Für dich, für immer

Я был уверен, что со временем боль утихнет и то, что терзает меня, станет далёким эхом. Но я ошибался. Настоящая боль — это не воспоминания о тебе, а их отсутствие.

🩸

      Тэхён просыпается разбитым. Тело тяжёлое, веки налиты свинцом. Он умывается прохладной водой, пытаясь смыть остатки тревожного сна, но вода не может смыть внутреннюю тяжесть. В зеркале на него смотрят опухшие ото сна глаза. Секунда, и они скользят вниз, задерживаясь на губах. Тэхён всматривается в их очертания, будто видит впервые. Подушечка пальца непроизвольно касается нижней губы, и в памяти вспыхивает живое воспоминание — жар, давление, влажное тепло. Он моргает, отдёргивая руку.       — Чёрт, — выдыхает с силой, хватает полотенце и вытирает лицо, пытаясь стереть и этот образ, и это ощущение.       Спускаясь в гостиную, Тэхён замирает на пороге. Спина Чонгука, сидящего за столом, выпрямлена, как всегда. В груди Тэхёна что-то застывает, а затем начинает биться учащённо и громко. Чонгук читает газету, подносит к губам чашку с кофе, делает медленный глоток. Всё как всегда. Но только не для Тэхёна.       После вчерашнего Чонгук засел в своём кабинете и не выходил до самого. Нана носила ему еду, ссылаясь на его занятость важными документами. И Тэхёна это поначалу устраивало. Странно, но он не чувствовал неловкости или стыда. Скорее какое-то смутное ощущение естественности произошедшего, будто что-то давно назревавшее наконец обрело форму.       Нана, выходя из кухни, замечает его и улыбается своей обычной мягкой улыбкой.       — Доброе утро.       Тэхён отвечает тем же и заходит в комнату.       Чонгук отрывает взгляд от газеты. Его глаза на секунду скользят на Тэхёна. Он отводит взгляд быстрее, чем требуется.       Тэхён садится на своё место. Краем глаза замечает, как пальцы Чонгука сжимают ручку чашки чуть сильнее необходимого.       — Тебе что-нибудь принести, Тэхён? — спрашивает Нана, подходя к столу.       — Нет, я буду просто бутерброд, — он тянется к хлебу, начинает механически намазывать масло, кладёт сыр, ветчину. Движения выверенные, пустые.       — Приятного аппетита, — говорит она, садясь.       — Спасибо, — тихо благодарит Тэхён.       Женщина помешивает ложечкой сахар в своей чашке чая и поднимает взгляд на Чонгука.       — Чонгук, тебе в дорогу что-то положить? Может, испечь что-нибудь?       Рука Тэхёна замирает над вторым ломтем хлеба. Он кладёт его поверх своего бутерброда, не проронив ни звука. Слух обострённо ловит каждое слово.       — Нет, по дороге нам всё равно нужно заехать кое-куда, — отвечает Чонгук, не отрываясь от газеты.       Тэхён резко хватает свой бутерброд. Руки движутся сами по себе. В ушах звенит от этого «нам».       — Ты куда-то едешь? — звучит его вопрос, нарочито небрежный. Он не смотрит на Чонгука, уставившись в свою тарелку.       Мужчина поднимает голову от газеты, смотрит, чего-то ждёт. И, не дождавшись взгляда в ответ, говорит:       — Да.       Тэхён с силой откусывает хлеб, пережёвывая еду с таким видом, будто она виновата во всех его бедах. Ответ не устраивает Тэхёна. Не потому, что голос у Чонгука холодный или отстранённый. Нет, наоборот, он… другой. Живой.       — Далеко? — второй вопрос, голос всё так же безучастен.       Ответ тот же:       — Да.       Тэхён прекращает жевать, сглатывает комок и наконец поворачивает голову к Чонгуку. Раздражение мгновенно тает, сменяясь чем-то колючим и тревожным. На лице того залегли тени усталости, словно он не сомкнул глаз всю ночь. Его взгляд бегает по лицу мужчины, выискивая, пытаясь понять.       Чонгук молча сносит этот осмотр, его глаза прямо и открыто встречают взгляд Тэхёна. И в них, как на распашку, — усталость, тяжесть и то самое чувство, что сквозит в их глубине. Правду говорят — глаза зеркало души. Краем глаза Тэхён видит, как Нана молча наблюдает за ними, изредка поднося чашку к губам.       — Куда и как надолго ты едешь? — наконец спрашивает Тэхён, и его голос звучит тише, мягче, давая своим настоящим чувствам обрести звук.       Чонгук мгновенно улавливает смену интонации. Его пальцы сжимают край газеты, сминая бумагу.       — Мне нужно в Берлин, — отвечает он, не отводя взгляда. Потом, будто спохватившись, резко вдыхает, переводит глаза на няню, затем опускает их на газету. — Скорее всего, я задержусь там на пару дней.       В груди Тэхёна, не утихавшей с самого начала этого завтрака, снова начинает колотиться что-то неуловимое и тревожное. Сердце то ускоряется, то замирает, словно ему не хватает воздуха, словно оно отчаянно рвётся к чему-то важному, что вот-вот уйдёт.       — А как же я? — вопрос вырывается сам собой, тихий, но чёткий в наступившей тишине. Тэхён всё ещё не сводит с него глаз.       Чонгук мгновенно поднимает голову. На его лице — неподдельное изумление. Он явно не ожидал таких слов. Прямой намёк. Желание быть рядом. И в его глазах, прежде чем мужчина успевает это скрыть, вспыхивает та самая, знакомая Тэхёну смесь надежды и боли.       — Ты останешься здесь. Так безопаснее для тебя, — произносит он вопреки себе.       — В прошлый раз ты потащил меня за собой, сказав то же самое, — не сдаётся Тэхён. Он правда хочет поехать с ним. От одной этой мысли по коже бегут мурашки, а в груди поднимается трепет.       По лицу Чонгука ясно, что каждое слово бьёт в самое больное.       — В тот раз была иная ситуация.       — И чем отличается эта? — Тэхён чувствует, как в голосе проскальзывает резкость. Он уже ничего не понимает.       — Тем, что Риттеля здесь нет, — спокойно, почти обречённо, отвечает Чонгук. Видя, что Тэхён замолкает, но всё ещё смотрит на него, добавляет, словно для успокоения: — Он в Берлине и в ближайшее время сюда не вернётся.       Но эти слова не успокаивают. Наоборот, они будто подливают масла в начавший тлеть внутри Тэхёна огонь. Он сжимает пальцы, впиваясь в бутерброд, и отводит взгляд, бросая в пространство:       — Спасибо, успокоил.       Он видит, как Чонгук непонимающе хмурит брови, улавливая резкую смену его настроения. Тот переводит взгляд на няню, затем делает последний глоток остывшего кофе.       В этот момент в дверь стучат, и в проёме появляется Хельмут. Тэхён смотрит на него. Парень бросает в ответ короткий, ничего не выражающий взгляд и обращается к Чонгуку:       — Господин Чон, я сделал то, что вы велели. Мы можем выезжать, если нет больше никаких распоряжений.       — Хорошо, — произносит Чонгук и, отодвинув чашку, вытирает губы салфеткой. Тэхён переводит взгляд на него, когда он говорит: — Можешь идти, я сейчас выйду.       Хельмут кивает и удаляется. Чонгук поднимается наверх. Тэхён сидит, не моргая глядя на пустое место, где тот только что был. И до него доходит. Чонгук едет на машине. С Хельмутом. Вот кого он подразумевал под «нам».       Тэхён резко, беззвучно усмехается. Горько. Нана поворачивает к нему голову.       — Что-то случилось, мальчик мой?       Он не поднимает на неё взгляда, отрицательно мотает головой.       — Ничего. — глухо отвечает.       Чонгук спускается почти сразу, уже в пальто. Мужчина останавливается, его взгляд тяжело ложится на Тэхёна. Он чувствует это, даже не глядя.       — До моего приезда оставайся дома. Никуда не выходи, — говорит Чонгук.       Тэхён не реагирует. Сидит, смотря на свои руки, разминая крошки хлеба на тарелке. Нана встаёт, чтобы проводить его. Так и не дождавшись ни слова, ни взгляда, Чонгук разворачивается к выходу. И в тот миг, когда он уже готов переступить порог, Тэхён подаёт голос, всё ещё глядя на свою тарелку:       — А если не приедешь?       Чонгук замирает. Медленно поворачивается. Смотрит на его согнутую спину. Ждёт. Молчание затягивается. И тогда, не выдержав, он резко, властно бросает:       — Посмотри сюда.       Тэхён повинуется мгновенно, поворачивая к нему голову. Его глаза широко раскрыты.       — Я не вернусь лишь в одном случае — если умру, — говорит Чонгук, его слова падают, как ледяные осколки. От этого «умру» по спине Тэхёна пробегают леденящие мурашки и перед глазами встаёт картина: лес, ранение, кровь. — А в остальном, я буду здесь через несколько дней. Ты меня понял?       Чонгук ждёт недолго. Всего секунду.       — Да, — тут же выдыхает Тэхён.       Больше не говоря ни слова, мужчина уходит. Дверь закрывается с глухим щелчком. Тэхён зажмуривается, чувствуя, как внутри него образуется пустота — огромная, бездонная. Ощущение, будто чья-то невидимая тяжёлая рука сжимает грудь, мешая дышать. С улицы доносится нарастающий рёв мотора, который затем быстро удаляется, затихая вдали. Горло сжимается. Сердце бьётся судорожно, неровно, причиняя почти физическую боль. Одиночество, острое и безжалостное, накрывает Тэхёна с головой.       Кто сказал, что мужчины не умеют скучать? Это ложь. Они скучают. Просто иначе. Не с раскисшим взглядом у окна и вздохами. А со сжатыми кулаками в карманах, с раздражённым шагом по дому, с бессмысленным переключением радиочастот. Скучают — зло, яростно, как будто это чья-то личная обида.       Тишина давит, становится физической. Тэхён пытается читать, но слова расплываются. Он включает радио — какую-то патриотическую болтовню. Переключает, там говорят о том, что Советская армия продолжает усиливать давление на немецкие войска. Но тут же вещают — великая Германия стойко выдерживает все нападки. Врут. Тэхён сразу выключает радио с отвращением.       Он прекрасно знает, что происходит на Западном и Восточном фронтах. Германия продолжает страдать от бомбардировок со стороны союзников, и с конца января это только ухудшится.       Поднявшись с кресла, Тэхён встаёт у окна, смотрит на темнеющее небо над заснеженным пейзажем. Его взгляд скользит по белым крышам, по серым дорогам, но всё это он почти не видит. Мысли уносятся сквозь холод, сквозь пространство, и застревают на одной картине.       «По дороге нам нужно кое-куда заехать».       Эти слова не несут в себе ничего особенного, и всё же в воображении Тэхёна они искажаются, обрастают лишним смыслом. «Кое-куда заехать» — словно код, словно намёк на что-то, чего он знать не должен. На секрет, разделённый только между теми двумя.       Воображение предательски рисует сцену: машина останавливается в какой-то местности. Они заходят в тёплый дом, где пахнет дровами и вином. Чонгук что-то говорит низким голосом, Хельмут смеётся в ответ. Тэхён видит это ясно, как будто сам стоит там, рядом, и смотрит, как они делят пространство, время, тепло — то, чего ему самому так не хватает.       Он стискивает зубы, морщится, отводит взгляд от окна, с силой зажмуривает глаза, словно пытаясь вытолкнуть образы. Но они не уходят. Наоборот — начинают множиться.       А там — Чонгук смотрит на парня, наклоняется ближе и целует. Не случайно. Осознанно. Губы касаются губ, и Хельмут отвечает сразу, без тени сомнений.       Тэхён резко открывает глаза, в груди больно тянет, будто кто-то сжал изнутри.       — Хватит, — шепчет он самому себе, — хватит…       Но его воображение не подчиняется. И чем сильнее Тэхён старается оттолкнуть эти картины, тем ярче они становятся. Он видит, как Чонгук хватает Хельмута за затылок, как поцелуй углубляется. Видит, как их дыхание срывается, как пальцы впиваются в плечи. Руки касаются брюк и…       — Нет! — обрывает Тэхён, не позволяя себе закончить мысль.       Он глубоко вдыхает, смотрит на полку с книгами. Это что, ревность? К водителю? Это просто смешно. Унизительно. Тэхён ни за что не признается в этом. Тэхён понимает, что просто… раздражён. Ему не нравится, что такие мысли обычно приходят именно под вечер, лишая его всякого покоя.       К ночи раздражение перерастает в гнев. На кого? На Чонгука, что уехал? На себя, что позволил тому поцелую случиться? На этот дурацкий мир, который подбросил ему такую сложную задачу? Он пинает ногой диван в гостиной, и ему тут же становится стыдно за свою выходку. Нана смотрит на него с тем понимающим взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю.       На второй день, снова под вечер, скука приобретает оттенок тоски. Острой, ноющей, как боль в заживающей ране. Он ловит себя на том, что прислушивается к каждому звуку на улице, к каждому щелчку в доме в надежде услышать знакомый рокот мотора. Напрасно. Тэхён прекрасно понимает, что так быстро вернуться Чонгук не может. Физически не сможет.       Он снова и снова прокручивает в голове их прощание.       «Я не вернусь лишь в одном случае — если умру».       Холодная волна страха накатывает каждый раз, когда Тэхён вспоминает эти слова. Он представляет себе эту картину, и вдруг становится страшно.       — Почему он не взял меня с собой? — это уже не требование, а почти жалоба, брошенная огню в камине.       — Потому что беспокоится о тебе, мальчик мой, — Тэхён вздрагивает, услышав спокойный голос женщины, и поворачивается к ней.       Мысль о том, что Чонгук сознательно оставил его здесь, в безопасности, почему-то не греет ничего. Это не забота. Это… расстояние. Долгие часы пути.       Он ненавидит это чувство беспомощности. Ненавидит пустоту в доме, которая кричит об отсутствии определённого человека громче любого звука.       Осознание приходит тихо, вкрадчиво. Оно не сопровождается фанфарами. Просто в какой-то момент, когда он в сотый раз за день смотрит на часы, все отдельные чувства — ревность, гнев, тоска, страх — складываются в одну чёткую, неоспоримую картину.       Тэхён не просто скучает по Чонгуку, он жаждет его присутствия. Ему не хватает его тяжёлого взгляда, его сдержанных улыбок, даже его раздражающего спокойствия. Ему не хватает его. Того, кто нашёл и протянул руку помощи в тот момент, когда ему это оказалось ненужно вообще. Чонгук был рядом, как якорь в этом хаосе.       И этот поцелуй… Это был не просто всплеск страсти. Это было признание. Глухое, отчаянное, вырванное силой. И Тэхён, отталкивая его, думал не о том, что ему противно или не нужно. Он просто испугался мгновенной реакции своего тела на это прикосновение. Испугался, потому что ему хватило всего пары фраз, которых он даже не понял, чтобы возбудиться.       Теперь, в гулкой тишине этих трёх дней, Тэхён уже не в силах прятаться за оправданиями и ложью. Его ревность — не каприз, не бессмысленная слабость. Это нестерпимый укол, рвущий сердце всякий раз, когда воображение рисует чужие руки на Чонгуке, чужой смех рядом с ним. Это боль от осознания: «Он не там, где я».       Раздражение, которое он ощущает, — это ярость на весь мир. На войну, что забирает время. На дороги, что уводят Чонгука всё дальше. На проклятую судьбу, что вообще отправила его сюда. Эта злость прожигает, но в ней нет спасения.       А тоска… Тоска — это уже не просто скука. Это отчаяние души, медленно разъедающее изнутри. Это пустота, которая растёт с каждой минутой его отсутствия, заполняя собой всё пространство, всю кровь, каждый вдох.       Чонгук занял в нём место, которого раньше никто не касался. Глубокое, опасное, святое. И теперь, когда его там нет, эта пустота расширяется, превращаясь в зияющую рану. Тэхён чувствует её физически — словно внутри вырвали что-то жизненно необходимое.       Эти три дня стали для него откровением, которого он страшился. Тэхён наконец понял, чего боится на самом деле. Не войны — смерть рядом ходит каждый день, и он давно смирился с этим. Тэхён боится другого. Боится остаться без него. Без Чонгука. Неважно — здесь, в этом чужом прошлом, или там, в его собственном будущем.       И это — самая жестокая, самая обжигающая правда из всех.       Откинувшись на диване и лениво следя за тенями, что пляшут на потолке в свете камина, Тэхён подаёт голос, едва Нана заканчивает очередной незамысловатый рассказ о своём прошлом.       — Расскажи ещё что-нибудь.       На улице давно ночь, и, видимо, они оба потеряли сон. Тэхён — так точно. За эти четыре дня он, кажется, обзавёлся парой седых волос от постоянного внутреннего напряжения.       — Что тебе рассказать? — тепло спрашивает женщина, поднимая голову и откладывая вязание на коленях.       Тэхён не знает, что он хочет услышать конкретно. Но всё в его голове, каждую минуту, связано с хозяином этого дома.       — Всё, что хочешь, — не двигаясь и не сводя с потолка задумчивого взгляда, бросает он.       Тэхён мог бы унять своё беспокойство, просто позвонив в особняк родителей Чонгука. Нана точно знает номер. Но он упрямо сопротивляется этому желанию. Это кажется слабостью. Признанием.       — Ладно, — соглашается женщина, и в её голосе проскальзывает тёплая, понимающая улыбка. Она замолкает на мгновение, подбирая слова. — Хочешь, расскажу тебе, каким он был в двенадцать лет?       Тэхён медленно переводит взгляд на неё. Кивает, почти неосознанно, сразу понимая, о ком речь.       — Он всегда был серьёзным не по годам, — начинает женщина, её глаза теряются где-то в прошлом. — Но в том возрасте… он напоминал молодого волчонка, который пытается казаться грозным, но внутри ещё совсем ребёнок. Как-то раз, холодной осенью, он не пришёл к ужину. Мы обыскали весь дом, весь сад. Чонгук никогда не опаздывал, не пропадал. Его отец уже начал тревожиться по-настоящему.       Тэхён замирает, слушая. Он не может представить Чонгука–потерявшегося ребёнка.       — Мы нашли его в самом дальнем углу сада, в старой, полуразвалившейся оранжерее. Он сидел на холодной земле, прислонившись к стеклянной стене, и в его руках был воробей. Птенец. Беспомощный, с перебитыми ногами.       Картина возникает перед внутренним взором Тэхёна настолько ярко, что он почти чувствует запах сырой земли и прелых листьев.       — Он сидел там несколько часов, — продолжает Нана, её голос становится тише. — Он снял свой жакет и укутал им птицу, пытаясь согреть. А сам сидел в одной тонкой рубашке, весь продрогший, губы посинели. Когда мы его нашли, он даже не посмотрел на нас. Смотрел только на этого воробья. И знаешь, что он сказал?       Тэхён молча качает головой, не в силах вымолвить ни слова.       — «Он не виноват, что родился слабым. Мир не должен ломать его только за это».       В комнате повисает тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Эти слова… Они эхом отзываются где-то глубоко внутри Тэхёна.       — Он просидел с той птицей всю ночь, — она смотрит на огонь, и в её глазах отражается старая боль и нежность. — Отнёс её в дом, устроил в коробке, капал ей воду. Не помогло. Птенец умер к утру. Чонгук не плакал. Он никогда не плакал. Но он просидел рядом с той коробкой до самого вечера следующего дня. Молча. А потом вышел, и лицо его было… каменным. Таким, каким ты его часто видишь сейчас.       Нана делает паузу, давая Тэхёну впитать услышанное.       — Он и сейчас такой, понимаешь? — тихо говорит она. — Всё так же яростно пытается защитить тех, кто нуждается в нём. Даже если для этого ему приходится самого себя превратить в камень. Чтобы не чувствовать, как больно, когда ты не смог… Когда ты не в силах ничего изменить.       Тэхён отводит взгляд обратно на потолок, но теперь он не видит теней. Видит мальчика с мёртвым воробьём в руках. Видит мужчину, который целует его в ярости и отчаянии. Видит командира, который уезжает по важным делам, бросив ему на прощание: «Я не вернусь, только если умру».       Его отчуждённость — это броня. Шрамы от тысячи маленьких смертей, которые Чонгук не смог предотвратить. От того самого воробья до… До чего? До чего он не смог дойти сейчас?       Тэхён закрывает глаза, чувствуя, как по его щеке скатывается предательская горячая капля. Он больше не скучает просто по человеку. Тэхён тоскует по тому мальчику, который когда-то пытался согреть беспомощное существо ценой собственного тепла.       И он начинает бояться, что этот мир, эта война отнимут у того мальчика последнее, что у него осталось. Его собственную, израненную, но всё ещё живую душу.              Тэхён выныривает из сна со странным, щекотящим нервы чувством — ощущением присутствия. Густое, осязаемое, как взгляд в спину. Он открывает глаза, и зрачки мгновенно находят во мраке гостиной силуэт в кресле напротив.       Сердце пропускает удар, замирает, а затем обрушивается в бешеную нарастающую дробь.       Чонгук сидит в кресле, откинувшись назад, в своём сером пальто, которое расстёгнуто. Один локоть лежит на подлокотнике, кулак поднесён к губам в задумчивом жесте. И он смотрит. Смотрит прямо на Тэхёна. Глаза мужчины, тёмные и неотрывные, кажется, впитывают каждую деталь его спящей фигуры. Когда их взгляды сталкиваются в полумраке, Чонгук даже не шелохнулся. Не отводит глаз. Не извиняется за вторжение. Он просто продолжает глядеть, будто делал это уже много часов.       А у Тэхена всё внутри переворачивается, сжимается, а затем разливается по жилам горячим, оглушительным облегчением. Он вернулся. Он здесь. Рядом. Дышит одним с ним воздухом и смотрит на него. Тэхён тоже не двигается, заворожённый, продолжая лежать на боку, уткнувшись щекой в прохладную ткань дивана, и смотреть в эти глаза, такие глубокие и такие бесконечно уставшие.       Наконец Чонгук подаёт голос, и он хриплый, пропахший дорожной бессонницей:       — Почему ты спишь здесь?       Тэхён не моргает, его взгляд прикован.       — Наверху холодно, — лжёт он, и ему ни капли не стыдно. Потому что в этой лжи есть доля правды — комната без его присутствия через стену и вправду ледяная.       — Почему не попросил у няни одеяло? — Чонгук не отводит взгляда, будто пытается прочесть между строк, в самой глубине его зрачков.       — Оно не согревает, — на этот раз Тэхён отвечает честно, и его голос звучит тише. Потому что это правда. Холод, от которого он бежал вниз, шёл не от стен, а изнутри. От пустоты, которую оставило чужое отсутствие.       Чонгук медленно убирает руку от губ и кладёт её на подлокотник. Его пальцы лежат расслабленно, но Тэхён видит, как они чуть сжимаются, впиваясь в ткань. Мужчина смотрит пристально, прямо в глаза, и Тэхён пытается дышать ровно, но получается прерывисто: он то ловит воздух, то задерживает дыхание.       Внутри него бушует вихрь — безумная радость, что тот цел и невредим, щемящая нежность от того, что он сидит здесь, молчаливый страж, и горький упрёк самому себе за эту дурацкую, всепоглощающую зависимость от простого факта чужого существования рядом.       — Я завтра что-нибудь придумаю, — говорит Чонгук. Огонь в камине играет на его скулах, на складке у губ, отбрасывает глубокие тени под глазами.       Тэхён лежит, не мигая, пойманный в ловушку этого взгляда. Он видит, как глаза Чонгука блуждают по его лицу — по линии бровей, по скулам, по губам — и как пальцы мужчины снова сжимаются, на этот раз сильнее.       — Ты давно вернулся? — нарушает тишину Тэхён, его вопрос — всего лишь выдох.       Чонгук не отвечает. Но ответ и так висит в воздухе, в усталой позе, в том, как он предпочёл тихое наблюдение за его сном собственному отдыху. От этого понимания по спине Тэхёна пробегает холодный озноб, и он инстинктивно плотнее натягивает на себя одеяло, которое, скорее всего, набросила на него Нана.       Чонгук, посидев ещё мгновение, поднимается. Под пристальным, неотрывным взглядом Тэхёна он медленно идёт к лестнице и поднимается на второй этаж. Тэхён судорожно выдыхает, когда тот скрывается из виду, и прикрывает глаза, чувствуя, как бешеная дрожь наконец-то отпускает его тело. Сердце и не думает успокаиваться, оно бьётся ликующим, тревожным вихрем.       Но минуту спустя Тэхён снова слышит шаги. Медленные, тяжёлые. Он тут же открывает глаза. Чонгук спустился и теперь стоит над диваном. В его руках — ещё одно, более плотное, одеяло. Молча, с той же сосредоточенной тщательностью он расправляет его и накрывает Тэхёна поверх первого, укутывая того в тёплый, тяжёлый кокон.       Тэхён следит за каждым его движением, за тем, как крупные, умелые руки расправляют складки. И когда Чонгук заканчивает и выпрямляется, он не уходит. Он смотрит. Смотрит так, будто пытается запомнить. Потом рука мужчины, будто против его воли, дёргается, и он поднимает её. Кончики чужих пальцев касаются волос Тэхёна. Легко. Нежно. Так, словно это прикосновение — единственное, что тот может себе позволить, последний рубеж перед бездной. Его взгляд скользит с глаз Тэхёна вниз, к его губам, и задерживается там всего на одно огненное, пульсирующее мгновение.       Затем он убирает руку.       — Спокойной ночи, — говорит глухо и, развернувшись, так же медленно уходит наверх.       Тэхён остаётся лежать, поверженный, раздавленный этой тихой бурей внимания и нежности. Полночи он лежит с открытыми глазами, глядя в потолок, думая о том, как стремительно и необратимо привык к этому человеку. Как стал зависим от его взгляда, от его молчаливого присутствия, от самой возможности просто знать, что он где-то рядом.       Он засыпает наконец, только когда за окном начинает синеть предрассветное небо, убаюканный призрачным теплом от того мимолётного прикосновения и весомой тяжести одеяла, которое пахнет им.       Тэхён просыпается резко, как от толчка. Сердце колотится где-то в горле. Он смотрит по сторонам, на пустое кресло, на огонь в камине. Вскакивает и подбегает к окну. Белая пелена слепит глаза, но это неважно. Он вглядывается, щурясь, в густую завесу кружащего снега. Машины нет. Во дворе — лишь ровный, нетронутый снежный ковёр.       Плечи его бессильно опускаются. Он хмурит брови, ощущая горький привкус разочарования на языке. Это точно не был сон. Чонгук был здесь. Он чувствовал его взгляд, как физическое прикосновение, помнит тяжесть второго одеяла и тот мимолётный, жгучий жест — прикосновение к его волосам. Такое не приснится.       — Он уехал утром, — раздаётся спокойный голос.       Тэхён поворачивается. Нана стоит в дверях кухни, в руках — кухонное полотенце. Увидев его потерянный, помятый вид, она мягко улыбается.       — Иди умойся. Уже почти время обеда.       Кажется, Тэхён не до конца проснулся, потому что до него доходят не все слова, а лишь их суть. Он медленно выдыхает, и вместе с выдохом уходит напряжение. Значит, не приснилось. Чонгук действительно вернулся. И снова уехал.       День тянется мучительно долго. Тишина в доме снова давит, но теперь она иная — не пустая, а наполненная свежим, болезненным ожиданием. Тэхён не находит себе места. Книги не лезут в голову, радио раздражает. Он ходит из комнаты в библиотеку, из гостиной на кухню, будто тень, прислушиваясь к каждому звуку с улицы.       Под вечер Тэхён не выдерживает. Натягивает пальто и выходит на улицу. Холодный воздух обжигает лёгкие, но это лучше, чем душное ожидание в четырёх стенах. Тэхён решает прогуляться по знакомой дорожке. Снегопад не утихает. Крупные пушистые хлопья медленно и величаво кружатся в застывшем воздухе, укутывая мир в густой белый покров. Он протягивает руку, ловит несколько снежинок на кожу. Они тают на тёплой ладони, оставляя крошечные капли, похожие на слёзы.       И вот, сквозь белую пелену он видит знакомые огни. Чёрная машина, как призрак, медленно плывёт по заснеженной дороге. Тэхён замирает на месте, сердце замирает вместе с ним. Он стоит, не двигаясь, наблюдая, как она приближается. Но вместо того, чтобы подъехать, автомобиль останавливается в нескольких метрах от него.       Дверь открывается, и из машины выходит Чонгук. Он поправляет воротник пальто, его взгляд сразу останавливается на Тэхёне. Автомобиль мягко трогается и проезжает мимо, направляясь в сторону дома, а Чонгук идёт по снегу к нему.       Он подходит, его лицо серьёзное, глаза внимательны. Не говоря ни слова, мужчина снимает свои тёмные кожаные перчатки и протягивает их Тэхёну.       Тэхён опускает взгляд на протянутые перчатки и только тогда осознаёт, что его собственные пальцы покраснели и замёрзли, сжимая холодный снег. Он опрометью прячет руки в карманы пальто и качает головой.       — Не нужно. Мне нехолодно.       Чонгук ничего не отвечает. Он просто опускает руку, сжимая перчатки в ладони. Его взгляд скользит по Тэхёну.       — Ты вчера жаловался на холод, а сейчас гуляешь лишь в одном пальто, — говорит он ровно, без упрёка.       Тэхён машинально плотнее запахивает полы пальто.       — Я не планировал задерживаться тут.       Чонгук смотрит куда-то вдаль, за его спину, выпускает изо рта облачко пара, которое тут же растворяется в снежной мгле. Потом его взгляд возвращается к Тэхёну.       — Идём.       Он медленно идёт по направлению к дому. Тэхён, после секундного замешательства, делает два быстрых шага и догоняет его. Снег под ногами похрустывает, проваливается под тяжестью, оставляя за ними два тёмных следа на идеально белом полотне.       — Зачем ты ездил в Берлин? — выпаливает Тэхён, не в силах сдержаться. Он смотрит на профиль Чонгука, на снежинки, тающие в его тёмных волосах.       Чонгук поворачивает к нему голову, затем так же медленно смотрит вперёд.       — Были дела.       — М-м, — мычит Тэхён, и в его голосе слышно разочарование. Он ловит себя на том, что жаждет подробностей, хочет хоть крупицу. — И? Получилось их уладить?       Они идут рядом, их шаги синхронны. Белые пушинки падают на плечи, на ресницы, оседают на тёмной шерсти его пальто, как звёзды на ночном небе.       — Надеюсь, — наконец отвечает Чонгук после долгой паузы. Он шагает, задумчиво глядя перед собой. — Бывают дела, которые нельзя уладить раз и навсегда. Их можно только… сдерживать.       — Как плотина? — уточняет Тэхён, подбирая сравнение.       Уголок губ Чонгука чуть вздрагивает, словно тень улыбки.       — Что-то вроде того.       — А… эта плотина ещё держится?       — Пока да, — Чонгук бросает на него короткий взгляд. — Но вода поднимается.       Они уже почти у дома. Свет в окнах кажется таким тёплым и далёким сквозь завесу снега.       — Надолго тебя хватит? — тихо спрашивает Тэхён, в его голосе проскальзывает нечто большее, чем просто любопытство.       Чонгук останавливается у самого крыльца, поворачивается к нему. Снег продолжает падать, оседая на его плечах.       — Настолько, насколько будет нужно, — говорит он, слова звучат как клятва. Или как приговор. Чонгук не ждёт ответа, поднимается по ступенькам, заходит в дом, оставив для Тэхёна дверь открытой.       Он стоит в холодной тишине снежного вечера с новыми вопросами и с тем же старым, неутихающим трепетом в груди.       — Тэхён, отнеси это, пожалуйста, Чонгуку.       Голос Наны пробивается сквозь шелест огня в камине. Тэхён отрывает взгляд от пляшущих языков пламени и видит её, стоящую рядом с небольшой чашкой, из которой поднимается тёмный горьковатый пар. Кофе. Чонгук не спустился на ужин, предпочтя перекусить в кабинете. Он засел там с того самого момента, как они вернулись домой.       Тэхён кивает, молча встаёт и принимает из рук женщины горячий напиток, чувствует тепло, исходящее от стенок чашки.       — Что с твоими руками? — тихо спрашивает она, чуть нахмурив брови.       Он опускает взгляд и будто впервые сам замечает, что кожа на костяшках пальцев потрескалась, кое-где покраснела.       — Это из-за холода и тепла, — отвечает Тэхён небрежно. — Я ведь часто гуляю по двору, вот и результат.       Нана качает головой, выражение её лица становится почти строгим.       — Так нельзя. Ты же знаешь, что потом они начнут кровоточить. Подожди, я дам тебе кое-что, — она уходит буквально на минуту, возвращаясь с маленьким тюбиком. — Вот, намажешь потом, понял?       Тэхён поднимает на неё глаза, чуть смягчаясь в улыбке.       — Хорошо, — кивает он спокойно, принимая её заботу без лишних слов, и кладёт в карман брюк.       Поднимается на второй этаж, подходит к двери кабинета и коротко стучит костяшками пальцев, прежде чем войти.       Чонгук сидит за столом, заваленным бумагами. Он придерживает голову одной рукой, упираясь пальцами в висок, а другой что-то быстро пишет на листе. Мужчина не смотрит в сторону вошедшего. Поднимает голову лишь тогда, когда Тэхён ставит чашку на стол, потому что его глаза улавливают движение чужих пальцев.       Их взгляды встречаются на секунду. Глаза Чонгука затемнены усталостью.       — Спасибо, — говорит он глухо и тут же опускает взгляд обратно на бумаги.       Тэхён, движимый старой привычкой, слегка прислоняется бедром к краю стола, находя точку опоры. Чонгук рефлекторно, не глядя, пододвигает к себе чашку и чуть откатывается назад в кресле, словно освобождая ему место.       — Чем ты занят? — спрашивает Тэхён, наклоняя голову чуть ближе, пытаясь разглядеть текст вверх ногами.       Чонгук бросает на него короткий утомлённый взгляд и снова утыкается в документы.       — Мобилизация, — отвечает он, откладывая очередную бумагу в сторону. — До завтра нужно сверить списки и отправить их в штаб.       Его голос звучит глухо, обезличенно и надломленно. Тэхён смотрит на высокую стопку бумаг, на аккуратные, но бесконечные колонки имён, и понимает, что жизнь Чонгука, какой бы привилегированной она ни казалась, — не самая лучшая. Это жизнь, наполненная чужой болью и ответственностью за неё.       — А с какого возраста призывают? — осторожно спрашивает Тэхён, хотя ответ уже угадывается. В памяти всплывают картинки из учебников: мальчишки в военной форме, лица которых ещё не успели избавиться от детской округлости.       — Шестнадцать-семнадцать.— коротко говорит Чонгук, не поднимая головы, занятый очередным документом. Его голос глухой, безжизненный, будто каждое слово давит на грудь.       Тэхён смотрит на него дольше, чем следовало бы. На эту тяжесть, спрятанную за прямой спиной и аккуратными колонками имён. Это не власть и не привилегия. Это ноша, от которой невозможно избавиться.       — Совсем дети, — тихо выдыхает Тэхён, с облегчением думая о том, что его собственный младший брат никогда не столкнётся с этим ужасом.       Чонгук вдруг откладывает ручку. Он с силой потирает переносицу, затем откидывается на спинку кресла, и его поза на мгновение выдаёт полное изнеможение. Он берёт чашку, делает долгий глоток и, закрыв глаза, опускает руку с кружкой на подлокотник, словно ей не хватает сил удерживать вес.       Тэхён наблюдает за ним, сидя вполоборота. Он видит, как грудь Чонгука равномерно поднимается и опускается. Замечает, как кадык движется под кожей, когда тот сглатывает сухость во рту. Тэхён непроизвольно повторяет это движение.       — Знаешь, чего бы мне хотелось? — вдруг еле слышно нарушает Чонгук тишину, не открывая глаз.       — Чего? — так же тихо интересуется Тэхён, не сводя с него взгляда.       Его глаза скользят по тёмным ресницам, затеняющим усталость, по маленькому, почти невидимому шраму на скуле, задерживаются на крошечной родинке прямо под линией нижней губы.       — Чтобы меня не существовало.       Тэхён резко поднимает взгляд к его глазам. От этих слов по спине пробегает ледяной, тошнотворный озноб.       — Что? — хмурит он брови, вглядываясь в неподвижное лицо напротив. Чонгук сказал это так, словно исчерпал все краски мира, дойдя до предельной, выцветшей пустоты.       Мужчина усмехается, коротко и беззвучно. Он открывает глаза и смотрит на Тэхёна какое-то время, словно видя что-то далёкое сквозь него. Затем глубоко вздыхает и делает ещё один глоток кофе.       — Если тебе так ненавистна эта война, — говорит Тэхён, словно выпрашивая, — почему не уезжаешь? Я ведь говорил — вы не победите.       — А разве есть разница, останусь я или уеду? — в голосе слышится отстранённость человека, который принял свою судьбу. — Конец будет один.       Тэхён наклоняется вперёд, его слова становятся резче:       — Не будет, если покинешь эту страну, — он, помогая себе руками, чуть пододвигается к Чонгуку. — В документах и отчётах упоминаются многие фельдмаршалы, генералы, капитаны. Их брали в плен после войны, судили, сажали на годы, а кого-то и... навсегда.       Он осекается, потому что выражение лица Чонгука меняется мгновенно. Маска усталости спадает, уступая место настороженной сосредоточенности.       — Назови имена этих фельдмаршалов, — тихо требует он.       Тэхён, не отрывая взгляда, в уме лихорадочно перебирает страницы учебников, выискивая несколько имён, самых громких, самых известных.       — Эрих… Манштейн, — он задумчиво смотрит вдаль, — Кейтель, Герхард… м-м-м, фамилию не помню, — подняв голову, видит, как Чонгук сосредоточенно слушает его со строгим видом. — Кажется, ещё был Вильгельм Лееб и Гюнтер, его фамилию тоже не помню.       Чонгук замирает. Его лицо становится восковым, непроницаемым. Взгляд тяжелеет, становится сдержанно-строгим. Тэхён, видя эту реакцию, добавляет тише, но твёрдо:       — Я бы не хотел для тебя такой жизни.       Чонгук молчит. В его глазах, таких тёмных и обычно скрывающих все эмоции, мелькает что-то личное, тягостное, быстрая вспышка боли, которую он не в силах сдержать. Он смотрит на Тэхёна, его голос звучит низко и неумолимо:       — Ты говорил, что сведений обо мне в твоём времени не существует.       Слова Чонгука падают глухо. Тэхён застывает, не находя, что ответить. Его губы приоткрываются, но голос не идёт. Он судорожно сжимает кулаки, чувствуя, как изнутри давит правда — да, Чонгука нет.       И чем дольше Тэхён об этом думает, тем страшнее становится. Чонгук — не безымянный солдат. Он командир, человек из рода, чьё имя обязано было сохраниться. Даже тех, кто погибал в окопах без свидетелей, записывали. Их имена оставались в списках. А Чон Чонгука — нигде. Пустота. Будто того никогда не существовало.       — Я не знаю, — выдыхает Тэхён наконец, и в его голосе звучит честная растерянность. — Я правда не понимаю, почему.       Взгляд Чонгука не становится легче. В его глазах — та же тень незнания, что и в словах Тэхёна. Мгновение они просто смотрят друг на друга, будто оба пытаются найти ответ в этом безмолвии.       — Ладно, иди, — выпрямляется Чонгук. Он отставляет почти допитую чашку на стол и снова наклоняется над бумагами, беря в руку ручку. — Спасибо за кофе, — говорит, бросив последний беглый взгляд на кружку.       Тэхён медленно соскальзывает со стола. Больше ничего не говорит и выходит из кабинета, полностью погружённый в водоворот своих мыслей.       Когда он уже ночью возвращается в свою комнату, тут же чувствует непривычное тепло. Не то холодное, сухое, что иногда идёт от старых печей, а мягкое, обволакивающее, будто кто-то заранее позаботился, чтобы его встретил уют.       Тэхён моргает и замечает у стены обогреватель, тихо потрескивающий нихромовым спиралем.       В уголках губ тут же поднимается улыбка, которую он даже не пытается спрятать. И вместе с этим теплом к нему подступает чувство — особенное, редкое. Забота. Простая, без слов, без жестов напоказ. Чонгук ничего не говорил, не объяснил, не предупредил. Просто сказал, что позаботится об этом.       В груди Тэхёна что-то мягко сжимается. Вокруг всё ещё война, страх, неизвестность. Но в этот миг он чувствует себя нужным. Чувствует, что кто-то думает о нём. И от этого простого знания становится легче дышать.       Тэхён садится на кровать, достаёт из кармана тюбик мази, по запаху — вазелин, и мажет в тех местах, где сухие трещины. Снова смотрит на эту железную штуку, и улыбается ещё шире. Кажется, это тепло он сохранит в себе дольше, чем саму ночь.       Тэхён стоит перед зеркалом в ванной и растирает волосы полотенцем. После душа всегда накатывает чувство лёгкости, смывающее ночную тяжесть. Он надевает простую одежду — тёмные брюки и светлую рубашку — и выходит, по пути проводя пальцами по влажным прядям, пытаясь кое-как их уложить. Время уже подходит к часу. День опять будет тянуться мучительно медленно, и Тэхёну придётся по стандарту либо просидеть над книгами, которые уже наизусть выучены, но без которых жизнь здесь кажется неполной, либо слушать рассказы Наны. Оба варианта, в общем-то, заманчивы в своей предсказуемости.       Он проходит по коридору к комнате, но сзади, справа от него, слышится щелчок — открывается дверь кабинета. Тэхён резко оборачивается, потому что Чонгук уехал ещё утром, до его пробуждения, что неудивительно. Но сейчас он стоит на пороге своего кабинета — весь при параде. Волосы безупречно уложены, форма сидит безукоризненно, осанка прямая, как струна.       Чонгук коротким движением отбрасывает голову назад, приглашая.       — Зайди на минуту, — говорит он и, не дожидаясь ответа, скрывается за дверью.       Тэхён идёт следом, заходит в кабинет и закрывает за собой дверь, отсекая внешний мир.       — Ты давно вернулся? — спрашивает он, подходя к столу, где Чонгук уже расположился в своём кресле.       Тэхён и так знает, что тот вернулся, наверное, несколько минут назад, потому что, когда он заходил в душ, машины Чонгука во дворе не было.       — Только что, — мужчина бросает взгляд на него, и его пальцы отталкивают по гладкой поверхности стола в сторону Тэхёна белый лист бумаги с чёткими чертежами какого-то плана.       Тэхён сначала хмурит брови. Он протягивает руку, пальцами разворачивает лист к себе и наклоняется, вглядываясь в линии и пометки. И до него только сейчас доходит, что это и зачем. План дома Вернера, где завтра должен состояться званый ужин. Капли воды с его мокрых волос отделяются и падают на бумагу, оставляя маленькие прозрачные звёздочки.       Когда Тэхён поднимает на Чонгука взгляд, тот уже смотрит на него. Так пристально, так напряжённо, что сердце Тэхёна делает резкий, болезненный скачок где-то в основании горла. Этот его взгляд — бездонный, тяжёлый — всегда действует на Тэхёна гипнотически. Сейчас в нём — целая буря, которую тот пытается обуздать: безумное обожание, смешанное с полной беспомощностью.       Чонгук медленно моргает, опускает взгляд на план, словно ища там опору.       — Ужин ведь на завтра запланирован? — его голос низкий, слегка напряжённый.       Тэхён кивает, не отводя взгляда от профиля мужчины.       — Да. Сказали к семи.       Как ни сложно признать, но Тэхён совсем забыл об этом. Вот буквально. Всё последнее время его мысли были заняты только одним — возвращением Чонгука.       — Что планируешь подарить Элизе? — спрашивает мужчина после ощутимого молчания.       Тэхён снова мнётся. Об этом тоже как-то не думал. Или забыл. Неважно, но итог один — он ничего не подготовил.       Чонгук понимает всё по его растерянному, молчаливому взгляду.       — Она огорчится, если ты что-нибудь не подаришь ей, — тихо говорит он. — Ведь будет ожидать этого больше всего от тебя.       Что-то странное и неприятное шевелится внутри Тэхёна от этого осознания. От мысли, что Чонгук, кажется, хорошо разбирается в таких вещах. Что когда-то он, возможно, ухаживал за кем-то. И что это была девушка.       — Ты хорошо осведомлён об этом, как я вижу. Приходилось ухаживать? — усмехается Тэхён, рассматривая план, чтобы не показать своего неподдельного, колкого интереса.       Чонгук глядит на него пристально, его лицо — маска.       — Не думаю, что ты осведомлён меньше моего. Как-никак, это нормально — ухаживать за человеком, который тебе нравится.       Тэхён усмехается снова. Чонгук мастерски ускользает от прямых ответов, но при этом даёт понять, что такое вполне могло быть.       — Человек, который нравится, — Тэхён поднимает на мужчину глаза и прямо говорит, подчёркивая каждое слово: — Но она мне не нравится.       Лицо Чонгука не меняется ни на йоту, будто он и так всё насквозь видит.       — В твоём случае это не меняет сути. Для того, чтобы расположить к себе человека, тоже нужны ухаживания.       Тэхёну нечем крыть, и это не в первый раз, когда он не знает, что ответить на голую, неудобную правду.       — Мне нечего ей дарить, — пожимает Тэхён плечами, снова опуская глаза на чертёж перед собой.       И тут его осеняет. Осеняет с такой силой, что перехватывает дыхание. Он ведь планирует убраться отсюда завтра вечером. После ужина. То есть завтра его в этом прошлом больше не будет?       Тэхён резко поднимает взгляд на Чонгука, понимая, что тот всё это время сидел и разглядывал его. До того, как Чонгук соображает, что его застали врасплох и все чувства из его глаз моментально исчезают, Тэхён успевает увидеть в них бурю — голод, тоску, отчаянную нежность.       От осознания, что это его последний день здесь, что он этого человека больше не увидит никогда в жизни, в груди больно и физически ощутимо тянет, сжимаясь в ледяной ком.       Чонгук тоже смотрит пристально, но через мгновение отводит взгляд, делая вид, что изучает чертёж.       — Я скажу няне что-нибудь подобрать тебе, у неё найдётся подходящее ей.       Чонгук, кажется, понял его взгляд по-своему. Неправильно. Совсем не так, как есть на самом деле. Он принял боль расставания в глазах Тэхёна за досаду или смущение.       Чонгук забирает чертёж.       — Давай я объясню тебе, что где находится, — говорит он, и голос его звучит неестественно ровно.       Вместо того, чтобы просто наклониться, Тэхён подходит к нему вплотную, вставая рядом, и склоняется над столом, чувствуя знакомый терпкий запах чужих духов. Он ощущает исходящее от мужчины тепло.       — Думаю, в гостиной ты уже был. Перейдём сразу к коридору, путь через который и лежит в кабинет, — голос Чонгука звучит размеренно. — Это библиотека, — показывает он на чертёж, — а рядом ещё одна комната.       Тэхён наклоняется ближе, Чонгук чуть отводит плечо назад, давая ему место.       — А это что? — спрашивает Тэхён, указывая на маленькое помещение на чертеже.       — Не знаю, мне не устраивали экскурсию, — иронично сообщает Чонгук, нервно постукивая пальцами по дереву стола.       Тэхён бросает на него взгляд, фыркает в своей манере и снова смотрит на чертёж. Чонгук ждёт пару секунд, потом продолжает показывать, перемещая палец по плану в другую сторону:       — Повернёшь налево, там будет лестница, — его палец, обычно такой твёрдый и уверенный, сейчас прижат к бумаге, и Тэхён видит, как он мелко, почти незаметно, дрожит. — И как раз за ней и будет кабинет Вернера.       Тэхён почти не слышит его слов. Он смотрит на этот палец и знает, что причина этой дрожи — он. Их близость. Та же самая близость, что заставляет его собственное сердце биться о рёбра. Тэхён чувствует каждый вдох Чонгука, чувствует, как тот намеренно замедляет своё дыхание, пытаясь взять себя в руки.       — Я не знаю, закрывает ли он её на ключ, — голос Чонгука становится тише, он будто говорит сквозь зубы. — Будем надеяться, что нет.       Взгляд Тэхёна скользит с руки на лицо Чонгука. Расстояние между их лицами — меньше тридцати сантиметров. В воздухе висит невысказанное «всё». Всё, что было между ними за эти месяцы. Все взгляды, все случайные прикосновения, тот единственный поцелуй и тысячи слов, которые так и не были произнесены.       Тэхён видит, как мышцы на скуле Чонгука напрягаются, как тот сглатывает, и его собственное горло пересыхает. Он хочет запомнить каждую черту этого лица. Каждую ресницу, каждую мельчайшую морщинку у глаз. На память. Навсегда.       Чонгук наконец смотрит на него, перестав делать вид, что увлечён изучением линий чертежа.       — Понял? — тихо спрашивает Чонгук, его дыхание касается губ Тэхёна.       Тэхён только кивает, словно заворожённый смотря на лицо напротив, чувствуя дрожь в собственном сердце.       Чонгук первым отводит взгляд, отступая, разрывая этот напряжённый момент.       — Вот, — он сворачивает листок и протягивает ему, придерживая двумя пальцами. — С кодом от сейфа разобрался?       Тэхён медленно выпрямляется, чувствуя, как холодок проникает под кожу на месте утраченного тепла, и берёт бумагу.       Внизу раздаётся стук в дверь. Оба бросают взгляд в сторону звука.       — Да, — Тэхён вертит листок в руках, Чонгук снова поворачивает к нему голову. — Там не было ничего сложного, Элиза и так всё выдала, сказав что это день рождения её матери, — пожимает он плечами. — И если это так, то код должен быть «одна тысяча восемьсот девяносто шесть».       Чонгук задумчиво смотрит на него и говорит:       — А если это будет число и месяц?       — Я разберусь, — без сомнений в своих силах отвечает Тэхён, потому что он не то что Элизу, ещё и её отца заговорит, если понадобится.       Снизу доносятся приглушённые голоса. Тэхён замирает у стола, Чонгук, нахмурившись, резко отодвигает стул и встаёт, подходя к окну. Его взгляд, только что такой уязвимый, становится острым, как лезвие, а лицо застывает в маске холодной ярости.       — Du Hurensohn! — выплёвывает он гневно, срываясь с места и стремительно выходя из кабинета.       Тэхён, ведомый внезапным предчувствием беды, выбегает следом. Он застывает у лестницы, когда Чонгук, уже спускаясь, резко и повелительно бросает ему через плечо, не оборачиваясь:       — Стой здесь.       Внизу стоит Риттель, неподалёку — Нана, которая отходит подальше. Губы мужчины расплываются в ухмылке, полной ядовитого удовольствия. Чонгук спускается спокойно, с идеально ровной спиной, каждый шаг отмерен и полон скрытой угрозы.       — Чем обязан такому визиту? — голос у Чонгука низок и гладок, как лёд, но в нём ясно слышится свирепое недовольство.       Риттель делает преувеличенно разочарованное лицо.       — Как негостеприимно, господин Чон. Хотя, всё как всегда.       Нана стоит вдали, у порога гостиной. Её поза выражает напряжение — кажется, она готова в любой момент броситься вперёд, чтобы защитить своё «дитя». Чонгук останавливается на последней ступени, оказываясь на голову выше незваного гостя, и засовывает руки в карманы брюк, демонстрируя показное, но хрупкое спокойствие.       Риттель усмехается.       — Как всегда метишь только выше, да? — спрашивает он, чуть задрав голову и держа руки за спиной в развязной позе.       Тэхён видит ровную, непоколебимую осанку Чонгука. Он словно статуя, высеченная из гранита, — холодная, твёрдая и незыблемая.       — Впрочем, неважно, — скучающе приподняв брови, говорит Риттель. — Я пришёл по делу.       Он достаёт конверт из внутреннего кармана своего пальто и демонстративно показывает его перед самым лицом Чонгука.       — Вот. Решил передать лично. А то, видимо, отправлять через курьера бесполезно.       Тэхён видит, как пальцы Чонгука в карманах сжимаются от ярости в тугой кулак.       Риттель переводит взгляд на Тэхёна, дёргая конвертом.       — Это, кстати, для вас, мистер Ким. Спускайтесь.       Тэхён, движимый любопытством и тревогой, делает два шага вниз по лестнице, но снова застывает, когда Чонгук повышает голос и в нём впервые слышится неконтролируемая ярость:       — Я же сказал стоять там!       Тэхён глотает комок в горле. Он разрывается. Ему отчаянно хочется узнать, что в этом письме, но ослушаться Чонгука сейчас — всё равно что поднести спичку к пороху. Перед глазами встаёт та сцена с разбитым кувшином, и он понимает, что это как-то связано с ним. С его присутствием здесь.       Чонгук зло цедит, обращаясь к Риттелю, его голос — низкий, опасный шёпот:       — Видимо, моего предупреждения тебе было мало.       Он делает полшага вперёд, сокращая дистанцию до минимума, и что-то тихо говорит ему на ухо. Тэхён не слышит слов, но видит, как ухмылка на лице Риттеля лишь растёт, будто слова Чонгука его лишь забавляют.       — Ты же понимаешь, — громко, нарочито вежливо произносит Риттель, глядя прямо в глаза Чонгуку, — если призывник не является на призыв, его привлекают насильно. И ты прекрасно знаешь, как это происходит.       Тэхён не может разглядеть лицо Чонгука, но по тому, как напряглась его спина, как сжались его плечи, он видит, что тот на пределе.       — Проваливай из моего дома, — цедит Чонгук сквозь стиснутые зубы. Каждое слово — это осколок льда. — Не суйся не в своё дело. Не заставляй меня принимать меры.       — Ты тоже. Зная, кто стоит за мной, — парирует Риттель и протягивает конверт, нажимая им в грудь Чонгука.       И тогда Чонгук совершает движение, от которого у Тэхёна перехватывает дыхание. Он, не двигаясь с места, просто берёт конверт и, не отрывая взгляда от Риттеля, медленно, с предельной ясностью разрывает его пополам, затем снова, и бросает клочки бумаги тому в грудь.       Риттель вздыхает, смотрит вниз на куски письма, лежащие у его ног. Затем медленно поднимает голову. Улыбка с его лица слетает, остаётся лишь холодная, мёртвая пустота в глазах. Взгляд гостя скользит по лицу Чонгука и перемещается на Тэхёна. Губы вновь расплываются в мерзкой, обещающей улыбке.       И тогда Риттель кладёт руку на плечо Чонгука, фамильярно тянет его на себя и что-то шепчет ему прямо в ухо, при этом скользя взглядом по Тэхёну.       Секунда — и Чонгук взрывается. Он грубо хватает того за воротник, с силой притягивая к себе. Тэхён видит, как его спина напрягается, плечи резко поднимаются и опускаются в такт тяжёлому, яростному дыханию. Даже со спины исходит такая аура чистой, неконтролируемой ярости, что по телу Тэхёна бегут мурашки.       И тут Тэхён видит следующее: Риттель, всё с той же ухмылкой, плавным, почти небрежным движением подносит пистолет к его виску.       — Боже! — вскрикивает Нана, закрывая рот рукой.       — Чонгук! — имя вырывается у Тэхёна само по себе, прежде чем он успевает осознать это.       Ноги сами несут вперёд — Тэхён спускается на несколько ступенек, и его охватывает такой всепоглощающий страх, что мир сужается до одной точки — до дула пистолета у виска этого человека.       Холодная волна накатывает на него, сжимая горло, и он чувствует, как подкашиваются ноги.       — Нет! — резко, почти рыча, кричит ему Чонгук, не глядя на него, и Тэхён в который раз застывает на полпути, как вкопанный.       Он тяжело дышит, его пальцы впиваются в холодное дерево перил так, что вот-вот треснут костяшки. Тэхён смотрит на мужчин, собравшихся, кажется, уничтожить друг друга прямо здесь, в этом светлом холле.       — Стреляй уже, — тихо говорит Чонгук, в его голосе Тэхён слышит не страх, а какую-то леденящую душу обречённость, усталость от всей этой игры. — Когда-нибудь один из нас умрёт от рук другого.       Улыбка Риттеля окончательно исчезает. На его лице — лишь холодная, отстранённая маска. Он смотрит на Чонгука несколько долгих секунд, в которых помещается целая вечность. А потом медленно, очень медленно, убирает пистолет.       Чонгук тут же разжимает пальцы, впившиеся в воротник Риттеля. Тот резким, нервным движением поправляет одежду. Снова бросает на Тэхёна взгляд, на этот раз полный откровенного презрения. Разворачивается и идёт к выходу. Рука уже на дверной ручке, когда он оборачивается и бросает через плечо фразу, от которой по телу Тэхёна пробегают ледяные мурашки:       — В следующий раз разговор будет другим.       Дверь с грохотом захлопывается.       Только сейчас Тэхён резко выпускает воздух из лёгких, понимая, что всё это время стоял, затаив дыхание. От осознания, что здесь, в нескольких метрах, могла оборваться жизнь Чонгука, его дёргает изнутри.       Холодный, тяжёлый ком подступает к горлу, застилая глаза влажной пеленой. Он смотрит на спину Чонгука, на его всё ещё напряжённые плечи.       И до того, как первая предательская слеза скатывается по его щеке, Тэхён разворачивается и быстро поднимается наверх. Он влетает в свою комнату, захлопывает дверь и поворачивает ключ. Прислонившись спиной к дереву, медленно сползает на пол и только тут, в полном одиночестве, даёт волю чувствам. Тихое, надрывное рыдание вырывается из его груди.       Он понимает, что этот мир, эта война, эта опасность, нависшая над Чонгуком, — всё это не игра.       И цена ошибки здесь — смерть.