Я помню

Я бы убежал за тобой, я бы убежал Я бы убежал за тобой, я бы убежал Я бы убежал, я бы убежал за тобой Если б я знал заранее, то я, я Я бы убежал за тобой, я бы убежал Я бы убежал, я бы убежал за тобой *

***

Джаред просыпался медленно и неохотно, утопая в остатках глубокого, тяжелого сна. И первое, что он услышал — неестественную тишину. Не ту благословенную тишину, которая наступает после шумной вечеринки или затяжной репетиции, а глухую, ватную, давящую. Так не бывает в их доме, даже ночью. Даже когда Шеннон спал, он дышал громко, с легким посвистыванием, к которому Джаред привык за годы. А еще было тепло — уютное, сонное тепло под одеялом, и непривычная свобода движений. Обычно к утру Шеннон стаскивал все одеяло на себя и раскидывался, занимая три четверти кровати, заставляя Джареда прижиматься к его боку. Но сегодня было просторно. Слишком просторно. Джаред потянулся рукой через одеяло, ища привычный контакт. Его пальцы наткнулись не на теплую спину или мятую майку, которую Шеннон часто забывал снять, а на холодную, гладкую поверхность простыни. Она была натянута, будто на ней никто не лежал. Он провел ладонью — ни малейшей складки, ни вмятины от тела. Он открыл глаза. Спальня была залита бледным, пыльным светом раннего утра, пробивавшимся сквозь щели жалюзи. Все было на своих местах. Его гитары у стены. Стопка книг на полу. Новые сценарии. Даже заслуженный Оскар, поймавший луч, как всегда. Все, кроме… Он приподнялся на локте, протирая глаза. Другая сторона кровати была пуста и заправлена, как в стерильном отеле. Это было уже совсем странно. Шеннон ненавидел заправлять кровать. Говорил, что это бессмысленная трата времени. — Шенн? — его голос был сиплым от сна. В ответ — абсолютная, гробовая тишина. Никто не откликнулся. Не слышалось сонного ворчания, скрипа матраса, шагов в сторону ванной. Ничего. Тень тревоги, пока еще далекой и неострой, кольнула его под ложечку. Он сбросил одеяло. Пол был ледяным под босыми ногами. Он вышел из спальни и от непривычной тишины заныло в груди. — Шеннон? Ты где? — Джаред стоял в коридоре, и его голос, громче обычного, поглотила акустика тихого дома. — Если это из-за вчерашнего, то я… я был не прав, ладно? Он заглянул в ванную. Пусто. Зеркало было идеально чистым. На полочке над раковиной стояла одна-единственная зубная щетка в стакане. Не было другой щетки и его, второго стакана, с треснувшим дном, который Шеннон ни за что не соглашался выбросить. Джаред закрыл дверь и зажмурившись, потер переносицу, пытаясь вспомнить говорил ли брат, что ему надо будет куда-то уехать рано утром. Нет, ничего такого. Да и обычно, если ему приходилось куда-то срываться, он оставлял записку, смс, хоть что-то с предупреждением, прекрасно зная, как Джаред не любит, когда ломаются их планы. Но сейчас не было ничего. И зачем он убрал свою зубную щетку? Джаред вошел в гостинную, ожидая увидеть брата, но там также не было никого. Его взгляд обвел просторную светлую комнату, выискивая привычные приметы присутствия Шеннона. Разбросанные журналы. Чашку из-под кофе на подлокотнике дивана. Его старую, затертую косуху, вечно висящую на спинке стула. Ничего. Из гостиной он перешел в студию. Тоже ничего. Чистота и порядок, неестественные для их жилища. Паника, холодная и липкая, начала ползти вверх по позвоночнику. — Шенн, хватит прятаться, мы не в начальной школе! — его голос сорвался, выдавая страх. — Ты где? Он рассеяно оглядел студию ещё раз и тогда его мозг, наконец, зарегистрировал самую чудовищную деталь. То, что он не осознал с первого взгляда. Угол у окна был пуст. Совершенно пуст. Ни рам, ни тарелок, ни привычного круглого стула. На паркете лежал ровный, нетронутый слой пыли, как будто сюда не заходили несколько месяцев, и только в углу зиял идеально чистый, светлый прямоугольник — призрачный отпечаток ковра, на котором годами стояла она. Ударная установка Шеннона. Массивная, блестящая, вся исцарапанная, его ребенок, его гордость. Ее не просто убрали. Ее не было совсем, словно стерли ластиком. Джаред подошел ближе, не веря своим глазам. Он опустился на колени и провел пальцами по дереву внутри этого прямоугольника. Оно было таким же гладким, как и снаружи. Ни царапин от ножек, ни вмятин от педалей. Ничего. Он замер, пытаясь уложить это в голове. Может, Шеннон перевез установку на репетиционную базу? Но он никогда не делал этого без предупреждения, да и там уже была одна. И вчера, он точно помнил, барабаны были на месте. Дыхание перехватило, сердце заколотилось где-то в горле. Это уже не было похоже на шутку. Он прошёл на кухню, последний оплот утренних ритуалов. Здесь должен был стоять тяжёлый, терпкий запах свежесваренного кофе, который Шеннон делал либо в турке, если у него было настроение, или в кофемашине, ругаясь на его вечные травяные чаи. Джаред уже готов был услышать это ворчание: Опять твоё сено, Джей? И как ты это пьёшь? Но воздух на кухне был стерильно чист. Кофемашины на столе тоже не было. Вместо неё стояла его одинокая кружка с заваренным вчера вечером чаем, уже холодным. Он открыл шкафчик, где всегда хранились зёрна и турка. Все полки были заставлены его чаями в пакетиках, банками с мёдом и травами. Ничего больше. Рука сама потянулась к телефону на столе. Никаких новых уведомлений. Он лихорадочно пролистал контакты. Имени «Шеннон» там не было. Не было «Брат» и «Идиот»… Он пролистал ещё раз, медленнее, вчитываясь в каждое имя. Нет. Просто не было. Не было истории звонков, не было переписок в мессенджерах, не было ничего. Глупость какая-то. Пальцы затряслись, когда он набрал знакомый наизусть номер. Тот самый, что он знал с детства, с их первого общего телефона. Он поднёс трубку к уху, слушая длинные гудки. — Абонент не существует, — сухо просипел автоматический голос. Телефон выскользнул из его ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на пол. Джаред отшатнулся от него, как от раскаленного железа. Мир закачался, поплыл. Он прислонился к столешнице, пытаясь устоять на ногах. Затем обвёл взглядом кухню, свою жизнь, свою вселенную, и вдруг с ужасающей ясностью увидел, что всё здесь было рассчитано на одного. Одна подставка для кружек. Один стул у бара. Одинокая зубная щётка в стакане в ванной. Он медленно, как во сне, вернулся в спальню и опустился на кровать. Его взгляд упал на фоторамку на прикроватной тумбочке. На снимке он был один, лет семнадцати, с гитарой в руках, улыбающийся в камеру. Рядом не было Шеннона, который в тот день корчил лицо и пытался его щекотать, чтобы испортить кадр. Не было его руки, привычно лежащей на плече. Он вскочил, вжимая рамку с фотографией в ладонь так, что стекло угрожающе затрещало. Дыхание стало частым, поверхностным, как у загнанного зверя. Этот снимок был ложью. Подделкой. Он помнил тот день с болезненной четкостью. Помнил вспотевшее от жары лицо Шеннона, его руку, тяжелую и знакомую, на своем плече, его крик: Мам, давай уже, щелкай быстрей, я есть хочу! А на фото был только он. Один. С одинокой, глупой улыбкой. И тогда, с леденящей душу, абсолютной и бесповоротной ясностью, истина обрушилась на него всей своей невыносимой тяжестью. Шеннона не было. Не было в этом доме. Не было в его телефоне. Не было на той фотографии. Его не было вообще. Мысль ударила с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Нет. Это невозможно. Абсурд. Он же… Он же всего несколько часов назад видел его. Шеннон засиделся допоздна на репетиционной базе, вернулся за полночь, пахнущий потом, металлом и ночным городом. Они поругались из-за чего-то пустякового, из-за разбросанных носков или громкой музыки, Джаред даже не мог вспомнить точно из-за чего. Он ворочался, сердитый, спиной к брату, чувствуя его тепло и слушая его ровное дыхание, пока сам не провалился в сон. И теперь его нет? Не может быть. Джаред сжал виски пальцами. Голова гудела от натянутой, звенящей тишины. Это сон. Да. Конечно же, сон. Странный, гиперреалистичный кошмар. Он ущипнул себя за запястье — боль была острой и настоящей. Он провёл ладонью по прохладной поверхности тумбочки, ощущая шероховатость дерева. Слишком уж всё было осязаемым для сна. Тогда… шутка? Чья-то крайне неудачная, идиотская, жестокая шутка. Шеннон всегда был тем, кто мог подшутить, но никогда — так зло, так метко, в самое больное место. Нет, Шеннон на такое не способен. Но кто-то другой? Может, ребята из группы? Но они обожали брата, он был их якорем, их ритмом. Это было бы бессмысленно. Разум Джареда, всегда требовавший порядка, логики, контроля над хаосом творчества и жизни, отчаянно пытался найти лазейку, рациональное объяснение. Он не мог просто исчезнуть. Вселенная не работает по таким законам. Вещи не перестают существовать просто потому что. Он выскочил из спальни, движимый внезапной потребностью действовать, проверить, найти доказательства. Контроль. Ему нужен был контроль над ситуацией. Сейчас. Он ринулся в гостиную, к стеллажам с архивными фотоальбомами. Они вели скрупулёзный архив всей своей жизни, начиная с детства. Шеннон смеялся над этой его манией, но всегда терпеливо позировал и подписывал даты. Джаред лихорадочно перебирал альбомы. Вот их детство. Вот он, маленький, на руках у матери. Вот он один в школе. Вот он с первой гитарой. Он перелистывал страницу за страницей, дыхание сбивалось. На всех групповых фото был только он. Сердце заколотилось чаще. Он швырнул альбом на пол и схватил следующий. Подростковый возраст. Вот он с первой гитарой. Один. Вот он на сцене школьного актового зала. Один с микрофоном. Никакой ударной установки. Никого за ней. — Где ты? — прошептал он, листая страницы все быстрее, все отчаяннее. Его пальцы становились липкими от пыли и пота. Он нашел альбом с их первыми концертами. Фотографии клубов, размытые от движения и плохого света. Он везде был один. В центре сцены с гитарой. В окружении фанатов. За кулисами с бутылкой воды. Всегда один. На некоторых снимках на заднем плане виднелась ударная установка, но за ней всегда, всегда незнакомые ему лица. Он швырнул альбом на пол и схватил следующий. Семейные фото. Отдых. Только он и мама, бабушка, дедушка. Всегда только он. Его одинокий силуэт на фоне Большого каньона, его лицо за праздничным столом. — Нет, — вырвалось у него шёпотом. — Это неправда. Он снова влетел в студию, включил компьютер. Его пальцы бежали по клавиатуре, выстукивая имя брата в поисковиках, в соцсетях, в архивах их же группы. Ничего. Ни единого упоминания. На официальном сайте группы в разделе «Участники» значилось только его имя. В истории группы говорилось о сольном проекте Джареда Лето, который постепенно перерос в коллектив с сессионными музыкантами. Ни слова о со-основателе. Ни слова о брате. Он зашёл на свою собственную страницу в Википедии. «Родился… единственный ребёнок в семье…» Джаред отшатнулся от экрана, будто ударившись о невидимое стекло. Единственный ребёнок. Он встал и отошел от компьютера. Пошатываясь, вернулся в гостиную и опустился на диван. Он сидел, и его трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Взгляд упал на коробку с пиццей, оставшуюся с того вечера. Они заказывали ее вдвоем. Вегетарианскую для защитников природы и мяса для настоящего мужчины, как всегда пошутил Шеннон, а Джаред молча закатил глаза. Сейчас он медленно протянул руку к коробке и поднял крышку. Внутри лежал один-единственный кусок. Тот самый, вегетарианский. Второй половинки, с колбасой и ветчиной, не было. Ее никогда и не заказывали. Он отшвырнул коробку, и она ударилась о стену, оставив жирное пятно. Джаред закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти самые яркие, самые стойкие воспоминания. Первая барабанная установка, собранная из кастрюль. Побег из дома в подростковом возрасте и ночь, проведённая в парке, когда Шеннон отдал ему свою куртку. Первый поцелуй. Их переезд в Лос-Анджелес на разбитом автомобиле, с двумястами долларами на двоих. Ссоры. Первый раз. Летняя духота ночных разговоров. Первый успех, когда они, не сказав ни слова, просто схватили друг друга в крепкие объятия, чтобы не упасть от нахлынувших эмоций. Он помнил всё. Каждую деталь. Каждое чувство. Они были такими яркими, такими реальными, такими… его. Как это могло быть неправдой? Как весь этот огромный пласт его жизни, вся его плоть и кровь, мог быть просто игрой воображения? Он поднялся с дивана и медленно пошёл на кухню. На автомате поставил воду для чая. Руки сами делали привычные движения, пока разум метался в клетке из необъяснимого ужаса. Он смотрел, как закипает вода в чайнике, и его взгляд упал на холодильник. Там не было ни глупых магнитов, которые таскал Шенн из всех поездок, ни списка покупок, написанным его размашистым почерком (молоко, кофе, стейки, ещё кофе…). Но был одинокий магнит, с репродукцией какой-то картины. И под ним — листок для записей. Чистый. Джаред взял карандаш. Рука дрожала. Он должен был это сделать. Систематизировать. Взять под контроль. Он начал писать, выводя буквы с нажимом, пытаясь закрепить реальность на бумаге. Пункты, доказывающие существование Шеннона: Под цифрой один он оставил пустое место. Потом попытался вспомнить что-то конкретное, вещественное. Его барабанная установка Tama… Но её тут не было. Он её не купил. Её никогда не существовало. Шрам на его левой брови, от того раза, когда мы подрались в гараже… А у кого проверить? Только у него в памяти. Его номер телефона… 310-… Он запнулся. Цифры начали расплываться, ускользать. Паника снова накатила волной. Он помнил этот номер всегда, с первого дня. А теперь… будто кто-то стирал его память. Он отшвырнул карандаш. Джаред стоял посреди тихой, стерильно чистой кухни, в доме, где жил только один человек, и понимал, что единственное неоспоримое доказательство — это он сам. Его собственная память. Его любовь. Его боль. И этого не достаточно никому, кроме него. Это было его личное, ни на что не похожее сумасшествие. Вода в чайнике закипела, издавая пронзительный, одинокий свист. Он заварил чай. Руки совершали движения автоматически: щепотка ромашки, кружок лимона, ложка мёда. Все именно так, как он всегда делал. Но сегодня этот ритуал, обычно успокаивающий, казался пародией, бессмысленным телодвижением в абсолютной пустоте. Пар от кружки поднимался в тишине, и эта тишина давила на барабанные перепонки, гудела в костях. Он сделал глоток. Горячая жидкость обожгла язык, но не принесла ни успокоения, ни привычного вкуса. Все было пресным, пепельным. Как будто исчезнувший кофе Шеннона забрал с собой все краски и запахи этого мира. Контроль. Он должен был взять себя в руки. Он — Джаред Лето. Он всегда контролировал всё: свой образ, свою музыку, свои проекты. Он выстраивал реальность вокруг себя так, как хотел. И сейчас эта реальность дала сбой. Чудовищный, немыслимый сбой. Его разум, его главный инструмент, предал его. Он вернулся в спальню, к своей тумбочке. Там лежал его ежедневник, толстый кожаный блокнот, испещренный пометками, расписаниями, идеями. Он вел его скрупулезно, дотошно. Если где-то и должно было остаться доказательство, то здесь. Он листал страницы, глаза выхватывали знакомые даты, встречи, репетиции. «Съемка для Vogue», «Студия, запись бэк-вокала», «Интервью Rolling Stone». И везде только его имя. Ни «Заехать за Шенном», ни «С Шенном обсудить новый рифф», ни «У Шенна день рождения — купить тот старый винил». Его пальцы замерли на дате пару недель назад. Там было записано: «Врач, 10:00». Он помнил этот день. Шеннон повредил запястье на тренировке, и Джаред отвез его к хирургу, ворча все дорогу о том, что тому пора бы уже научиться быть аккуратнее. Он помнил, как волнуясь, сидел в приемной, как брат вышел с перевязанной рукой и упаковкой обезболивающего. Джаред схватил телефон. Его пальцы дрожали, когда он искал в истории звонков номер того врача. Нашел. Позвонил. Сердце колотилось где-то в горле. — Приемная доктора Милль, — послышался вежливый голос секретаря. — Здравствуйте, это Джаред Лето. Я был у вас… с моим братом, Шенноном, пару недель назад. Запястье. Мне нужна копия его медицинской карты для страховой, — он выпалил это на одном дыхании, стараясь, чтобы голос звучал деловито и нормально. На той стороне повисла короткая пауза. — Мистер Лето, я… я не совсем понимаю. Ваша карта здесь, но вы были на приеме один. В записи указано только ваше имя. У вас нет брата с таким именем среди наших пациентов. Легкий, профессиональный тон секретаря прозвучал как приговор. — Вы уверены? — голос Джареда сломался, предательски выдавая всё отчаяние. — Шеннон Лето. Ниже меня, темные волосы, татуировки… — Мистер Лето, — голос секретаря стал осторожным, таким, каким говорят с капризными знаменитостями или с сумасшедшими. — Я абсолютно уверена. Вы пришли один с жалобой на мигрень. Вам выписали рецепт. Больше в тот день никто не записывался. Джаред закончил звонок, не слушая. Он сидел на кровати, сжимая телефон в белых от напряжения пальцах. Теперь это было официально. Не только в его доме. В мире. В системе. Шеннона не существовало. Паника, которую он сдерживал железной волей, начала медленно и неумолимо разливаться по телу, леденя жилы. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног. Вселенная, которую он так тщательно выстраивал, рушилась, обнажая чёрную, бездонную пустоту. Он подошел к большому зеркалу в прихожей. Смотрел на свое отражение — бледное, с расширенными зрачками, с тенью безумия в глазах. Он видел себя одного. Одинокого человека в слишком большом, слишком тихом доме. — Шенн, — прошептал он своему отражению. — Где ты? Это не смешно. Пора заканчивать. В ответ — лишь тишина. Он провел рукой по стеклу, как будто мог стереть свое одно отражение и увидеть за ним другое — улыбающееся, с ямочками на щеках. Ничего не изменилось. И тогда он сделал единственное, что ему оставалось. То, что всегда делал, когда мир летел в тартарары и терялся последний контроль. Он пошел в студию. Не для того, чтобы искать доказательства. А чтобы создать их. Он включил компьютер, запустил звуковую программу. Взял в руки гитару. Он закроет глаза. Он вспомнит всё. Каждый взгляд, каждую ссору, каждую совместную ноту. Он выцепит это из небытия. Он вернет его. Своим искусством. Своей волей. Своей памятью. Он прикоснулся к струнам. Звук был одиноким и потерянным в гулкой тишине студии, где больше не стояли барабаны. Джаред провел пальцами по грифу гитары, ощущая холод ладов. Это был его инструмент, его продолжение, его второй голос. Но сегодня он казался ему чужим, молчаливым свидетелем его безумия. Он сел на стул, поставив гитару на колено, и закрыл глаза. — Помни, — приказал он себе вслух, и его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине. — Помни всё. Он начал с самого начала. Дом детства. Запах краски в гараже, где Шеннон собрал свою первую ударную установку из старых кастрюль и ведер. Звон жести, смех, мамины крики, чтобы прекратили этот грохот. Он помнил, как пальцы Шеннона, еще неуверенные, выбивали первый ритм — неловкий, сбивающийся, но уже неотвратимо их собственный. Его собственные пальцы легли на струны. Он не играл мелодию. Он пытался извлечь звук памяти. Глухой, монотонный удар по толстой струне. Еще один. Он пытался представить, как к этому призрачному звуку присоединяются тарелки, малый барабан, сложный рисунок, который брат оттачивал часами. Он играл их первую песню. Ту, что он написал в шестнадцать, сидя на полу их комнаты, ссорясь из-за каждого аккорда. Шеннон доказывал, что нужно играть быстрее, агрессивнее. Он настаивал на мелодичности. В итоге нашли свой звук — на стыке ярости и печали. Он играл, и в ушах у него стоял настоящий звук ударных. Он слышал его. Ясно, отчетливо. Он слышал, как Шеннон входит после гитарного проигрыша, заполняя все пространство мощным, уверенным битом. Он слышал его характерный почерк — чуть запаздывающую тарелку, резкий акцент на малом барабане. Джаред играл, всё быстрее, всё отчаяннее, вжимаясь в гриф, пытаясь догнать ускользающий призрак. Он играл их ссоры — резкие, диссонирующие пассажи. Он играл примирения — длинные, тягучие ноты. Он вкладывал в струны всё: ярость от того, что его лишили самого главного, ужас от одиночества, безумную, невыносимую тоску. Он играл, пока пальцы не онемели, пока в висках не застучало, пока призрачный звук барабанов в его голове не начал сливаться с реальным шумом крови. Он играл, пытаясь силой звука, силой воли, силой своей боли материализовать его. Вернуть. — Выходи! — его голос сорвался на крик, врезаясь в грохот гитары. — Я знаю, что ты есть! Я тебя помню! Выходи! Шеннон! Он ударил по струнам со всей силы. Раздался неприятный, дребезжащий звук. Одна из струн лопнула, больно хлестнув его по руке. Музыка смолкла. Наступила тишина, еще более звенящая и беспощадная после грохота. Он сидел, тяжело дыша, смотря на дрожащие пальцы и порванную струну. Ничего не изменилось. Студия была пуста. Барабаны не возникли из ничего. Он медленно опустил гитару, она глухо стукнулась о пол. Боль в пальцах и на руке была реальной. Абсурдно реальной на фоне всего этого кошмара. Он потянулся к пульту дрожащей рукой и нажал кнопку записи. Он должен был это сохранить. Это был единственный след. Единственное доказательство той реальности, что жила в его голове. — День первый, — его голос звучал хрипло и безжизненно, как у робота. — Или какой уже… Неважно. Шеннона нет. Его никогда не было. Всё так говорит. Все доказательства… исчезли. Но я… — он замолчал, сглотнув ком в горле. — Я помню. Я помню его улыбку. Помню, как он ворчал по утрам, пока не выпьет кофе. Помню, как он бил в барабаны, и по всему дому летела пыль. Я не сумасшедший. Я не могу быть сумасшедшим. Потому что если я сумасшедший… то тогда и его нет по-настоящему. Даже внутри меня. Он выключил запись. Тишина снова поглотила его. Он сидел в полумраке задернутых штор, прижимая к груди гитару с порванной струной, как единственную опору в рушащемся мире. Контроль был потерян безвозвратно. Осталась только память, которая с каждую секунду казалась всё призрачнее, и тихий, безумный ужас одиночества. За окном начинался новый день. Самый первый день в мире, где не существовало Шеннона Лето.