November Rain

      Сегодняшний день, конечно, выбрал самый неподходящий наряд: солнце, птички, жара, будто мы тут живём в брошюре о ментальном здоровье. Всё было слишком ярким, слишком радостным и слишком не про меня — особенно после того, как вчерашний вечер въелся в голову так, будто я его не просто прожила, а оформила прописку у себя в мыслях.       Ночь будто тянулась вечно: сна не было, зато было много потолка, внутреннего монолога и пересчёта всех ошибок за последние лет пять. Я не плакала — не потому что железная, просто даже слёзы, кажется, отказались от участия.       А теперь за окном всё как по заказу: дети бесконечно орут, будто нужно выдать все эмоции сразу для кастинга на роль Гарри Поттера, машины блестят, голуби дерутся за крошку с энтузиазмом дельцов фондового рынка. Пальмы, естественно, стоят зелёные, бодрые, как будто ноябрь их не касается. И им вообще плевать, что скоро зима.       Всё живёт, шумит, дышит, как будто чёртового письма от этого демона вовсе не было. Как будто никто не давил своим «нежным» контролем.       Но день начинался, и делать вид, что у меня есть план, всё-таки было безопаснее, чем признаться себе, что я в полной растерянности.       До встречи с Клинком оставалась пара часов. Теоретически я могла бы использовать это время, чтобы поесть, помедитировать, сделать хотя бы вид, что я — в порядке. Но организм хотел только одного: выйти на улицу. Погрузиться в шум, в бесполезные разговоры прохожих, в запахи и движение, где практически все не знают кто ты.       Я уже натягивала куртку, чтобы просто уйти куда-нибудь как на экране всплыло сообщение от мамы.       «Привет, перебери те старые коробки в кладовке — поищи мои студенческие фото. Я их там когда-то оставляла. Интересно стало вспомнить те времена. Если найдёшь — скинь, пожалуйста»       Я застыла с одной рукой в рукаве.       Хм, что за ностальгическое утро?       Щёлкнула пальцем по экрану, быстро написала:       «Хорошо, сейчас посмотрю»       И развернулась обратно в сторону кладовки.       Моя маленькая кладовочка встретила как обычно — запахом пыли, старого картона и чего-то неназванного, будто забытая жизнь живёт здесь на правах арендатора. Я зажгла свет, глубоко вдохнула и мысленно выдохнула всё раздражение. Коробки стояли в дальнем углу, криво, одна на другую. Какие-то уже надорваны, какие-то подписаны от руки маркером: «книги», «электрика», «разное». Всё это давно должно было отправиться либо на помойку, либо… на помойку, кроме книг, разумеется, но, как водится, осталось здесь — «на потом».       Я присела на корточки, откинула крышку у одной из коробок, сняла слой пузырчатой плёнки. Первое, что попалось — старый фотоальбом с мягкой обложкой, облезшей по краям. На нём не было подписей, только слегка пожелтевший пластик. Я раскрыла его, и меня почти физически кольнуло в груди — те самые девяностые, смутные лица на фоне пальм, кафетериев, лестниц, океана, расписанных граффити стен.       Мама была везде — с разными причёсками, в разной интересной одежде, иногда с кем-то, иногда одна. Тонкая, немного застенчивая, с привычной полуулыбкой, которой она улыбается до сих пор. Рядом — какие-то девушки с каскадами кудрей, юноши с пышными челками и цепочками на шее.       Я молча листала страницы, иногда усмехаясь. Мама с гитарой. Мама в дурацком вязаном шарфе. Мама с тортиком в руках на каком-то празднике. Я подняла телефон и начала просто снимать и пересылать — по одной, без разбора, как просила.       «Вот, нашла. Ещё какие-то нужно найти?»       Пальцы продолжали листать: выезд на природу, фото у фонтанов, скамейки, где студенты сидят в обнимку, играют на губной гармошке, валяются на траве. Всё это было удивительно тёплым, далёким и… безопасным. В том времени никто ещё не знал, что будет дальше.       На одном из снимков я задержалась чуть дольше. Мама — лет на двадцать моложе, в светлой джинсовке, с растрёпанными волосами и расфокусированным взглядом, будто её кто-то позвал в момент съёмки. Я чуть наклонила голову. Было что-то до боли знакомое в этом выражении — усталость, напряжение в губах, будто она не хотела, чтобы её снимали, но всё равно осталась в кадре.       Я нечасто думала о том, на кого я похожа, но сейчас в этом лице — моё. Нечёткое, юное, но моё. Те же скулы, та же бровь, чуть поднимающаяся, когда не веришь человеку напротив. Та же манера смотреть в камеру, как будто она — не человек, а подозреваемый. Даже взгляд — немного уставший, будто она уже старше своих лет.       Я вздохнула.       Приятно, конечно, осознавать, что я унаследовала не только любовь к свободе и здоровому скепсису, но ещё и выражение лица «отвали, я устала».       Я захлопнула альбом, вернула его на место и встала, стряхнув пыль со штанов. Всё. Обязанность выполнена. Можно идти по плану дня дальше.       Я уже тянулась к выключателю, когда телефон завибрировал. Ответ от мамы.       «О боже. Подожди. Перешлю одну обратно.»       Ещё через пару секунд присылает фото с обведенным лицом:       «Вот это он. Алан Блэйк. Всё думала об этом с твоих слов — и вот, точно он.»       Я уставилась на экран, на лицо, обведённое маминой неровной линией. Лицо, которое казалось отдаленно знакомым и которое я уже видела — только не в фотоальбоме, а за ужином, в ресторане, с этой же ухмылкой и сладковатым голосом, от которого хотелось вымыться внутри.       Мир будто качнулся от землетрясения.       Я машинально вытерла руки, хотя в них не было ни пыли, ни пота. И набрала:       «Ты уверена?»       «Абсолютно.»       «Чёрт…»       Палец завис над клавиатурой. На секунду захотелось придумать другое имя. Сказать «похож», «не он», «ошибка». Но это был он.       Долгая пауза. Я даже услышала, как у меня в квартире тикают часы — те, что я давно хотела выкинуть за громкий ход.       Потом — новое сообщение:       «Созвонимся вечером. Когда папа уедет на работу. Я всё расскажу.»       Телефон выпал из рук. Вот и всё. Пазл начал складываться.       Я ещё раз посмотрела на сообщение от мамы, как на взведённую гранату. Ну отлично. Вечером. То есть целый день я должна жить с мыслью, что человек, сидевший напротив меня и цедивший вино с видом благодетеля — знал мою мать двадцать лет назад.       — Окей. Отлично. Всё нормально, — вслух сказала я в пространство, пока шнуровала кеды. — Всё-таки правда, что в каждой семье прячутся скелеты.       Я вышла из квартиры и практически вскочила в такси — села, захлопнула дверь, сразу же сунула наушники в уши, но ни один трек не спасал. Внутри гудело. Гудело так, как гудит под капотом машина, когда она вот-вот взлетит, а ты не знаешь — в рай или в дерево.       Кабинет Клинка, как всегда, был открыт.       — О, Алекс, наконец-то. Проходи, — сказал Клинк, не поднимая глаз. — Садись, обсудим, как ты будешь сжигать билеты на сольник.       Я вошла. Кэсси уже сидела у стены, как всегда с планшетом в руках. Официально она ассистентка Клинка, но время от времени подрабатывает и моей — по его же заданию. Сопровождает на съёмках, держит расписание, передаёт «вежливые напоминания». Всегда спокойная, собранная, не навязывается, но и не упускает ни одной детали. Вроде ничего личного — просто работа. Но я всё равно ощущала, что она видит больше, чем говорит.       Следом за мной вошёл Джей — звукарь. Тот самый, на которого я сорвалась, когда впервые услышала, как звучит мой голос после «технической коррекции». Общаться с ним желания не было, но никто не будет менять людей по моей прихоти. Но как же раздражало, что он слышит, где заканчиваюсь я и начинается автотюн, а воспринимает это как что-то само собой разумеющееся.       И ещё через минуту появилась Бри Линн. Она в команде не так давно — кажется, после фестиваля её прикрепили ко мне как пиарщицу. На фоне остальных выглядит почти дружелюбной: шутит, улыбается, знает, что сказать. Пока не раздражает. Но и доверия не вызывает. За любой улыбкой может скрываться хищник.       Клинк закрыл дверь и хлопнул в ладони, как театральный режиссёр перед прогонами.       — Итак. Хорошо, что все собрались вовремя. У нас много пунктов. Начнём с главного — треки. Джей?       Звукарь кивнул, не поднимая глаз:       — Демки готовы, надо записать вокал. Один — баллада, два других — по динамике ближе к фестивальному сету. Времени — недели полторы, максимум две.       — Отлично, — подхватил Клинк. — Алекс, будем разбирать тексты с утра. Вечера займём под репетиции. В перерывах — фотосессия и одно маленькое интервью. Бри?       Пиарщица тут же включилась:       — Мы выбили для тебя съёмку в Harper’s. Тема — «новые голоса сезона». Фотограф — знакомый. И, кстати, мы обсуждали варианты обложки для альбома. Кэсси, покажи.       Кэсси вывела на планшете изображения и повернула к нам. Один вариант был в чёрно-белом стиле — я стою в профиль, и один цветовой акцент в свете неона. Второй — лицо крупным планом, размытый фон, акцент на глазах. Третий… Я в полуобороте от камеры, очень хотелось отвернуться. Там был тот самый образ, который мне навязали для промо: губы красные, волосы выпрямлены до состояния проводов, взгляд — как у куклы, которую заказали со скидкой.       — Этот — точно нет, — сказала я, ткнув в третий.       — Почему? — вмешалась Бри. — Он самый кликабельный.       — Потому что там какая-то проститутка, — резко ответила я.       Бри закатила глаза. Клинк остановил её жестом:       — Ладно, я согласен, можно ещё поэкспериментировать. Давайте попробуем новый образ на следующей съёмке. Кэсси, договорись со студией на понедельник.       Она кивнула и продолжила что-то быстро печатать на планшете. Ни одной лишней эмоции.       — И ещё о концерте, — сказал Клинк, перебрасывая папку через стол. — Через месяц — край даём сольник. Пока выберем не крупную площадку, но будут критики, позовем кого-нибудь из индустрии.       Я взяла папку. Список задач внутри выглядел как карта побега из тюрьмы: шаг влево — график, шаг вправо — обложка, падение — провал. Даже вздохнуть некогда.       — И да, — добавил Клинк, как будто между делом. — Надо, чтобы ты где-то засветилась до концерта. Желательно — неожиданно. Идеи?       — Может, она поужинает с кем-нибудь интересным, — съехидничала Бри, не поднимая глаз от экрана. — В прошлый раз сработало.       Я изогнула бровь, стараясь не закатить глаза:       — Придумайте что-нибудь поинтереснее.       — Ну, можно попробовать вариант, — весело сказала Бри. — Есть одно YouTube-шоу — короткие интервью и взаимодействия с артистами, снимают в стилизованной гримёрке, не типичный формат. Просмотров полно. Могу договориться.       Клинк кивнул, Кэсси что-то записала. Я сделала вид, что всё это мне безразлично, хотя внутри уже прокручивала варианты: что скажу, в чём буду, как спасусь, если попытаются унизить.       — Тогда всё, — сказал Клинк. — Завтра в девять. Джей, подготовь всё. Алекс — отдыхай. С завтрашнего дня начинаем марафон.       Я кивнула, встала и, уже подойдя к двери, почувствовала взгляд Кэсси. Она подняла на меня глаза — быстрые, внимательные, как у камеры наблюдения.       Я вышла первой, стараясь дышать спокойно. И только в коридоре позволила себе выдохнуть.              Внизу была кофейня, где бариста всегда спрашивал что-то типа: «Как настроение? Чем сейчас занимаетесь?» — и мне сегодня точно было не до светских диалогов. Я свернула в сторону автомата в дальнем углу — хотя бы он не требует смол толков. С меня деньги, с него — напиток.       Я выбрала латте без сахара и нажала кнопку. Машина зажужжала, и именно в этот момент за спиной раздался голос, от которого мгновенно пересохло во рту:       — А тебя вообще реально послушать вживую?       Эксл стоял, прислонившись плечом к стене, с привычной небрежностью скрестив руки на груди. Я невольно вздрогнула, но тут же одёрнула себя и подняла на него глаза. Губы сжались в тонкую линию.       — Если ты про автотюн, то к твоему разочарованию, это был не мой выбор. — Я не дам ему меня задушить как после фестиваля.       Он прищурился, будто пытаясь понять, вру я или нет, и чуть заметно усмехнулся:       — Ну да, конечно. Всегда удобно свалить на продюсера.       В груди вспыхнуло раздражение. Этот самодовольный взгляд, эта уверенность, с которой он меня судит — я не хотела признавать, как сильно это задевает.       — Уже успел всё разузнать? — бросила я резко. — Или ты теперь мой личный контролёр качества от Блэйка?       На его лице что-то дрогнуло. Он выпрямился, подходя ближе, и я почувствовала, как воздух между нами становится гуще, тяжелее. Он остановился в полушаге, заставив меня невольно отступить назад, прижавшись спиной к кофемашине. Эксл наклонился ко мне, голос прозвучал тихо, но отчётливо:       — Поверь, Алекс, если бы я захотел тебя контролировать, ты бы узнала об этом первая.       От его близости сердце забилось так громко, что казалось — он слышит это. Я смотрела прямо в его глаза, темнеющие от сдерживаемого раздражения, от чего-то ещё, чего я не хотела видеть. Внутри рвались злые, отчаянные слова, и я выпалила первое, что пришло в голову:       — Значит, не захотел? Очень жаль, мог бы донести своему боссу, что я предпочитаю обходиться без технических костылей. Хотя кому я говорю, ты же заодно с теми, кто решает здесь всё и за всех.       Он резко вдохнул, словно борясь с желанием сказать что-то грубое, но вместо этого только процедил сквозь зубы:       — Ты правда считаешь, что мне есть дело до того, что там решает твой хозяин?       Я заметила, как дёрнулась мышца на его щеке. В глазах мелькнуло что-то похожее на злость, появившуюся из уязвлённости, и именно в этот момент в глубине души кольнуло сомнение: может, я зря набросилась на него? Может, он и вправду не в курсе всей этой херни? Но я тут же прогнала эту мысль.       — Не притворяйся, Роуз, — тихо ответила я, едва не касаясь его лица. — Ты всегда знаешь больше, чем показываешь. Тебе удобно думать, что я просто марионетка в руках своего босса. Так проще, правда?       — А разве нет? — он снова усмехнулся, чуть наклонив голову, дыхание обожгло кожу у моего виска. — Ты можешь сколько угодно убеждать себя в обратном, но в конце концов делаешь то, что тебе велят. И выступаешь так, как тебе скажут.       — Интересно, когда-нибудь до тебя дойдёт, что не всё вокруг тебя вращается? Или ты уже привык, что любой успех рядом — это чья-то подстава? — сказала я, заставляя себя смотреть ему прямо в глаза.       Он замер, изучая меня пристальным, хищным взглядом. Я не отвела глаза, хотя воздух вокруг казался раскалённым. Потом он медленно выдохнул и сделал шаг назад, освобождая пространство между нами.       — А ты, Алекс, когда-нибудь поймёшь, что доверять тем, кто дёргает за твои ниточки, опаснее, чем думать, что я играю против тебя.       Он ещё секунду смотрел на меня, будто что-то решая, затем развернулся и пошёл по коридору прочь, не дав возможности ответить. Я смотрела вслед его удаляющейся спине и чувствовала, как во мне мешаются гнев, досада и непрошеное, раздражающее желание... побыть рядом ещё.       Но вместо этого я осталась стоять на месте, сцепив пальцы так сильно, что ногти впились в кожу ладоней.       Всё было ясно: он не верит мне, я не верю ему. И никто из нас не готов сделать шаг навстречу первым.       И, чёрт возьми, в глубине души это почему-то невероятно злило.       Я смотрела на удаляющуюся фигуру Экслa, и каждая клетка моего тела буквально вибрировала от раздражения. Какой же он самодовольный, несносный и вечно уверенный в своей правоте! У меня начинали зудеть пальцы от желания бросить ему вслед что-нибудь тяжёлое. Желательно такое, чтобы влетело прямо в эту его идеально расчёсанную голову.       Но стоило мне представить это, как я невольно вспомнила, каким близким было его лицо всего минуту назад — как его дыхание обожгло мою щёку, заставляя сердце сбиться с привычного ритма. И вместо раздражения внутри вдруг начало расползаться странное, смутное чувство, похожее на… волнение?       От этой мысли стало так неловко и глупо, что я даже помотала головой, пытаясь сбросить её с себя. Эксл Роуз выбесил меня с первой встречи, он выводил из равновесия, провоцировал и не стеснялся показывать, что считает меня пешкой. Но почему тогда сейчас, стоя посреди коридора, я отчётливо чувствовала не только гнев, но и что-то другое? Что-то непрошеное и абсолютно лишнее.       Я нахмурилась, вспомнив его взгляд — тяжёлый, цепкий, заставляющий дышать чаще. И, кажется, впервые я задумалась, почему рядом с ним мне становится сложнее сохранять контроль. Это не была чистая злость — было что-то ещё, какая-то сила, притягивающая и отталкивающая одновременно. Сила, от которой перехватывало дыхание и хотелось одновременно подойти ближе и немедленно уйти подальше.       «Да какого хрена это вообще значит?» — раздражённо подумала я, делая большой глоток уже остывающего кофе. Человек, который так сильно меня раздражает, не может одновременно вызывать что-то другое. Или может?       Я тряхнула головой, пытаясь прогнать эти мысли, но вместо этого снова вспомнила его голос — низкий, напряжённый, слишком близкий к моему уху. Тело само собой напряглось от воспоминания, и я в сердцах отставила стаканчик в сторону. Сейчас это ощущалось иначе. Не было ощущения, что он пытается меня растоптать.       — Тебя вообще не должно это волновать, Алекс, — прошептала я сама себе, собираясь с силами. — Просто перестань о нём думать.       Но даже произнося это, я уже знала, что так просто избавиться от этих мыслей уже не получится и надо всё-таки сходить проветрить голову.       Парк был таким тихим и спокойным. Я ускорила шаг, будто стараясь сбежать от мыслей, который съедали меня изнутри. Но, к моей радости или сожалению, это прервал телефон — экран вспыхнул, и я увидела имя мамы.       — Мам? — ответила я, стараясь говорить спокойно. — Я думала, мы вечером.       На другом конце провода послышался глубокий вдох. Пауза была долгой и какой-то неправильной.       — Ну… отец только что уехал на работу. Если тебе неудобно, я могу…       — Нет-нет, нормально, говори. — Я тут же села на ближайшую скамейку, чувствуя, как сердце начинает разгоняться. — Что там за история с этим Блэйком?       — Боже, даже имя его звучит как-то… мерзко, — нервно хмыкнула мама. — Ты даже не представляешь, Алекс, когда я поняла, что твой начальник — это он, у меня чуть сердце не остановилось.       — Не уверена, что хочу это представлять, — пробормотала я, пытаясь хоть как-то разрядить атмосферу. — Может, он за двадцать лет стал душкой?       — Нет, поверь мне, такие не меняются. — Голос мамы был напряжённым, даже жестким. — Мы с ним познакомились ещё в университете, он был старше на пару курсов. Сначала я думала, что он просто… ну, взрослый, уверенный в себе, привлекательный. Он ухаживал красиво — галантный такой, с манерами.       — Ну прям принц на белом коне, — вставила я и тут же пожалела, потому что мама тяжело вздохнула.       — Скорее принц на чёрном мерседесе. Через пару месяцев его ухаживания стали какими-то… странными. Постоянно контролировал, где я и с кем. Пытался проверять моих друзей. Делал дорогие подарки, слишком дорогие, Алекс. Он дарил мне украшения, которые стоили больше, чем мой семестр. Сначала я думала, он просто из богатой семьи и пытается произвести впечатление. Но потом… потом стало понятно, откуда всё это.       Она замолчала. Я чувствовала, как у неё дрожит голос, и у меня самой по коже прошла неприятная волна.       — Мам, что именно стало понятно?       Она сделала паузу, словно подбирая слова.       — Как-то раз я перепутала время и пришла к нему раньше, чем мы договорились. А у него там были люди. Пугающие. С тем взглядом, от которого хочется развернуться и убежать. Они обсуждали какие-то деньги, причём огромные, Алекс. Какие-то дела, схемы. Потом я видела его возле университета с такими же людьми в чёрной машине. Они явно были из тех, с кем лучше не связываться.       — Бандиты? Мафия? — тихо спросила я.       — Не знаю, кто именно, но это явно было что-то очень мутное. Я тогда испугалась. Мне стало ясно, что я не просто встречаюсь с молодым человеком. Я впутываюсь в какую-то жуткую историю. Я сказала ему прямо, что не хочу продолжения. Жёстко сказала. Он тогда страшно разозлился, но потом сменил гнев на спокойствие, как по щелчку. Просто смотрел на меня так, что стало ещё хуже. На следующий день он прислал мне подарок, такой дорогой, что я отнесла обратно и оставила у двери.       — Что это было?       — Часы. Такие, знаешь, чтобы сразу было видно, чья ты девушка. Мне было отвратительно и страшно. Непонятно, что позже он потребует взамен. Я оставила ему записку, попросила не подходить ко мне больше никогда.       Я замолчала, пытаясь представить молодую маму, стиснувшую зубы, готовую бежать от того, кто сейчас сидел напротив меня в ресторане, и говорил со мной таким же голосом. От этой мысли стало жутко.       — Алекс, это не совпадение. Такие люди не забывают. Я не верю, что он просто случайно оказался рядом с тобой спустя столько лет. Я… я очень боюсь за тебя, доченька.       Её голос сломался, и я поняла, что мама вот-вот расплачется. У меня самой перехватило дыхание.       — Мам, послушай. Не надо. Всё будет нормально, правда. Я его видела пару раз, он ничего не сделал. Он просто… инвестор лейбла. Мы даже не пересекаемся с ним.       — Ты сама себе сейчас не веришь, Алекс, — устало сказала она. — Просто, пожалуйста, пообещай мне, что будешь осторожной. Если заметишь что-то странное, если хоть чуть-чуть почувствуешь, что он снова что-то задумал…       — Мам, обещаю, — перебила я её твёрдо, заставляя себя звучать убедительно. — Я не одна. И я осторожна, правда.       — Если что, мы сразу заберём тебя отсюда. Ты знаешь, да? — голос мамы снова обрёл силу. — Я и отец. Мы всё бросим и заберём.       — Знаю, мам, — тихо ответила я. — Всё под контролем. Давай пока не вмешивать сюда папу. Он явно ждать не станет.       — Хорошо, — сказала она и после паузы добавила с нервной усмешкой: — Прости, я не хотела превращаться в типичную истеричную мамашу.       — Ну, чуть-чуть получилось, — улыбнулась я в ответ, стараясь звучать легко. — Но у тебя есть все основания, пожалуй.       Мы обе замолчали на пару секунд.       — Береги себя, Алекс. Пиши и звони чаще, пожалуйста.       — Ты тоже, мам.       Я отключилась и опустила телефон, глядя на свои слегка дрожащие пальцы. Вокруг гуляли люди, дети смеялись, бежали куда-то, и всё это выглядело настолько нормальным, что даже злило.       «Всё под контролем», повторяла я себе, не слишком в это веря. Но больше я ничего не могла сказать даже самой себе.       Я автоматически шла по аллее в парке, в голове я чувствовала нервную пульсацию, теряющуюся в беспросветном тумане, и в какой-то момент меня так накрыло, что захотелось достать телефон и просто написать: "Ник, ты не поверишь, что только что выяснилось." Или: "Пожалуйста, скажи, что у тебя есть минут десять, и я не взорвусь."       Мне безумно хотелось ему всё рассказать. Не ради совета, не ради «спаси меня». Просто чтобы кто-то другой знал, что этот весь бред — настоящий. Что я не придумала. Что он — это он. Что лицо на фото — совпадает. Что мама тоже его помнит. Что это больше не просто ужин. Не случайный контракт. Что это что-то куда более мерзкое, запутанное и личное, чем я могла представить.       Мне хотелось, чтобы Ник это знал. Чтобы он посмотрел на всё это со своей холодной логикой и сказал: "Сейчас не забывай дышать, а дальше — разберёмся."       Но я не могла. Не потому что боялась его реакции — он бы не закатил истерику, не устроил сцену. Он бы просто начал действовать. Жёстко. Резко. По-своему. И скорее всего — сделал бы какую-нибудь глупость, от которой стало бы только хуже.       А главное — если я ему скажу, я уже не смогу сделать вид, что справляюсь. Что держу контроль. Что у меня всё под рукой и по плану. Признаться Нику — значит признаться себе. А я пока не готова. Ни к нему. Ни к себе. Ни к тому, что всё это реально.       Продолжая бесцельно идти, я чётко ощутила: нужно было хоть что-то сделать, иначе я начну бросаться на прохожих или выть в голос, прямо посреди парка. В груди стояла такая злость, такая неуютная, удушливая тревога, что казалось — ещё немного, и она начнёт просачиваться сквозь кожу, как пар из дырявой трубы. Я шла быстро, почти бегом, не глядя по сторонам. Возвращаться домой не хотелось. Да и куда вообще возвращаться, когда ты живёшь в каком-то тупом фильме, сценарий которого тебе даже не показывали.       В студии уже было темно и прохладно. Охранник увидев меня второй раз за день просто кивнул, я сделала то же самое в ответ. Забрала ключи от репетиционной и пошла туда, где хотя бы стены могут выслушать. Там пахло деревом, проводкой, энергетиком и чем-то ещё — как будто тут навсегда застыл чей-то сорванный голос.       Я включила аппаратуру, поставила минус одной из наших песен — из тех, что написаны для меня и, якобы, про меня. Запела. Звучало отлично. Но совершенно не помогало выпускать эмоции. Не задевало ни одну струнку моей души, а внутри было ощущение, что я пою чужую биографию. И лицо у той девушки было не моё.       Потом включила другую. Потом ещё одну. Они все были гладкие, вылизанные, «перспективные». И все — мимо. Как будто я стояла на сцене с чужим паспортом и ждала, когда меня спалят.       Я выругалась, отключила всё к чёрту и вбила в поиск: Creep instrumental. Когда прозвучали первые аккорды, всё внутри перевернулось. Я знала, что сейчас будет. И всё равно пела.       When you were here before… couldn’t look you in the eye…       Я вытянула каждую строчку, как жилу.       But I’m a creep. I’m a weirdo.       И в этот момент у меня дрогнули пальцы. Потому что да. Потому что, мать его, да.       На What the hell am I doing here? меня перекосило. Я захлебнулась в воздухе, проглотила вздох и продолжила, как могла, I don't belong here.       Когда песня закончилась, я выдохнула. Нет — я выдохлась. Осталась только пустота и дрожь в руках. Я медленно опустилась на пол, прижалась лопатками к холодной стене и на секунду закрыла глаза.       Телефон оказался в руках с открытым блокнотом.       Слова лезли сами:       Я целовала тишину — чтобы почувствовать боль.       Ты выбрал эхо — а не мой голос.       Я сплю с тенями — чтоб во сне видеть свет.       Ношу свою боль, как чужое пальто.       Я начинала шёпотом. Потом напевала. Потом пела. Строка за строкой, всё громче, всё злее.       Я улыбалась вовремя, как учили. Резала вены по нотам — чтоб не сбиться с темпа.       Меня накрыло. В голове загудело, как на старте космической ракеты. Я резко поднялась, начала ходить из угла в угол, дыша, как после пробежки, и с каждым шагом злилась всё сильнее.       — Пальто, сука… Пальто! — выдохнула я, и это было не про одежду. Это было про всё.       Я начала кричать в никуда. Без слов. Просто звук — резкий, рваный, хриплый. Потом снова заорала. На этот раз уже текст, рифму, гнев, боль. Я топнула. Раз. Потом ещё. Ударила ладонью по стене. Потом кулаком. Снова. Снова.       — Да пошли вы все! Все идите нахер! — крикнула я, срываясь, не на кого-то конкретного, а сразу на всех: на Клинка, на Блэйка, на этот чёртов автотюн, на собственное имя, на Ника, на Роуза. На всё, чёрт побери.       Я прыгала, топала и в какой-то момент заплакала...       — Ты выбрал эхо…       — А я — шум, понял?! Шум, блядь!       Я уже не знала, что говорю. Я горела. Я сгорала. И мне было плевать.       И вот тогда, когда я наконец замолчала, сдалась, снова осела на пол — тишина расползлась по комнате, как дым. А из дверного проёма прозвучал голос. Спокойный, низкий, с каким-то странным оттенком. Без насмешки. Без театра. Почти мягкий:       — Ты поёшь иначе, когда думаешь, что никто не слышит.       Я вздрогнула. Повернула голову.       Эксл стоял у двери. Не входил. Не улыбался. Просто смотрел. Выражение его лица было жестким и сосредоточенным.       А потом он ушёл.       Тихо.       На секунду — совсем крошечную, стыдную секунду — мне захотелось попросить его остаться. Просто… чтобы кто-то был рядом. Чтобы хоть кто-то знал, видел, чувствовал, что я не справляюсь. Чтобы обнял, не спрашивая.       Мне хотелось уткнуться в чью-то грудь, забыв, как быть сильной. Хотя бы на минуту снова почувствовать себя маленькой. Слабой. Защищённой.       Но шаги уже стихли.       Он ушёл.       А я так и осталась сидеть на коленях посреди комнаты — с голосом, который никто больше не услышит.       Зато теперь я точно знала: он есть.       И он громче, чем эхо.