Я помню

Солнечный свет, наливавшийся в студию, казался насмешкой. Он был слишком ярким, слишком обыденным для того кошмара, в котором существовал Джаред. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стойке с аппаратурой, и смотрел, как пылинки пляшут в лучах. Разорванная струна безжизненно свисала с грифа гитары, как петля. Голод. Это ощущение прорвалось сквозь онемение и панику. Ему физически нестерпимо захотелось есть. Желудок сжался в спазме, напоминая, что тело, как ни странно, продолжало жить по законам этого нового, ущербного мира. Он поднялся, чувствуя каждую мышцу, каждую кость. Он был пустым, выгоревшим изнутри. На автомате он побрел на кухню. Его руки сами потянулись к холодильнику, но замерли на ручке. Что он там увидит? Свои йогурты, зелень, тофу? Или… может, теперь и этого нет? Он рывком открыл дверцу. Полки ломились. Но не от его еды. Они были забиты мясом: стейки с кровавыми прожилками, куски курицы, фарш в прозрачной упаковке, колбасы, сосиски. Ничего вегетарианского. Ничего его. Как будто кто-то подменил весь его рацион за одну ночь, подстроив его под того, кого не существовало. Его стошнило. Он едва успел дотянуться до раковины. Спазмы выворачивали пустой желудок, слезы текли из глаз сами собой, смешиваясь с кислой горечью. Он держался за холодный металл смесителя, трясясь всем телом. Это был не просто протест тела против непривычной пищи. Это был протест всей его сути против этой чудовищной подмены. Мир не просто стер Шеннона. Он переписывал его, Джареда, подгоняя его под одинокого мясоеда, который всегда жил в этом доме. Он промыл рот ледяной водой, брызги капнули на его белую футболку. Он должен был есть. Иначе он умрет. А он не мог умереть. Потому что если он умрет, то умрет и последнее, что осталось от Шеннона — его память. Он открыл морозилку. Там, за упаковками с дим самами и пиццей, он нашел пачку замороженной овощной смеси. Свой привычный план Б на случай, когда нет времени готовить что-то сложное. С облегчением, граничащим с истерикой, он потряс пачку в руке. Они были здесь. Хоть что-то осталось нетронутым. Он бросил овощи на сковороду, не добавляя масла, просто чтобы прогреть. Пока они шипели, он снова взял телефон. Логика, почти задавленная паникой, все еще цеплялась за последнюю соломинку. Их мать. Она не могла забыть собственного сына. Ее память нельзя стереть, как данные в компьютере. Он нашел ее номер. Его большой палец замер над кнопкой вызова. Что он скажет? Привет, мам, ты не забыла, что у тебя был еще один сын? Она подумает, что он сошел с ума. Возможно, он и сошел. Он нажал на вызов. Трубку сняли почти сразу. — Джаред, дорогой! — ее голос звучал светло и беспечно. Таким он бывал, когда у нее все было хорошо. — Какая неожиданность! Как ты? — Мам… — он сглотнул комок в горле, пытаясь сделать голос ровным, обыденным. — У меня… странный вопрос. — Опять что-то про ту диету? — она рассмеялась. — Я же говорила, тебе нужно есть мясо, а не одну траву. Ты же исхудал весь! Внутри все заледенело. Она… она уже в курсе его нового «рациона»? — Нет, мам, не про это. Помнишь… помнишь наши старые фото? Вот, я недавно перебирал архив… — О, боже, эти ужасные прически! — она снова засмеялась. — Да, именно. Мам… а вот на тех фото, где я маленький… я был один? — он выдохнул этот вопрос, зажмурившись. На другом конце провода повисла короткая, недоуменная пауза. — Ну… разумеется, один. А с кем же тебе быть? С президентом? — она шутила, но в ее голосе уже прокралась озабоченная нотка. — Джаред, с тобой все в порядке? У тебя какой-то странный голос. Он прислонился лбом к холодной дверце холодильника. Конец. Это был конец. — Всё в порядке, мам. Просто… ностальгия. Соскучился. Как у тебя дела? Он еще несколько минут поддерживал бессмысленный разговор, отвечая на ее вопросы о работе, уверяя, что у него все хорошо, что он просто устал. Его голос звучал плоским, заученным, как у актера, забывшего текст. Он попрощался и бросил телефон на стол. Овощи на сковороде подгорели. Он механически переложил их в тарелку и сел есть. Он жевал безвкусную массу, глотая комки, запивая водой. Он ел, потому что должен был поддерживать эту физическую оболочку — последний сосуд, в котором хранилась правда. Потом он подошел к холодильнику и вынул оттуда первый попавшийся кусок мяса — толстый, с кровью, стейк. Он положил его на разделочную доску и просто смотрел на него. На эту плоть, которую обожал Шеннон. Которая была его частью. Которая теперь была здесь, а его — не было. Он не собирался его готовить. Он просто смотрел, и в голове рождался новый, безумный план. Если мир подстраивается под него, то может быть, он должен подстроиться под мир? Может быть, если он начнет вести себя так, как будто Шеннон всегда был здесь… Может быть, все вернется на круги своя? Он будет есть это мясо. Пить кофе. Слушать громкую музыку. Может быть, он сможет обмануть Вселенную. Вызвать его обратно из небытия силой своей веры и своего отчаяния. Он взял стейк в руку. Холодная, упругая плоть. Он сжал ее пальцами, чувствуя, как кровь проступает сквозь упаковку и пачкает кожу. — Хорошо, — прошептал он в тишину кухни. — Я буду играть по твоим правилам. Но я не сдамся. Я его найду.

***

Джаред больше не пытался звонить, не рылся в архивах. Он начал действовать. Методично, с маниакальной педантичностью, как если бы готовился к самой важной роли в своей жизни. Роли человека, у которого есть брат. Он пошел в самый дорогой кофейный бутик и купил килограмм того самого эфиопского сорта, который обожал Шеннон. Он ненавидел этот запах — горький, терпкий, напоминающий о жженой земле. Но теперь он вдыхал его глубоко, до головокружения, пытаясь найти в нем хоть что-то родное. Он принес пачку домой и поставил на то самое место на кухонной полке, где она всегда стояла. Рядом с его чаями. Две вселенные, два противоположных полюса, снова соседствующие друг с другом. Он смотрел на это соседство, и на мгновение в груди что-то защемило — призрачное, обманчивое ощущение правильности. Потом он пошел в мясную лавку. Запах крови и свежего мяса ударил его в нос, вызвав новый приступ тошноты. Он сглотнул слюну, стиснул зубы и подошел к прилавку. — Стейк рибай, — сказал он голосом, лишенным всяких интонаций. — Пожирнее. И… колбасок для завтрака. Мясник, улыбающийся мужчина в окровавленном фартуке, кивнул. — Как у вас дела, мистер Лето? Шеннон к вам присоединится? Обычно он сам заходит. Джаред замер. Сердце упало, а потом забилось с бешеной скоростью, пытаясь выпрыгнуть из груди. Он уставился на мясника, не в силах вымолвить ни слова. — Я… что? — наконец выдавил он. — Шеннон, — повторил мясник, укладывая мясо в бумагу. — Ваш… э-э-э… ритм-продюсер, кажется? Приятный мужчина. Всегда знает, что хочет. Говорит, только я умею правильно разделывать тушу. Джаред чувствовал, как земля уходит из-под ног. Его дыхание стало частым и поверхностным. Он знал его. Он знал Шеннона. Но не как брата. Как… ритм-продюсера? Что это вообще такое? — Да… — прохрипел Джаред, хватая протянутый пакет дрожащими руками. — Он… занят. Спасибо. Он почти выбежал из лавки, не дожидаясь сдачи. Он шел по улице, сжимая в руке пакет, из которого сочился навязчивый, чуждый ему запах крови. В его голове стучало: Он знает его. Он знает его. Он знает его. Но в какой-то извращенной, урезанной, неправильной версии. Не брат. Не со-основатель. Ритм-продюсер. Он вернулся домой и, не раздеваясь, пошел на кухню. Он достал купленную турку, насыпал туда кофе. Его руки тряслись, порошок рассыпался по столу. Он зажег огонь и стал ждать, смотря, как кофе поднимается темной пеной. Запах становился все гуще, все удушающее. Он налил эту черную жижу в чашку Шеннона — ту самую, с рисунком барабанных палочек, которой теперь, по логике вещей, не должно было существовать. Но она стояла в шкафу, как ни в чем не бывало. Он поставил чашку на стол напротив своей, с чаем. И сел. Он смотрел на пар, поднимающийся от черной жидкости, и представлял, как Шеннон дует на него, чтобы сделать первый глоток. Как он жмурится от удовольствия и говорит: Вот это да, а не твоя трава. — Я жду, — прошептал Джаред в пустоту кухни. — Я сделал всё, как ты любишь. Вернись. Пожалуйста. Пар от кофе медленно рассеялся. Чашка остывала, никем не тронутая.

***

Вечером пришел менеджер группы, Кларк, с бумагами на подпись. Джаред впустил его, чувствуя себя узником в собственном доме. — Джаред, ты выглядишь ужасно, — Кларк бросил папку на стол. — Не спал? Опять за творческими поисками? Джаред молча кивнул. Его взгляд упал на папку. Он сделал шаг и открыл ее. Контракты на следующий тур. В графе «Участники группы» было только его имя и список сессионных музыкантов. — Кларк, — голос Джареда звучал хрипло. — Шеннон. Он… он будет в туре? Тот поднял на него удивленный взгляд. — Шеннон? Твой продюсер? Нет, конечно. Он же студийный волк, ты же знаешь. Не любит гастроли. Он присоединится только для записи следующего альбома. Если ты, конечно, снова захочешь с ним работать. В прошлый раз вы, кажется, разругались из-за аранжировок. Джаред отступил, как от удара. Его мир сузился до этой фразы: твой продюсер, студийный волк, разругались. Это был не его Шенн. Это был призрак, тень, пародия. Урезанная, упрощенная, удобная для этого нового, ущербного мира версия. — Да, — автоматически ответил Джаред. — Просто… проверяю. После ухода Кларка он стоял посреди гостиной, слушая, как тикают часы. Он понял. Мир не просто стер Шеннона. Он заменил его. Создал его эрзац, его бледную копию, вписав ее в новую реальность так, чтобы не осталось прорех. Чтобы все были довольны, и никто не задавал лишних вопросов. Его брат, его половина, его любовь, была сведена к должности в контракте. К ритм-продюсеру, который не любит гастроли. Джаред медленно подошел к окну и посмотрел на ночной город, усыпанный огнями. Где-то там был человек по имени Шеннон Лето. Не его Шенн. Чужой. Возможно, даже не подозревающий о том, кем он был на самом деле. И тогда впервые за этот бесконечный день отчаяние сменилось чем-то другим. Холодной, стальной яростью. Он найдет его. Не того призрака из рассказов мясника и менеджера. Он найдет своего Шенна. Он вырвет его из этой лжи. Он заставит мир вспомнить. Он повернулся от окна, и его глаза упали на остывшую чашку с кофе. Он подошел, взял ее и одним решительным движением выплеснул черную жидкость в раковину.

***

Дни слились в сплошное, липкое полотно боли. Джаред отменил все встречи, перестал отвечать на звонки. Мир за окном потерял всякие краски и смысл. Он существовал в узкой вселенной дома, который медленно превращался в храм забытому богу. Он не прикасался к еде, которую купил. Пакеты с мясом лежали в холодильнике, наполняя его трупным запахом. Кофе в турке зацвел плесенью. Он почти не спал. А когда проваливался в короткие, кошмарные забытья, ему снился один и тот же сон: он бежит по длинному коридору, а в конце Шеннон отворачивается и растворяется в стене. Его ритуалы становились все сложнее, все безумнее. Он неожиданно нашел в шкафу старый, потрепанный свитер Шеннона. Тот самый, серый, с дырой на локте, который брат ни за что не хотел выбрасывать. Джаред зарылся лицом в тонкую шерсть, надеясь уловить запах. Это было самое главное. Слабый, почти еле уловимый запах пота, кожи, того самого дорогого дезодоранта, который Шеннон покупал пачками, и… ничего. Ничего. Только пыль и отдушка лавандой. Память о запахе была ярче, чем сам запах, и это сводило с ума. Он не расставался с этим свитером. Надел его поверх своей футболки. Пряжа была грубой и колючей от времени, но он чувствовал ее каждую секунду, как напоминание. Как епитимью. Он начал говорить с ним. Сначала шепотом, потом вслух, его голос, осипший от бессонницы, разрывал тишину дома. — Помнишь, Шенн, как мы поехали в тот раз в Чикаго, и у нас сломалась машина? — он сидел на полу в студии, обняв колени, и смотрел в пустой угол, где должны были стоять барабаны. — А ты сказал, что мы не вызываем эвакуатор, а починим ее сами. И мы просидели до утра, ты весь в масле, я тебе подаю инструменты, а ты ругаешься на чем свет стоит… А потом мы все-таки завели ее, и ты кричал от восторга, как сумасшедший… Он замолкал, прислушиваясь. В тишине ему чудился сдержанный смех. Отзвук. Эхо. — Ты здесь, да? — его голос срывался на мольбу, на детский, испуганный шепот. — Я же тебя не выдумал. Я не мог выдумать тебя всего. Все твои родинки. То, как ты хмуришь брови, когда сосредоточен. Как ты ворчишь сквозь сон. Это же… это же слишком детально для выдумки, правда? В ответ — лишь тиканье часов. Он схватился за голову. Может, он и правда сумасшедший? Может, все эти воспоминания — всего лишь плод его одинокого, больного воображения? Мысль была такой невыносимой, что он застонал, съеживаясь на полу в позе эмбриона. Нет. Он не мог сдаться. Если он сдастся, то Шеннон умрет окончательно. Даже как воспоминание. Он поднялся и побрел в ванную. Посмотрел на себя в зеркало. Впалые щеки, синяки под глазами, губы, потрескавшиеся от обезвоживания. И на нем — этот свитер, как клеймо, как униформа безумия. Он потянулся к бритве. Не электробритве, а старой, опасной, с открытым лезвием. Той, что давно-давно подарил Шенн со словами: Настоящему мужчине — настоящее лезвие. Он никогда не пользовался ею, предпочитая более безопасные варианты. Его пальцы дрожали, когда он взбивал пену. Он смотрел на свое отражение и видел не себя. Он видел того, кто должен был помнить. Кто должен был страдать за двоих. Он провел лезвием по щеке. Резкая, чистая боль. Капля крови выступила и растеклась по пене. Он не останавливался. Он брился медленно, ритуально, снимая слой за слоем не только щетину, но и себя самого. Каждое движение было посвящением. Каждая капля крови — жертвой. Боль была реальной. Яркой. Единственной нитью, связывающей его с тем миром, где боль имела смысл, где за ней следовало утешение. Где Шеннон мог ворваться в ванную, увидеть его и рассмеяться: Что это ты там с собой вытворяешь, Джей? Давай сюда, я помогу. Но дверь оставалась закрытой. Никто не врывался. Он закончил и вытер лицо полотенцем. На белой ткани остались розовые разводы. Он посмотрел на свое чистое, бледное, иссеченное мелкими порезами лицо. На свои глаза — огромные, горящие лихорадочным огнем в глубоких глазницах. Он не узнавал себя. Это был не Джаред Лето, рок-звезда, актер, перфекционист. Это был призрак. Хранитель могилы, которую никто, кроме него, не видел. Он вышел из ванной и снова подошел к окну. Ночь. Город жил своей жизнью, яркой, беззаботной, не подозревающей о том, что в одном доме творится личный апокалипсис. Он прижался лбом к холодному стеклу. — Я не позволю ему исчезнуть, — прошептал он своему отражению и тому миру, что лежал за стеклом. — Я буду помнить, даже если сойду с ума. Я буду помнить, даже если это убьет меня. Это все, что у меня осталось. И этого достаточно. Он говорил это с исступленной убежденностью мученика, идущего на костер. Его вера больше не была надеждой на возвращение. Она была готовностью носить эту боль в себе вечно. Стать склепом для своего собственного, самого дорогого призрака.

***

Мысль созревала в нем медленно, как яд. Холодная, отравленная, неотвратимая. Он не мог больше сидеть в этой ловушке из четырех стен, ведя диалоги с призраками. Ему нужно было увидеть. Увидеть этого… ритм-продюсера. Этого суррогата, эту пародию, которую мир подсунул ему вместо Шеннона. Идея была безумной. Саморазрушительной. Он понимал это. Один взгляд на этого человека, на эту карикатуру, мог добить его окончательно. Но и не пойти он не мог. Это был единственный шанс — пусть призрачный, пусть болезненный, но ощутить хотя бы отсвет того, что он потерял. Он потратил два дня на подготовку, как к спецоперации. Через Кларка, под предлогом обсуждения нового материала, он выяснил, что Шеннон Лето, продюсер, будет в студии в среду вечером. Один. Среда. Джаред стоял перед зеркалом, пытаясь придать себе вид если не здорового, то хотя бы живого человека. Он побрился аккуратно, скрыв следы прошлого ритуала под слоем тонального. Надел темные очки, скрывающие лихорадочный блеск глаз и глубокие синяки под ними. Его руки все еще дрожали, и он сжал их в кулаки, засовывая в карманы кожаной куртки. Он ехал за рулем своего внедорожника, и каждый поворот, каждый знак на дороге казались ему деталью чужого, враждебного ландшафта. Он припарковался недалеко от студии, знакомого места, где они провели сотни часов. Теперь оно казалось ему ловушкой. Он вошел через черный ход, как всегда. Внутри пахло старой древесиной, краской и… тишиной. Не творческой, сосредоточенной тишиной, а мертвой. Он знал расписание — сегодня студия была официально пуста. Кроме одного человека. Он подошел к тяжелой двери контрольной комнаты. Из-за нее не доносилось ни звука. Сердце бешено колотилось, угрожая вырваться из груди. Он сделал глубокий вдох, представив на мгновение, что за дверью сейчас сидит его Шенн, сгорбившись над микшерным пультом, ворча на какой-то звук, и его скула будет освещена синим светом от экранов. Джаред толкнул дверь. И замер. В комнате, за пультом, сидел мужчина. Темные, чуть растрепанные волосы. Знакомый размах плеч. Профиль… почти тот самый. Почти. Мужчина обернулся на скрип двери. И Джаред увидел его лицо. Это было лицо Шеннона. И это было абсолютно чужое лицо. Черты были теми же, но собраны они были как-то иначе. Не хватало той самой, единственной ямочки на левой щеке, которая появлялась, когда он улыбался по-настоящему, от души. Взгляд был другим — сосредоточенным, профессиональным, но плоским. В нем не было той искры, того озорного, любящего огня, который прожигал Джареда насквозь. Этот человек смотрел на него как на коллегу. Надоедливого коллегу, который отрывает от работы. — Джаред, — произнес он, и голос был почти тем самым. Почти. Но в нем не было той теплой, бархатной хрипотцы, того оттенка интимности, который он хранил только для него. Это был ровный, вежливый, рабочий голос. — Кларк сказал, ты заглянешь. Что-то насчет нового материала? Я как раз свожу тот трек, который мы с тобой набрасывали в прошлый раз. Джаред не мог пошевелиться. Он стоял на пороге, впиваясь в него взглядом, пытаясь найти хоть что-то, хоть крупицу своего Шенна в этом холодном, профессиональном существе. Его любовь. Его ярость. Его боль. Его смех. Его упрямство. Все, что составляло суть человека, которого он любил больше жизни, — всего этого не было. Перед ним был манекен. Безупречная, функционирующая копия. Но без души. — Да, — наконец выдавил Джаред, и его собственный голос показался ему скрипом ржавых петель. — Материал. Он шагнул внутрь, стараясь не смотреть прямо на него, боясь, что его лицо выдаст все, что творилось у него внутри — этот вихрь из ужаса, тоски и бешеной, всепоглощающей ярости. Он сел на диванчик у стены, в то время как «Шеннон» повернулся к пульту и запустил запись. Зазвучала музыка. Их музыка. Та самая, что они писали вдвоем. Но теперь она звучала… иначе. Более технично, более стерильно. В ней не было того дикого, сырого нерва, того единства двух, которое рождалось только когда они играли вместе, глядя друг другу в глаза. Джаред слушал, и ему казалось, что он сходит с ума. Он узнавал каждую ноту, каждый переход, но это была не их музыка. Это была ее тень. — Здесь, мне кажется, нужно убрать гитару, — сказал «Шеннон», не оборачиваясь. — Она перебивает вокал. И бас-линию можно сделать чище. Джаред смотрел на его спину. На знакомый затылок. Он помнил, как целовал его там, в том самом месте, где волосы начинают виться. Как чувствовал, как Шенн вздрагивает и расслабляется под его прикосновением. А этот человек… этот продюсер… говорил о необходимости убрать гитару. — Нет, — голос Джареда прозвучал резко, почти грубо. — Гитара остается. Это… это сердце трека. «Шеннон» обернулся, удивленно подняв бровь. Та самая бровь, на которой был шрам от детской драки. Шрама не было. — Сердце? — он улыбнулся вежливой, снисходительной улыбкой, от которой у Джареда свело желудок. — Это довольно поэтично, Джей. Но мы делаем хит, а не поэзию. Джей. Он назвал его Джей. Так мог называть его только он. Только его Шенн. От этого простого, короткого слова в груди Джареда что-то разорвалось. Боль была настолько острой, что он физически согнулся, пытаясь сделать вид, что поправляет шнурок. Он больше не мог здесь находиться. Каждая секунда в присутствии этого двойника, этой пустой оболочки, была пыткой. Это было хуже, чем полное отсутствие. Это было надругательством над памятью. — Я… я передумал, — он поднялся, не глядя на того человека. — Сделай как знаешь. Ты же продюсер. Он почти выбежал из контрольной, не оглядываясь, не слыша вслед удивленного вопроса. Он мчался по коридору, врезавшись плечом в косяк, выскочил на улицу и, добежав до своего автомобиля, его вырвало. Спазмы выворачивали наизнанку пустой желудок, слезы текли градом, смешиваясь со слюной и желчью. Он бился кулаком по рулю, сдерживая крик, который рвался из самой гортани. Это был не он. Это был не его Шенн. Его Шенна не было. Не было нигде. Он откинулся на сиденье, весь дрожа, и закрыл лицо руками. Он видел перед собой только два образа: теплое, живое, любящее лицо своего брата, своего любимого. И холодную, профессиональную маску продюсера. И понимал, что разница между ними — это и есть вся его жизнь. И эта жизнь была украдена.