиной. Заходи, пожалуйста.       Он переступает порог. Внутри так же сдержанно и уютно: панели из тёмного дерева, полки с книгами до потолка, запах старой бумаги, воска и едва уловимый аромат фруктов. Ничего лишнего.       — Невероятная погода, правда? — говорит Тэхён, сбрасывая пальто и позволяя девушке повесить его в шкаф. — Люблю, когда всё замирает под снегом.       — О, я тоже очень люблю зиму, — её глаза блестят. — Есть в этом что-то волшебное. Хотя папа ворчит, что снег парализует движение в городе, — она смеётся.       Элиза ведёт его в гостиную, где уже потрескивает небольшой камин. Они садятся в глубокие кожаные кресла друг напротив друга.       — Чем ты занималась, пока я не нарушил твоё уединение? — спрашивает Тэхён, оглядывая комнату. Его взгляд падает на мольберт в углу, на котором закреплён незаконченный этюд — вид из окна на заснеженный сад.       — А, ты об этом? — она слегка краснеет, следуя за взглядом собеседника. — Это моё слабое место. Когда скучно или тревожно, я рисую.       — Это твоя работа? — Тэхён поднимается и подходит поближе, делая вид, что внимательно изучает мазки. — Это красиво. Ты хорошо чувствуешь свет.       Элиза смущённо опускает глаза.       — Спасибо. Это просто хобби. Папа говорит, что это непрактично.       — А что практично? — Тэхён поворачивается к ней — Считать прибыли и убытки? Составлять отчёты? Мир держится не только на практичном, Элиза. Он держится на красоте, — он намеренно задерживает на её глазах взгляд, замечая чужое смущение. — Без этого мы все просто… машины.       Она смотрит на него с новым интересом.       — Большинство мужчин, которых я знаю, считают искусство… развлечением для праздных умов.       — Тогда они слепы, — парирует Тэхён. — А кроме живописи? Что заставляет твой ум быть «праздным»? — он играет ударением на слове, заставляя её улыбнуться.       — Чтение, — признаётся девушка. — В основном поэзия. Они говорят о вещах, которые нельзя выразить обычными словами.       — Поэзия, — Тэхён кивает, его взгляд становится отстранённым, будто он вспоминает что-то. — Это как пытаться поймать дым руками. Сложно, почти невозможно, но если хоть раз получится… — Тэхён обрывает себя и снова смотрит на неё. — А я вот увлекаюсь фотографией, — говорит, делая вид, что признаётся в чём-то сокровенном. — Это моё главное хобби. У меня даже есть целая комната, отведённая под снимки и оборудование.       — Правда? — глаза загораются искренним интересом. — Это же так увлекательно. Я бы хотела когда-нибудь увидеть твои работы.       Тэхён смотрит на неё, наклоняясь чуть вперёд, его взгляд становится томным, заговорщическим.       — Ты будешь первой, кому я покажу свою личную галерею, — он говорит это с такой лёгкой, обманчивой нежностью, что Элиза застенчиво отводит глаза, на её щеках проступает румянец.       Она поправляет прядь волос, пытаясь собраться с мыслями, и вдруг её лицо освещается воспоминанием.       — Знаешь, у моего отца тоже есть целая коллекция фотоаппаратов. Почти одинаковых. Я никогда не понимала, зачем они ему. Он же всё время только в своей лаборатории, — девушка смеётся, не подозревая, что её слова — именно то, что нужно Тэхёну.       В его голове мысленно щёлкает затвор. «Вот оно!». Он нажал на нужную кнопку.       — Неужели? — делает Тэхён удивлённое лицо. — Он сам снимает?       — Нет, ни разу не видела, — качает головой Элиза. — Они просто стоят на полке, как экспонаты в музее. Извини, я не предложила ничего выпить. Тебе чай или кофе? — она встаёт, ожидая его ответа.       — Чай будет кстати, — кивает Тэхён, сохраняя безмятежное выражение лица.       Спустя пару минут она возвращается с подносом, на котором две дымящиеся чашки и маленькая тарелка с печеньем. Наклоняясь, чтобы поставить ему чашку, Элиза не замечает, как из-за ворота платья выскальзывает аккуратное колье на тонкой цепи. На его конце свисает небольшой кулон — стилизованное чёрное солнце с лучами-спиралями.       Тэхён замирает. Его дыхание перехватывает. Он мгновенно меняет выражение лица на заинтересованно-любопытное.       — У тебя очень красивое колье, — говорит Тэхён мягко, указывая взглядом. — Необычное.       Элиза садится на диван и касается пальцами кулона.       — А, это? — на её губах появляется лёгкая, грустная улыбка. — Это колье моей матери. Отец заказал его для неё в первые месяцы после знакомства. Оно очень дорого мне, как память.       — Твоя мама… — Тэхён делает осторожную паузу.       — Она умерла восемь лет назад, — тихо говорит Элиза, опуская взгляд на чай.       — Прости, я не хотел… — начинает Тэхён, но девушка мягко прерывает его.       — Всё в порядке, — она делает глоток чая, будто смывая грусть. — Отец начал собирать эти фотоаппараты как раз после того, как мама заболела, — её голос становится задумчивым: — Он просиживал дни и ночи в лаборатории, что-то паял, собирал, разбирал. Говорил, что хочет сделать для неё особенный подарок, — Элиза снова касается кулона. — И в конце собрал собственный фотоаппарат. С этим символом.       Тэхён молча кивает, в голове складывается пазл. Больная жена. Отчаянная попытка учёного найти лекарство или… нечто большее. Механика этого мира уже не удивляет его. Ему всё равно на мотивы Вернера. Он получил главное — подтверждение связи.       — Теперь мне ещё интереснее взглянуть на этот фотоаппарат, — с лёгкой улыбкой говорит Тэхён, делая вид, что просто очарован историей.       Элиза машет рукой.       — О, он совершенно обычный, если не считать этот знак, — она снова указывает на кулон. — Даже если бы ты и захотел, вряд ли получилось. Отец держит его в сейфе, как сокровище, — девушка смеётся, не видя, как внутренне ликует Тэхён. — И знаешь, что самое забавное? На сейфе стоит код — день рождения моей матери.       Тэхён не предполагал, что за одну встречу узнает всё, что ему было нужно. Он, будто между делом, словно вопрос этот вовсе не имеет особого значения, интересуется:       — А сколько лет было твоей матери, когда она… — делает паузу, давая ей самой понять.       — Сорок, — отвечает девушка без всякого подозрения, но в голосе проскальзывает горечь.       Повисает тишина, и именно в этот момент где-то в глубине раздаётся звонкое чириканье сразу нескольких птиц. Тэхён переводит взгляд туда, откуда слышится звук. Элиза замечает его интерес и спокойно поясняет:       — Это птицы отца. Раньше они одна за другой умирали, но сейчас, как ни странно, живут дольше.       Они ещё какое-то время болтают о пустяках, но разум Тэхёна уже поглощён. Он получил всё, что хотел, и даже больше. Тэхён вежливо смотрит на Элизу, кивает, улыбается в нужных местах, но мысли у него далеко — там, где его точно ожидает Чонгук, и в сейфе, который теперь нужно будет открыть.       Когда он наконец выходит, попрощавшись, холодный воздух кажется ему особенно свежим и бодрящим. Машина уже ждёт его, припаркованная на соседнем тротуаре. Тэхён садится на заднее сиденье и, только когда дверь закрывается, позволяет себе выдохнуть и провести рукой по лицу. На его губах играет удовлетворённая улыбка.       Вернувшись домой в приподнятом настроении, Тэхён сразу же поднимается наверх, на ходу скидывая с себя пальто. Азарт открытия гонит его вперёд, затмевая все тревоги и обещания, данные самому себе. Ему ужасно хочется кому-то рассказать о своей находке, и главное — Чонгуку. Только он сможет по-настоящему оценить значимость этого.       Тэхён стучит в дверь кабинета, уже зная, что тот внутри, и, не дожидаясь ответа, входит. Всё, что гложило его последние несколько дней, мгновенно испаряется перед лицом успеха.       Чонгук за столом, заваленным бумагами. Он, кажется, сидел, подперев голову рукой, и она так и замерла в воздухе, когда тот поднял взгляд на вошедшего. На его лице — неподдельное удивление. После нескольких дней игнорирования такое внезапное появление кажется почти сюрреалистичным.       Но Тэхёну сейчас не до этого. Он подходит к столу, перебрасывает своё пальто через спинку свободного стула и садится на край стола прямо перед Чонгуком.       — Угадай, что я узнал, командир? — его глаза горят.       Чонгук смотрит на него несколько секунд, взгляд мужчины скользит по оживлённому лицу, и он медленно опускает руку на стол.       — И что же? — голос звучит неожиданно тихо.       — Пф, — фыркает Тэхён, делая комично-разочарованное лицо. — Мог бы сделать вид, что думаешь, — но тут же его улыбка возвращается, широкая и победоносная. — Этот аппарат у него. Элиза проговорилась. Сказала, что её отец хранит какой-то особенный фотоаппарат со знаком чёрного солнца в сейфе.       Он делает драматическую паузу, наблюдая за реакцией. Чонгук чуть приподнимает брови, откладывает ручку.       — В сейфе? Значит, он действительно у него, — Тэхён слышит в его словах некую досаду, нежели радость.       — Именно! — Тэхён активно хлопает ладонью по столу. — Никто не станет хранить обычный фотоаппарат в таком месте. Значит, это именно тот, который мне нужен.       — И она так просто рассказала тебе это? — Чонгук спрашивает с лёгкой усмешкой.       — Конечно не без моего обаяния, — Тэхён играет бровями, всё ещё улыбаясь.       Он начинает радостно рассказывать о встрече с Элизой. Его глаза горят азартом добившегося цели.       — …и стоило восхититься её колье, как она сама всё и выложила, — Тэхён смеётся, разводя руками. — Просто словно между делом: «Ах да, папа у меня коллекционер и хранит в сейфе тот самый аппарат». Мне даже ничего выпытывать не пришлось.       Он увлечённо продолжает, но постепенно замечает, что Чонгук не разделяет его оживления. Тот сидит неподвижно, упёршись локтями в стол и сложив пальцы между собой. Глаза мужчины пристально смотрят на Тэхёна, но видят, кажется, что-то гораздо большее. У него взгляд странно глубокий, полный какого-то немого, сосредоточенного внимания. Он даже слегка покачивает головой в такт движениям Тэхёна, будто сканируя каждую его черту, каждую эмоцию.       Тэхён перестаёт говорить. Его собственная улыбка замирает на губах. Он смотрит в эти глаза и видит в них то, с чем не сталкивался никогда. Такой взгляд Тэхён видел только в самых душещипательных фильмах и читал о нём в самых романтичных книгах. Взгляд, в котором нет ничего, кроме чистого, обнажённого чувства.       Заметив, что Тэхён замолчал, Чонгук глядит на него, а потом отводит глаза, будто обжёгшись. Он начинает перебирать бумаги, его движения становятся резкими, почти суетливыми.       — Я рад за тебя, — произносит Чонгук глухо, уткнувшись в документы. — Это… большой прорыв.       Тэхён, кажется, только сейчас понимает, по какой причине пальцы Чонгука иногда подрагивают. По какой причине он не может поднять на него взгляд. И от этого понимания у него в груди что-то щемит — странное, непривычное чувство сожаления. Сожаления о своей колкости, о своих играх, о том, что он, сам того не желая, стал причиной этой боли.       — Чонгук, — зовёт Тэхён его тихо, почти шёпотом.       Тот мгновенно застывает. Его пальцы перестают перебирать бумаги, и дрожь становится более заметной, поэтому они сильнее сжимаются на документах. Чонгук, кажется, даже не дышит, его взгляд прикован к одному месту на бумаге.       Тэхён никогда не благодарил Чонгука. Ни за помощь, ни за кров, ни за защиту. Ни за всё то, что Чонгук сделал для него, а сделал он неизмеримо больше, чем Тэхён для него.       Мужчина медленно поднимает голову, когда Тэхён больше ничего не говорит. Его глаза, вопросительные и настороженные, сразу находят глаза Тэхёна.       — Спасибо тебе, — говорит Тэхён, голос звучит серьёзно, без привычной насмешливой нотки — За всё, что ты сделал. Если бы не ты…неизвестно, что со мной произошло бы.       Чонгук удивляется, и это заметно по глазам. Видимо, он не ожидал от Тэхёна ни благодарности, ни таких слов вообще, да и в принципе ничего. Его губы слегка приоткрываются, словно тот не знает, что сказать в ответ.       И прежде чем Чонгук успевает найти слова, Тэхён спрыгивает со стола. На его лице появляется лёгкая улыбка, которая не достигает глаз.       — Ладно, — Тэхён берёт своё пальто, делая шаг назад к двери, — пойду почитаю.       И быстро уходит, оставляя Чонгука одного со своими документами.       Тэхён проводит большую часть времени в библиотеке. Он не читает. Просто сидит в глубоком кресле, завернувшись в шерстяной плед, и смотрит, как за стеклом кружатся и падают бесконечные пушинки. Это завораживающее, почти гипнотическое зрелище, которое позволяет не думать. Или думать слишком о многом сразу.       За прошедшие два дня снег шёл почти не переставая. Тяжёлые, густые хлопья завалили дороги, запорошили крыши и деревья, превратив мир за окном в безмолвное стерильно-белое полотно.       Из гостиной доносится приглушённый голос диктора по радио. Передают сводки, новости. Очередное имя. Генрих Ферренц. Казнён. Причина — прослушивание иностранных радиостанций. Тэхён вздрагивает, и холодный комок страха сжимает ему горло. «Не повезло», — мелькает у него в голове, и желание вернуться домой, в своё время, где такие вещи — дикость, становится физически болезненным. Он ужасно соскучился по родным. Особенно по сестре — по её звонкому смеху, по её способности разгонять любую его хандру.       В доме, несмотря на постоянно топящуюся печь и камин, который Нана расжигает даже ночью, вставая для этого с постели, всё равно чувствуется колючий, пронизывающий холод. Он исходит не от стен, а от самого воздуха, от знаний о том, что творится за пределами этого хрупкого укрытия.       Наблюдая за Наной, Тэхён иногда ловит себя на мысли, что даже родные родители порой не бывают так самоотверженно заботливы к своим детям, как она к Чонгуку. Его нет всего два дня, а женщина уже постоянно выглядывает в окно, прислушивается к каждому звуку мотора на дороге, нервно вздрагивает, когда по радио передают тревожные новости, явно боясь услышать что-то плохое именно о нём.       Она и к Тэхёну относится с трогательной материнской нежностью. Как только начался снегопад, Нана принесла ему своё самое тёплое шерстяное одеяло и настоятельно велела одеваться теплее.       Тэхён всё ещё носит вещи из гардероба Чонгука. Но теперь он делает это иначе. Не с той лёгкостью и бесцеремонностью, как вначале, когда это было просто удобно. Теперь Тэхён тщательно перебирает вещи в шкафу, стараясь выбрать самое простое, самое нейтральное, самое… заношенное. И знакомый запах духов, который исходит от ткани, он теперь чувствует по-другому. Раньше это был просто фоновый аромат, часть образа «командира». Теперь же Тэхён узнаёт в нём ноты, которые раньше не замечал: лёгкую горчинку табака, холодок металла, что-то древесное и устойчивое. Запах самого Чонгука. И этот запах почему-то заставляет его сердце биться чуть чаще, а в груди — сжиматься то ли от тревоги, то ли от чего-то ещё, чего он не может назвать.       Тэхён пытается объяснить это себе тем, что теперь он просто знает. Знает о его чувствах, и это знание окрашивает всё в другие тона. Каждый жест, каждое слово, каждую оставленную вещь Тэхён теперь невольно пропускает через эту призму.       А потом ночью, лёжа в постели и глядя в потолок, он задаётся вопросом: почему его знание о симпатии Элизы не изменило ровным счётом ничего? Он знает, что нравится ей, и это остаётся для него просто фактом, удобным инструментом. Никакой внутренней бури, никакого смятения.       И тогда приходит новая тревожащая догадка. Всё дело не в самом факте симпатии, а в том, кто её испытывает. Чонгук — мужчина. А мужчины никогда не проявляли к Тэхёну такого интереса. Да и он сам никогда об этом не думал, не допускал такой возможности в отношении себя. Теперь же Тэхён вынужден думать. У него в этой заснеженной ловушке уйма времени на то, чтобы размышлять о том, о чём думать не хочется. И эти мысли крутятся в голове бесконечной, навязчивой каруселью, не давая покоя, сбивая с толку и заставляя чувствовать себя совершенно потерянным.       Ощущение духоты и тягостных размышлений становится невыносимым. Тэхён решает выйти. Натягивает пальто поверх тёплого свитера Чонгука, надевает перчатки и добротные ботинки, которые ему великодушно одолжили. Выходит во двор, и его слепит от белизны. Снег лежит густым одеялом, поглощая все звуки. Воздух колется иголками, чистый и морозный.       Слышит стук в окно. Поворачивается. Нана стоит за стеклом, смотря на него с вопросительным и немного тревожным лицом. Она беззвучно шевелит губами: «Куда ты собрался?»       Тэхён жестами показывает: туда и обратно. Она нехотя кивает, и сквозь стекло доносится приглушённый крик: «Далеко не уходи!» Он поднимает большой палец в знак согласия.       Тэхён просто бродит по округе, вдыхая холодный воздух, который обжигает лёгкие, и осматривается. В его настоящем сейчас лето. Наверняка жарко, пахнет асфальтом и морем. И хотя он всегда любил зиму, сейчас ему до боли хочется окунуться в то привычное тепло, в шум своего времени.       Не замечает, как проходит почти два часа. Возвращается лишь тогда, когда лицо коченеет, а горло сводит от сухости и холода.       Нана встречает его в прихожей, тут же снимает с него промёрзшее пальто и ведёт на кухню, усаживая за стол с кружкой чая, в который щедро добавлены варенье и мёд.       — Это выведет холод, — говорит она просто, и в её глазах читается облегчение.       Он пьёт горячий чай, чувствуя, как тепло медленно разливается по телу. Вспоминает про книгу Чонгука.       — Нана, а не могла бы ты перевести мне несколько фраз из французской книги? — спрашивает Тэхён, стараясь звучать невинно.       Женщина смотрит на него, и в её умных, видавших многое глазах мелькает осознание. Она знает, зачем ему это.       — Нет, милый, — отвечает она мягко, — не могу.       Он понимающе кивает. Вопрос закрыт. Они говорят о другом — о погоде, о том, чего бы ему хотелось на ужин.       Чонгук возвращается ночью. Тэхён как раз идёт принять душ и лечь спать, когда слышит скрип входной двери. Он делает несколько шагов назад в сторону лестницы и вытягивает голову. Нана уже выходит из своей комнаты, чтобы встретить мужчину.       Чонгук, снимая пальто, бросает взгляд наверх, задерживается на его лице, а потом спускается к рукам, в которых Тэхён держит полотенце и сменную одежду.       — Ты собрался мыться сейчас? — его голос звучит почти по-отечески строго. — Ночью здесь холодно. Делай это днём, когда тепло, — Чонгук переводит взгляд на женщину: — Няня, у нас же был нагреватель? Не могла бы ты поискать его завтра?       — Конечно, родной, — тут же откликается она, и её тёплая улыбка обращается к Тэхёну.       Обычно Тэхён стал бы спорить, огрызаться, защищая своё право на решение. Но сейчас ему не хочется их обычной перепалки. Ему не хочется вообще ничего — ни споров, ни этого напряжённого взгляда Чонгука, в котором он теперь с каждым разом находит подтверждение словам женщины и своим мыслям.       Тэхён ничего не говорит, отводит глаза и шагает в сторону ванной. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, отсекая внешний мир.       Под шум воды, льющейся в чугунную ванну, он раздевается, чувствуя ледяную тяжесть кафеля под босыми ногами. Воздух и вправду холодный и влажный. Пар от горячей воды медленно заполняет маленькое пространство, но не может прогнать внутренний озноб.       Мысли неумолимо возвращаются к одному. Он с тоской вспоминает ту лёгкость, что была между ними всего неделю назад. Тогда редкая улыбка Чонгука была просто улыбкой — знаком доброты. Его взгляды — простым раздражением, прикосновение — заботой.       Он знал Чонгука как командира, который отплатил ему за спасение своей жизни. Как опору, даже если это трудно признать. А теперь, стоит его завидеть, и перед глазами встаёт совершенно другое: человек, который смотрит на него с интересом, которому, как сказала Нана, «ты нравишься»…       Тэхён резко проводит ладонями по лицу, смывая пену и воду, будто пытается стереть и эти мысли. Вот что происходит, когда знаешь то, чего не должен. Он в сотый раз задаёт себе вопрос, зачем она ему это сказала? Тэхён с силой вытирается грубым полотенцем, кожа под ним мгновенно розовеет. Его собственное отражение в запотевшем зеркале кажется чужим — бледное лицо, слишком широко раскрытые глаза, в которых читается растерянность.       Он делает глубокий вдох, пытаясь вернуть себе хоть тень самообладания. И прямо здесь, перед своим размытым отражением, Тэхён даёт себе тихое, но твёрдое обещание — попытаться вести себя как обычно. Будет огрызаться на его слова. Будет улыбаться, как идиот. Будет делать вид, что не замечает его взглядов, что не чувствует нового напряжения в воздухе. Он будет притворяться, что ничего не изменилось.       Даже если всё внутри него говорит об обратном.       Как и обещала, на следующий день Нана находит небольшой пыльный нагреватель и устанавливает его в углу ванной, строго наказав использовать прибор в следующий раз. Тэхён лишь кивает, стараясь сохранять на лице маску обыденности, которую он обещал себе носить. День тянется медленно, пропитанный тихим гулом тревоги, которую Тэхён тщательно подавляет.       И именно поэтому, возможно, его взгляд и цепляется за неё.       В конце коридора на втором этаже, за высоким вазоном, который он, казалось, обходил уже сто раз, в стене притаилась едва заметная щель. Тэхён наклоняется, проводя пальцами по стене. Это дверь. Маленькая, скрытая, сливающаяся с обоями. Как он мог не заметить её раньше?       Он нажимает на край панели, и дверца с тихим скрипом поддаётся, открывая проём в тесную, пропахшую пылью и стариной кладовку. Внутри скудный свет из коридора выхватывает сложенные стопками пожелтевшие простыни и несколько пустых деревянных ящиков. А в стене находится отверстие. Аккуратное, квадратное, примерно пятнадцать на пятнадцать сантиметров. Оно смотрит прямо на лестницу, как замочная скважина в самое сердце дома.       Тэхён отыскивает Нану на кухне.       — Нана, а что это за кладовка наверху? — спрашивает он заинтересованно.       Женщина на мгновение задумывается, протирая тарелку.       — А, это… даже не знаю, для чего она. Я её использовала, чтобы спрятать лишнее. Уже и забыла про неё.       В библиотеке всё по-старому. Надоедливые, пахнущие сыростью книги. Но они — его единственное спасение от одиночества и скуки. Тэхён проводит за ними несколько часов, и ему в голову приходит странная мысль: когда он вернётся домой, будет невероятно начитанным. А потом — другая, более яркая. Тэхён мог бы написать книгу. О своём путешествии. Конечно, не как реальность, иначе его точно упекут в психушку. Но как фэнтези. Это бы хорошо продавалось. Он в этом уверен. Люди такое любят.       Под вечер Тэхён начинает понимать беспокойство Наны и строгие слова Чонгука. Сначала в висках появляется тупая, навязчивая боль. Потом по телу разливается странная тяжесть, а кожа становится сухой и горячей. Он пытается игнорировать это, как игнорировал всё последние дни, но слабость накатывает стремительно, превращая ноги в вату, а мысли — в мутную смесь.       Тэхён не приходит к ужину. Вместо этого он валяется в постели и чувствует, как жар пожирает его изнутри. Дверь с тихим скрипом открывается, и на пороге возникает обеспокоенная Нана.       — Дитя? Ты не ел… — её голос обрывается, едва она подходит ближе. Женщина прикладывает ладонь к его лбу и ахает, ужасаясь: — Господи, ты просто пылаешь.       Она хлопочет вокруг него, бормоча под нос. Приносит таз с прохладной водой и тряпку, которую кладёт ему на голову, заваривает какую-то горькую траву, пахнущую отвратительно, и заставляет пить маленькими глотками. Её движения полны материнской заботы.       Тэхён уже знает, каким будет его состояние. Обычно это длится три дня. И в голову приходит новая ироничная мысль: как здорово было бы, возьми он с собой из этого путешествия медицинские познания. Цены бы ему не было.       Но думать становится всё труднее. Мысли расползаются, как кляксы по бумаге. Тени в комнате удлиняются и сливаются в одну сплошную темноту. Голос Наны звучит где-то очень далеко, как сквозь толщу воды.       Он не замечает, как тяжёлые веки окончательно смыкаются, и проваливается в горячее, беспокойное забытьё. Тэхён тонет в этом липком мареве, и ему не хватает воздуха.       Из сна его выводит прикосновение. Осторожное, почти невесомое. Холодное. Ладонь ложится на пылающий лоб Тэхёна, и это так внезапно и божественно, что он стонет от облегчения. Сознание ещё не вернулось, веки свинцовые, не слушаются, но какая-то глубинная часть его уже знает, кто это.       Тэхён чувствует, как руку убирают, лишив его этого спасительного холода. И он действует инстинктивно, без мыслей, повинуясь единственному импульсу — не отпускать.       Его собственная рука, влажная от жара, резко взмывает и хватает Чонгука за запястье. Держит цепко, почти отчаянно.       — Не… — его голос — хриплый шёпот. Он с трудом разлепляет пересохшие губы: — Командир… у тебя такая холодная рука…       Он не размыкает захват, а наоборот, тянет эту руку обратно, прижимает её своей ладонью ко лбу, придавливает, желая вжать в себя весь обещанный холод.       — Оставь… вот так… — выдыхает он, и силы покидают его. Рука безвольно падает на одеяло.       Чонгук не говорит ни слова. Не отдёргивается. Не пытается высвободиться. Он просто замирает. Тэхён сквозь дрёму чувствует, как тот чуть пододвигается, находит более удобную позу, чтобы не убирать руку.       В комнате тихо. Слышно только тяжёлое, немного хриплое дыхание Тэхёна да тиканье часов где-то на фоне. Спасительный холод медленно растекается по его вискам, притупляя боль, отодвигая кошмары.       И Тэхён, уже почти уплывая обратно в забытьё, слышит тихое и обречённое:       — Comme il est difficile avec toi, — а потом Чонгук добавляет: — Я же просил подождать до утра.       Тэхён хочет усмехнуться, сказать: «Когда это я делал так, как ты велел?», но вместо остроты из груди вырывается лишь сдавленный стон. Мир под закрытыми веками плывёт и кружится в размытом калейдоскопе, а голова раскалывается на тысячи острых осколков. Сознание снова уплывает, унося его в беспокойную горячую дрёму.       Он не знает, сколько времени проходит. Минуты, часы — всё сплелось в один сплошной лихорадочный кошмар. Но каждый раз, когда холодная знакомая ладонь касается его лба, Тэхён издаёт удовлетворённый сонный звук, нечто среднее между вздохом и мычанием. И Чонгук стоит. Молча. Не убирая руки, пока тяжёлое дыхание Тэхёна снова не выравнивается и он не погружается в забытьё. Тэхён давно сбился со счёта, сколько раз за ночь это повторяется.       Новый приступ приходит внезапно. Он просыпается от того, что его всего трясёт. Зубы стучат, тело бьёт мелкая неконтролируемая дрожь. В горле пересыхает, и Тэхён с трудом выталкивает из себя хриплый шёпот, не в силах даже понять, кто сейчас в комнате:       — Ко-мандир… Мне хо-лодно…       Тень у кровати замирает, а затем тут же склоняется над ним. Его сразу же, почти грубо, но на удивление тщательно укутывают в дополнительный тяжёлый плед, заворачивая с боков, чтобы не осталось ни единой щели для холода. Потом из-за двери доносятся приглушённые голоса. И вскоре что-то очень тёплое, почти горячее, аккуратно подкладывают к его ледяным ступням.       Грелка? Бутылка? Ему всё равно.       Ему так плохо, как никогда ещё не было. Это какой-то адский вирус, и он теперь искренне, до дрожи в коленках, надеется не сдохнуть вот так, от какой-то пустяковой, по меркам его времени, болячки.       Чья-то рука снова касается его лица. Но на этот раз это не просто холодная ладонь ко лбу. Пальцы — он уже точно знает чьи — прикасаются к виску Тэхёна, проводят по раскалённой влажной коже сбросившим жар платком с невероятной, почти нереальной нежностью. Затем эти же пальцы осторожно, чтобы не побеспокоить, отодвигают слипшиеся от пота волосы с его лба. Касание лёгкое, практически воздушное, но в нём читается такая концентрация, такая тихая, сдержанная забота, что от этого ком подкатывает к горлу.       Сквозь мутную пелену жара и боли Тэхён чувствует это. Ощущает, как что-то тяжёлое и колючее внутри него вдруг разжимается. На секунду становится легче дышать. Это не просто прикосновение. Это молчаливое утверждение: «Я здесь». Это обещание: «Всё будет хорошо». Это что-то настолько тёплое и прочное, что ему хочется прижаться к этой руке щекой, словно ребёнок, и просто позволить ей себя защитить.       Он не в силах пошевелиться или открыть глаза. Но где-то в глубине своего горячего разбитого тела Тэхён чувствует крошечную, слабую искру чего-то, что совсем не похоже на холод или жар. Что-то очень тихое и очень тёплое. Насчёт того, что это, он решает подумать, когда поправится.       Когда в следующий раз Тэхён открывает глаза, первое, что он осознаёт — это тишина в собственной голове. Тот давящий, пульсирующий гул исчез. Мир за окном и в комнате больше не плывёт и не колеблется, а стоит на своих местах с обнадёживающей твёрдостью. Тэхён чувствует себя измождённым, но главное — его не тошнит. Затем он понимает, что весь промок от пота, простыня и одежда прилипли к телу. И это заставляет его слабо улыбнуться про себя. Жар спал. Это уже неплохо.       Первым порывом является желание немедленно смыть с себя всю эту липкую, солёную грязь. Он с трудом приподнимается на локтях, но дверь в его комнату тут же приоткрывается, и в проёме возникает Нана.       — Не вставай. — её голос звучит мягко, но настойчиво. — А то простудишься снова. Второй раз нам не пережить.       Она подходит и привычным движением прикладывает ладонь к его лбу, щеке. Её лицо расплывается в удовлетворённой улыбке.       — Хорошо, жара нет. Ну, давай поднимайся. Но прямо в одеяле, слышишь? И шагаем прямиком в ванную.       Тэхён, всё ещё слабый для протеста, покорно закутывается в одеяло, как в кокон, и плетётся за ней по коридору.       В ванной уже тепло и даже душно. Нана заранее включила тот самый обогреватель, и воздух здесь прогретый.       — Можешь принять душ, — говорит она, осматривая его. — Но если вдруг голова закружится… — женщина делает многозначительную паузу, — я тут рядом. Или, — добавляет она, в глазах мелькает размышление, — Чонгук скоро вернётся. Он может помочь.       Тэхён быстро мотает головой, чувствуя, как по шее разливается холодок, не имеющий ничего общего с болезнью.       — Нет-нет, я… я хорошо себя чувствую. Спасибо, Нана. Я сам.       Женщина мягко улыбается, кивает и указывает взглядом на аккуратно сложенную стопку чистой одежды на тумбочке.       — Переоденься в это, хорошо?       Она выходит, закрывая за собой дверь, оставляя его одного в тёплом воздухе, пахнущем мылом и паром. Тишина, наступившая после её ухода, звенит в ушах, и в ней так явственно звучат слова женщины: «…или Чонгук поможет». Тэхён закрывает глаза, чувствуя, что его несёт явно не туда.       Когда Тэхён спускается вниз, походка его всё ещё немного неуверенная. Он замечает на часах, что уже почти одиннадцать. Проспал полдня.       Услышав шаги, Нана выглядывает из кухни.       — Иди садись, позавтракай. Потом тебе нужно принять лекарство, — она кидает взгляд на кухонный стол.       Тэхён подходит. Рядом с тарелкой с тёплой кашей и чашкой чая стоит бумажный пакет, аккуратно закрученный сверху. Внутри виднеются несколько коробок с таблетками, маленький пузырёк с тёмным сиропом и даже пачка травяного чая с успокаивающим эффектом.       Он молча смотрит на этот небольшой бумажный свёрток. Женщина, увидев его пристальный взгляд, мягко поясняет, как бы между делом:       — Это Чонгук принёс ещё рано утром, перед уходом.       Этот простой бумажный пакет с лекарствами вдруг кажется обжигающим. Он смотрит на женщину, и та тепло улыбается ему. Тэхёну становится неловко от того, что она знает значение этого жеста.       Он быстро садится кушать, избегая любого контакта с Наной, и, поблагодарив, идёт в свою комнату.