Я помню

Дверь дома закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир. Здесь, в этой тишине, пахнущей пылью и его собственным отчаянием, он был королем. Хранителем истины. Он прошел прямо к стеллажу с архивными фотоальбомами. На этот раз он искал не групповые снимки. Он искал себя одного. Того, раннего Джареда, с тоской в глазах, который еще не знал, что не обретет свою половину. Он находил эти фото и безжалостно рвал их. Рвал в клочья улыбающегося юношу, который был «единственным ребенком». Он бросал обрывки на пол, под ноги, как жертвоприношение тому, кого не должно было быть. Потом он взял в руки тот самый, первый их общий снимок. Тот, где сейчас он был один. Он принес его в ванную, включил воду и принялся стирать свое изображение с фотобумаги. Он тер ее губкой, с мылом, с чистящим средством, пока от его лица не осталось лишь размытое, бледное пятно. А потом, на этом пустом месте, острым карандашом он начал рисовать. Выводил знакомые линии. Широкую улыбку. Ямочку на щеке. Темные пряди волос. Он создавал доказательство. Своими руками. Он повесил мокрую, испорченную фотографию на зеркало. Теперь на ней был только Шеннон. Улыбающийся, живой. Смотрящий прямо на него. — Вот видишь? — прошептал Джаред, касаясь нарисованного лица. — Ты был. Я это докажу. Я перепишу все. Перерисую. Я заставлю этот мир принять тебя обратно. Он говорил это не призраку. Он говорил это самому себе. Заклинание. Клятва. И в тишине дома ему почудился не звук, а ощущение. Как будто воздух сгустился за его спиной. Как будто кто-то молча одобрил его решимость. Джаред обернулся. Никого не было. Но на полу, среди разорванных фотографий его одинокого прошлого, лежала одна-единственная, идеально целая гитарная струна. Та самая, что лопнула у него в первый день отчаяния. Он поднял ее. Металл был холодным и живым на ощупь. Он улыбнулся. Впервые по-настоящему. Это был не оскал. Это была улыбка соучастника.

***

Сон накатил мягко и Джаред позволил себе растворился в нём, затянуть себя без борьбы и сопротивления. Это был не кошмар, к которому он уже привык, не кладбище и не пустые коридоры, это было хуже — в самой гуще сладкой тьмы был просто он. Шеннон. Он спал, повернувшись к Джареду лицом, утонув щекой в подушке. Джаред прекрасно знал, что это сон, знал каждой клеткой своего истерзанного сознания, но сдался ему безоговорочно. Потому что даже призрачная возможность видеть это была даром, пыткой и благословением одновременно. Он не дышал, боясь спугнуть картинку, боясь расплескать этот миг. Он только смотрел. И видел все — тот самый упрямый завиток волос, длинные, совершенно девчоночьи ресницы, отбрасывающие на его скулу едва уловимую, безупречную тень. Кожа, залитая теплым, мягким светом, казалась золотистой, живой, настоящей. На его виске спряталась крошечная родинка, которую Джаред помнил лучше, чем линии на собственной ладони. Он помнил ее вкус. Губы Шеннона, всегда будто тронутые легкой улыбкой, даже во сне, были слегка приоткрыты. Мягкие, совершенные. Джаред помнил их давление на свои, помнил, как они шептали ему глупости под утро, помнил, как они прижимались к его виску в утешение. В сне не было времени. Не было «до» и «после». Было только бесконечное, растянутое «сейчас», наполненное тишиной и этим лицом, которое было для него святее всех ликов на земле. Он пил его глазами, жадно, отчаянно, пытаясь впитать каждую песчинку этого видения, запечатать в самом нутре, пронести сквозь все барьеры реальности. Он прошептал его имя. Звука не было, но губы сложились в знакомую форму. И во сне Шеннон, как будто услышав, выдохнул глубже, и уголок его рта дрогнул в едва намеченной улыбке. Это было так жестоко прекрасно, что у Джареда сжалось сердце. Он протянул руку, чтобы коснуться… И пальцы впились в холодную простыню на пустой половине кровати. Сознание вернулось резко, безжалостно, с тупым щелчком в висках. Золотистая кожа растворилась в предрассветных сумерках, тени от ресниц исчезли, уступив место серому, безжизненному свету, ползущему по стене. Он был один. Он не зарыдал. Не закричал. Он просто лежал, глядя в потолок. Эта боль стала его постоянной атмосферой, воздухом, которым он дышал. Она уже не резала, а давила, тяжелым, тупым прессом, перемалывая кости и душу в мелкую, однородную пыль. Как же проще было бы уйти. Он размышлял об этом уже тысячу раз. Одним движением — и дикая, всепоглощающая боль отсутствия самого важного прекратится. Не стало бы сосудa — не стало бы и этой невыносимой муки, этого вечного холода в груди, рядом с которой должно было биться второе сердце. Но он не двигался с кровати. Он не мог. Потому что если умрет он — умрет и последнее, что осталось от Шеннона. Исчезнут эти воспоминания, которые никто, кроме него, не хранит. Сотрется последняя надпись на песке, которую вот-вот смоет прилив. Он стал склепом, мавзолеем, живой гробницей для призрака. И его мучение — это единственное доказательство того, что его Солнце не было галлюцинацией. Что оно светило. Что оно было реальным. Он был единственным хранителем реликвии, которой не существовало. И его жизнь, его агония — была ценной платой за ее сохранение.

***

Время в доме текло иначе. Оно стало густым, тягучим, подчиненным ритму его ритуалов. Джаред ел редко — только чтобы не упасть замертво. Пища потеряла вкус, стала просто топливом для машины его памяти. Он похудел до теней, скелета, обтянутого бледной кожей. Но глаза его горели лихорадочным, нечеловеческим светом. Он стоял в ванной, опершись руками о раковину, и вглядывался в свое отражение. Оно расплывалось, уплывало от него, как и всё в этом мире. Он провел рукой по лицу, ощущая под пальцами острые скулы, впалые щеки. Кожа была бледной, почти прозрачной, под глазами лежали фиолетовые тени. Он отпустил полотенце и отступил на шаг, чтобы увидеть всего себя. Ребра выпирали жутким частоколом. Ключицы были острыми, как лезвия. Живот втянулся так, будто его годами морили голодом. И вдруг, словно прорвав плотину, из глубин памяти хлынуло другое изображение. Он, такой же худой, почти истощенный, в гостинице где-то в Техасе. Дрожащими руками он пытался втереть в кожу питательный крем, а Шеннон стоял в дверях, прислонившись к косяку. Он не говорил ничего. Но его лицо… его лицо было маской тихого ужаса и попыток это скрыть. Его пальцы сжимали дверной косяк так, что костяшки белели. Он молчал, потому что знал — это для роли. Это нужно Джареду. И он верил, что потом, когда крикнут: «Снято!», он сможет накормить его, вернуть к жизни, обнять и согреть до тех пор, пока тот снова не станет прежним. Джаред провел ладонью по своим ребрам сейчас, чувствуя под кожей только холод и кость. Ничего общего с той, целевой, творческой худобой. Это было истощение другого порядка. Это был распад. — Смотри, — прохрипел он своему отражению, и голос его был чужим, словно прокуренным. — Смотри, что ты со мной сделал. Он говорил не отражению. Он говорил ему. Тому, кто должен был стоять за его спиной, кто должен был видеть это, кто должен был, в конце концов, сунуть ему чашку с недоеденной овсянкой. — Ты говорил, что любишь меня. Говорил, что будешь заботиться. Где твоя забота сейчас, а? — его голос сорвался на крик, эхом отразившийся от стен. — Ты видишь это? Видишь, до чего я дошёл? Вернись и останови меня! Вернись и ЗАСТАВЬ меня поесть! ЗАСТАВЬ меня жить! ПОКАЖИ, что ты вообще существуешь! Он ждал, затаив дыхание, впиваясь взглядом в пустое пространство за своим плечом в зеркале. Он ждал, что воздух сгустится, что тень шевельнется, что послышится тот самый, хриплый, любимый голос, который скажет: Всё, хватит, Джей. Иди сюда. В ответ была только тишина. Глубокая, абсолютная, унизительная. Ярость, острая и слепая, ударила в виски. Он сгреб с полки флакон с дорогим лосьоном — подарок от какого-то бренда, который теперь казался насмешкой — и что есть силы швырнул его в зеркало. Стекло треснуло с сухим, ядовитым звуком, паутиной расходясь от точки удара. Его отражение раздробилось на десятки кусков, каждый из которых смотрел на него своим, искаженным болью и безумием лицом. — Ненавижу тебя! — закричал он осколкам. — Ненавижу за то, что оставил! Ненавижу за то, что заставляешь меня это делать! Но это была ложь. Самая страшная ложь на свете. Он не ненавидел его. Он ненавидел себя за эту слабость. За эту нужду. За то, что не мог просто взять и забыть, как все. За то, что его тело, его разум, его душа отказывались функционировать без своего единственного компонента. Он медленно сполз по стене на холодную плитку, обхватив голову руками. Рыдания душили его, беззвучные, сухие, мучительные. — Просто вернись, — выдохнул он в тишину, уже умоляя, уже сломленный. — Просто вернись и останови меня. Пожалуйста. В ответ до боли привычная тишина.

***

Вечерами он садился перед чистым листом бумаги и писал диалоги. Не воспоминания. Разговоры. Здесь и сейчас. Он реконструировал. Он собирал своего брата по молекулам. — Ты помнишь, как мы украли тот знак с улицы? — С Мелроуз? Тот, что светился синим? Ты чуть не сломал себе шею, забираясь на тот проклятый столб. — Оно того стоило. Он висел у нас в гараже год. — А потом ты его погнул, когда полез за гитарой. — Это ты толкнул меня! — Врать нехорошо, Джей. Ты всегда был неловким. Он писал их двумя разными почерками. Своим — аккуратным, с наклоном вправо. И его — размашистым, угловатым, с сильным нажимом. Он заполнял страницу за страницей, и тишина дома наполнялась призраком их спора, их смеха, их тишины. Потом он начал оставлять ему вещи. Как коту-невидимке. На краю стола — половину яблока, от которого он откусил сам. В ванной — вторую зубную щетку, старую, из дальнего ящика. Он не просто клал их — он располагал их под определенным углом, так, как это сделал бы Шенн. Немного небрежно, чуть криво. Утром яблоко было надкусано с другой стороны. На щетке лежала капля засохшей пасты. Джаред фиксировал это в блокноте с протокольной точностью. 07:15. Он проявил физическую активность. Предмет: яблоко. Характер взаимодействия: частичное потребление. Уровень уверенности: высокий. Он не радовался. Он констатировал. Ученый, наблюдающий за подтверждением гипотезы. Он стал говорить с ним вслух, не как с эхом, а как с присутствующим. — Мне не нравится этот новый бас-рифф. Он слишком предсказуемый. Пауза. Он прислушивался к тишине, и она была иной — напряженной, готовой к звуку. — Да? А по-моему, ты просто боишься, что он затмит твои ударные. Всегда ты такой. Он ухмыльнулся, представив себе то лицо, которое сделал бы Шенн — надутое, комично-оскорбленное. — Ладно, ладно. Я его перепишу. Но только потому, что ты настоял. Он чувствовал его присутствие все явственнее. Не как видение. Как давление. Как изменение плотности воздуха в комнате. Как мурашки на коже, когда тот должен был прикоснуться к его руке, проходя мимо. Однажды ночью он проснулся от жажды. Он прошел на кухню в полной темноте, не включая свет, и налил себе стакан воды. Он уже поворачивался, чтобы уйти, когда его взгляд упал на холодильник. На его белой, чистой поверхности кто-то вывел одно слово. Слово было написано на конденсате, крупными, размашистыми, неумелыми буквами, как будто пальцем. СКУЧАЮ Джаред замер. Он не дышал. Он смотрел на это слово, на стекающие по дверце холодильника капли, и чувствовал, как что-то в нем разрывается. Не боль. Не радость. Нечто большее. Нечто окончательное. Он не стал фотографировать. Не стал записывать в блокнот. Он подошел и прижал ладонь к влажному, холодному металлу, прямо над словом. Он стоял так, чувствуя, как ледяной холод проникает в кожу, до самых костей. — Я знаю, — прошептал он. — Я тоже. На следующее утро надпись исчезла, испарилась. Но Джаред знал, что она была. Это был не сон. Это был ответ. Первое осознанное, не вызванное его ритуалами послание. Он понял, что перешел на новый уровень. Его брат не просто откликался. Он начинал инициативу. Вечером того же дня Джаред сидел в гостиной, пытаясь заставить себя проглотить несколько ложек безвкусной овсянки. Телевизор был включен для фона, показывал какое-то ток-шоу. И вдруг он услышал. Сначала краем сознания. Потом яснее. Гость шоу, какой-то психолог, говорил о случаях массовой галлюцинации. О том, как целые группы людей могут поверить в существование чего-то, чего никогда не было. — …особенно, если речь идет о травме, о потере, — вещал гладкий, уверенный голос с экрана. — Сознание пытается защититься, создавая фантома. И человек не просто верит в него — он видит его, слышит, чувствует. Он готов на все, лишь бы сохранить эту иллюзию. Это своего рода безумие, но безумие, рожденное… Джаред встал. Он подошел к телевизору. Его лицо было каменным. Он смотрел на ухмыляющегося психолога, на кивающих ведущих, на смеющуюся аудиторию. Он поднял руку и выключил телевизор. Кнопка щелкнула с финальным, безжалостным звуком. Джаред стоял в тишине, глядя на свое черное отражение в экране. — Нет, — сказал он тихо. — Это не я сошел с ума. Он обернулся, окидывая взглядом свой дом — свою крепость, свою лабораторию, свою реальность. — Это вы все сошли с ума. Вы все забыли. Вы все согласились с этой ложью. Он подошел к окну. Город сиял внизу, миллиарды огней, миллионы жизней, которые не подозревали, что живут в мире, из которого вырвали самое главное. — Но я не согласен, — прошептал он. — И он не согласен. Он чувствовал это. Не как надежду. Как знание. Как договор. Он был больше не одиноким безумцем. Он был пророком в пустыне. Единственным здравомыслящим в мире сумасшедших. И его бог, его единственный последователь, его любимый призрак, был с ним в одной команде. Он вернулся к своему креслу, к остывшей овсянке. Но есть он уже не стал. Он взял блокнот и на чистой странице вывел крупными буквами: ФАЗА 2: ВОЗВРАЩЕНИЕ