Я помню

Возвращение в дом было похоже на погружение в склеп. Тишина, когда-то наполненная памятью, теперь казалась зловещей и издевательской. Он запер дверь на все замки, отшвырнул телефон в угол — он больше не мог слышать голоса из того мира, который украл у него всё. И вдруг, среди этой ярости и боли, его пронзил вопрос. Острый, как бритва, и холодный, как космический вакуум. Почему? Он замер, перестав дышать. Почему стерли Шеннона и оставили его, Джареда, с этой памятью, с этой незаживающей, кровоточащей раной? Если у этой… этой Вселенной хватило сил вырвать с корнем целого человека, переписать законы физики и истории, то почему она пощадила его? Почему не стерла и его память? Не сделала все чисто, аккуратно, безвозвратно? Это была поломка? Сбой в безупречном механизме? Или… это было частью замысла? Какая-то непостижимая, садистская жестокость, оставившая его единственным свидетелем апокалипсиса, растянувшегося на одну-единственную жизнь. И тогда его мозг, всегда искавший логику, нашел самое ужасное, самое простое объяснение. А что, если бы… Что, если бы стерли его память? Что, если бы он проснулся в том же мире, где Шеннон — всего лишь талантливый продюсер? Не брат. Не любовь. Не половина души. Просто коллега. Приятный, может, даже привлекательный мужчина. Они могли бы работать вместе. Ссориться из-за аранжировок. Выпивать после студии. Может, даже… может, даже в этом мире для них было бы возможно что-то большее. Без груза инцеста. Без тайны. Без этой всепоглощающей, разрушающей все на своем пути любви. Он на мгновение разрешил представить себе это. Ярко. До мелочей. Себя — другого. Успешного, собранного Джареда Лето. И его — улыбающегося, легкого Шеннона. Не его Шенна. Но… может, этого было бы достаточно? Может, этого хватило бы для какого-то иного, спокойного счастья? Мир бы вздохнул с облегчением. Все сошлось бы. Не было бы этой душевной боли, этого разрыва, этого безумия. Мысль ударила его с такой силой, что он физически отшатнулся и рухнул на колени, словно получил удар в солнечное сплетение. Проще. Это было бы проще. Возможность не помнить. Возможность быть таким же слепцом, как и все вокруг. Возможность принять суррогат и назвать его счастьем — это показалось ему на миг таким соблазнительным, таким легким выходом, что у него перехватило дыхание. И тут же, вслед за этой мыслью, накатила такая волна абсолютного, животного предательства, что он застонал. Не крик ярости или отчаяния. Это был немой, разрывающий гортань вопль, полный ужаса и самоотвращения. Он предал его. Всего на миг. Всего одной мыслью. Он допустил возможность, что можно забыть. Что можно променять ту единственную, настоящую, запретную любовь, которая была у них, на спокойную, удобную подделку. Его всего вывернуло наизнанку от стыда. Джаред уперся лбом в паркет, пытаясь вышибить из себя эту ересь, это кощунство. — Нет! — простонал он. — Нет, нет, нет… Никогда! Я хочу помнить! Я не хочу его забывать! Он готов был принять любую боль. Любое безумие. Любое наказание. Только не это. Только не забвение. Забвение было бы смертью. Не физической. Хуже. Окончательной и бесповоротной смертью всего, что они были. Всего, что они значили. Он лежал на полу, всхлипывая, как раненое животное, и понял. Это не было поломкой системы. Это был выбор. Его сознательный выбор. Его любовь оказалась сильнее машины Вселенной. Она оказалась настолько огромной, настолько нерушимой, что даже сила, способная стереть человека из бытия, не смогла выкорчевать его из сердца Джареда. Его оставили помнить не из жестокости. Его оставили помнить, потому что не смогли заставить забыть. Он был не сбоем. Он был памятником. Живым, страдающим, кричащим памятником той любви, которой больше не должно было существовать. Он медленно поднялся на ноги, с трудом переводя дыхание. Слезы высохли. Осталась только ледяная, каменная уверенность. — Прости, — прошептал он в тишину комнаты. — Я никогда больше не подумаю об этом. Я буду помнить. Даже если это убьет меня. Это последнее, что я могу для тебя сделать. Это моя работа теперь. Помнить. Он стоял в центре гостиной, дрожа всем телом, сжимая в кармане кулаки, в которых засели осколки его рассудка. В голове снова вспыхнул образ того человека — холодного, профессионального, чуждого. Это была не просто потеря. Это была профанация. Осквернение самого святого, что у него было. Джаред пошел на кухню к холодильнику, который тихо гудел, храня в себе мертвечину. Он распахнул дверцу и стал вышвыривать наружу пакеты с мясом. Они падали на пол с мягкими, неприличными шлепками. Он хватал их, не глядя, и бросал за себя, в пустоту кухни. Стейки, сосиски, фарш — всё летело в раковину, на пол, образуя кровавую, абсурдную инсталляцию. — На! — его голос сорвался на хриплый, безумный шепот. — На, ешь! Ешь сам, раз ты такой настоящий! Он кричал это миру, этому квартиранту-продюсеру, призраку, поселившемуся в его реальности. Потом он схватил упаковки с кофе и принялся швырять их по стенам, как камни. Тёмные, твердые зерна стучали о шкафы, рассыпались по полу, оставляя за собой горький, ненавистный запах. — Пей! Пей свой кофе! Почему ты не здесь? Почему ты не пьешь его?! Он рухнул на колени посреди этого хаоса, среди разбросанных продуктов и кофе, и закричал. Кричал беззвучно, разрывая горло изнутри, стуча кулаками по липкому от крови полу. Слезы текли ручьями, смешиваясь с грязью и кофе, оставляя на его щеках грязные полосы. Он плакал не только о Шенноне. Он плакал о себе. О том Джареде, который умер вместе с ним. О том, кто верил в любовь, в брата, в нерушимость их связи. Этот Джаред был теперь таким же призраком, как и его любимый человек. Эта истерика вымотала его до предела. Он лежал на холодном мраморном полу кухни, всхлипывая, и смотрел в потолок. Внутри осталась только пустота, выжженная, безразличная пустота. И тихий, холодный ужас. Он поднялся и, пошатываясь, побрел в студию. Он не мылся. Не переодевался. Запах крови, кофе и его собственного отчаяния был теперь его единственной униформой. Он сел за пульт. На мониторе был открыт тот самый трек, что он слышал сегодня. Трек, сводившийся тем… человеком. Он уставился на звуковые волны. Они были чужими. Неправильными. Его пальцы, дрожа, легли на клавиши. Он не стал ничего стирать. Он начал накладывать поверх новые дорожки. Он взял бас-гитару и начал вбивать в музыку тот самый, дикий, сырой нерв. Тот ритм, который знали только они вдвоем. Он напевал в микрофон — не слова, а просто звуки, рычал, кричал, вкладывая в него всю свою ярость, всю свою боль, всю свою тоску. Он не пытался сделать это хорошо. Он пытался сделать это настоящим. Вырвать музыку из этого идеального, стерильного мира и вернуть ей ее душу. Его душу. Их душу. Он работал часами, не вставая, не отрываясь. Он создавал не песню, а заклинание. Молитву. Крик в никуда. Когда силы окончательно оставили его, он откинулся на спинку кресла. В наушниках играло нечто монструозное, перегруженное, хаотичное и бесконечно печальное. В этом хаосе была только одна неизменная, ясная линия — линия баса, которая тянулась через весь трек, как пуповина, как последняя нить, связывающая его с пропастью. Он вытащил из стола старый конверт. На обратной стороне он стал писать. Не факты. Не доказательства. Чувства. Обрывки воспоминаний, которые теперь казались сном. Помнишь, ты где-то откопал старый альбом Led Zeppelin, и мы слушали его тайком, под одеялом, с одним наушником на двоих? Ты сказал, что тоже хочешь так бить в барабаны. Как бог. Помнишь, как я плакал после первого провального прослушивания, а ты молча сел рядом и положил мою голову себе на плечо? Ты никогда не говорил лишних слов. Ты просто был рядом. Помнишь запах твоей кожи после душа? Я мог узнавать его из тысячи. Я не позволю им стереть тебя. Я буду помнить даже то, чего не было. Я создам тебя заново. Из звука. Из боли. Из любви. Он писал до тех пор, пока буквы не поплыли перед глазами. Потом сложил листок в несколько раз и сунул его в карман — ближе к сердцу. Он подошел к окну. Рассвет уже размывал ночь, окрашивая небо в грязно-розовые тона. Город просыпался. В этом городе жил человек по имени Шеннон Лето. Успешный продюсер. И он, Джаред Лето, актер, рок-звезда. И больше никто. Он прижал лоб к стеклу. Холод немного прояснил сознание. — Хорошо, — прошептал он. — Ты хочешь играть в прятки? Хочешь, чтобы я был единственным ребенком? Хочешь, чтобы я был один? Он медленно выпрямился. В его глазах, налитых кровью и бессонницей, тлела новая эмоция. Не отчаяние. Не ярость. Нечто более холодное и решительное. — Я буду. Я буду тем, кем ты хочешь меня видеть. Но я буду помнить. И я найду способ вернуть его. Я переиграю твою игру. Я уничтожу этот фальшивый мир, который ты построил, и вытащу его из-под обломков.

***

Прошло еще несколько дней. Или недель? Время потеряло свою упругость, растянулось в бесформенную, серую массу. Джаред больше не рыдал и не крушил всё вокруг. Внешне он стал спокоен. Слишком спокоен. Это было ледяное, безжизненное спокойствие вулкана перед извержением. Он убрал дом. Выбросил протухшее мясо, вымыл полы от кофе и слез. Он принял душ, долгий и обжигающе горячий, счищая с кожи остатки прошлой жизни. Он смотрел на свое отражение в зеркале и больше не видел в нем ни безумия, ни отчаяния. Только решимость. Холодную, как сталь. Он понял простую вещь. Ярость и тоска — это роскошь. Они требуют энергии, которой у него не осталось. Ему нужно было сохранить то, что осталось. Единственное сокровище, которое не смог украсть этот искаженный мир — его память. Он сел за стол в гостиной, положив перед собой чистый блокнот и несколько ручек. Он больше не доверял компьютерам. Цифровое можно стереть одним кликом. Бумага… бумага имеет вес. Ее можно сжечь, но нельзя удалить бесследно. Он открыл первую страницу и сверху вывел аккуратными, почти каллиграфическими буквами: «Шеннон. Настоящий». И начал писать. Он не просто вспоминал. Он проводил расследование. Он выуживал из памяти мельчайшие детали, как архивариус, сдувающий пыль с древних свитков. Родинки на спине, чуть левее позвоночника, на уровне поясницы. Формой похожи на крошечное созвездие. Шрам на левом колене — упал с велосипеда в семь лет. Шрамы на костяшках правой руки — подрался в старшей школе с Бобби Милсоном. (Проверить, существовал ли Бобби Милсон в этой реальности?) Его почерк. Размашистый, с сильным наклоном вправо. Буква «ф» всегда с петелькой внизу. Всегда делал пометки на полях моих текстов красной ручкой. Аллергия на пенициллин. Непереносимость лактозы во взрослом возрасте, хотя в детстве пил молоко литрами. Его смех. Не просто звук. Он начинался с тихого фырканья, потом перерастал в глухое, грудное урчание, и если было правда смешно, он закидывал голову и издавал этот бессвязный, счастливый звук, похожий на крик чайки. И он всегда морщил нос. Он писал часами. Восстанавливал их диалоги. Их ссоры. Их примирения. Он записывал не только слова, но и интонации, взгляды, прикосновения, которые их сопровождали. Он описывал одежду, которую Шеннон любил носить, его любимую туалетную воду, то, как он засыпал, свернувшись калачиком и засунув руку под подушку. Каждая записанная деталь была гвоздем, вбитым в гроб этого нового, фальшивого мира. Каждая строчка была актом сопротивления. Он создавал досье на призрак. Некролог человеку, которого никогда не существовало. Иногда он останавливался, потому что память давала сбой. Он не мог вспомнить, какого цвета были шнурки на его кроссовках в тот день в аэропорту. Или точную дату, когда они впервые… Он стискивал зубы и пролистывал назад, находя другую деталь, еще более мелкую, еще более неопровержимую. Он почти не спал. Он забывал есть. Его тело стало почти прозрачным, глаза горели в темноте, как угли. Но блокнот толстел. Страница за страницей. Фолиант памяти. Его личная библия, его священное писание. Он писал и понимал, что это не просто память. Это заклинание. Он не просто фиксировал прошлое. Он творил его. Силой своей воли, своей боли, своей любви он заставлял его существовать на бумаге. И пока оно существовало там, оно не могло исчезнуть полностью. Он закрыл блокнот и прижал его к груди. Он был тяжелым, плотным, реальным. Он подошел к окну. Ночь. В отражении в стекле он видел свое исхудавшее лицо и горящие глаза. И за своим отражением — пустой дом. — Я тебя поймал, — прошептал он своему отражению и тому, кто должен был стоять за его спиной. — Я поймал тебя в слова. Ты здесь. Ты существуешь. Здесь. Он постучал пальцем по обложке блокнота. И впервые за долгое время на его лице появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Безрадостная, изможденная, но — улыбка. Улыбка хранителя. Он знал, что это только начало. Блокнот был крепостью. Но крепости можно осаждать. Теперь ему предстояло самое сложное — жить. Жить в этом мире, носить на себе маску нормальности, и при этом таить в себе эту взрывную, запретную истину. Он был единственным человеком на земле, кто помнил, что любовь — это не абстракция. Это конкретный человек по имени Шеннон Лето. И он не позволит Вселенной забыть об этом. Он лег на кровать, на ту самую сторону, где всегда спал Шеннон. Простыни пахли теперь только чистой тканью, но он закрыл глаза и силой воли вызвал в памяти другой запах. Тот, что жил в подушке, в ткани простыней — смесь дезодоранта, чистого пота и чего-то неуловимого, что было просто… Шенном. Его рука медленно, почти ритуально, скользнула вниз по его собственному телу. Это не было мастурбацией от скуки или для облегчения. Это был акт вспоминания. Ритуал призыва. Он представлял его руки. Не свои, тонкие, с длинными пальцами музыканта, а его — сильные, с широкими ладонями и коротко остриженными ногтями, с едва заметной дрожью в кончиках пальцев после многочасовой игры на барабанах. Он помнил, как те руки касались его. Сначала неуверенно, в темноте их общей спальни в старом доме, когда границы только начинали стираться, а дыхание перехватывало от страха и восторга. Он провел ладонью по своему животу, представляя, как это делал Шенн — грубовато, почти по-хозяйски, будто проверяя, все ли на месте, все ли его. Как его пальцы впивались в кожу бедер, оставляя временные отметины, которые Джаред потом тайком разглядывал в зеркале, сгорая от стыда и гордости. Его собственное прикосновение стало тверже, настойчивее. Он вспоминал вес его тела. Тяжесть, которая прижимала его к матрасу, не оставляя шанса на отступление — и не давая желания убегать. Горячую кожу груди к его спине. Губы, обжигающе влажные, на его шее, плече, в основании позвоночника… Джаред застонал в тишине комнаты. Звук был грубым, разбитым. Его рука двигалась быстрее, уже не лаская, а требуя, торопя, пытаясь силой трения, боли, физического ощущения вырвать из небытия хоть крупицу того чувства. Он вспомнил один конкретный вечер. Они только закончили запись, были на взводе, возбуждены музыкой и друг другом. Шеннон втолкнул его в душ. Горячая вода, пар, запотевшее зеркало. Он помнил, как Шеннон прижал его к холодной кафельной стене, а сам опустился перед ним на колени. Помнил шум воды, заглушавший его собственные стоны. Помнил, как смотрел вниз и видел только его мокрые волосы, его голову, работающую в ритме, который был понятен только им двоим. Как его пальцы вцепились в волосы брата, не то пытаясь оттолкнуть, не то притянуть ближе, и как Шеннон за это ухватился зубами за его внутреннюю поверхность бедра, оставив синяк, который потом неделю был тайным знаком, скрытым под джинсами. — Шенн… — его имя сорвалось с губ Джареда мольбой, проклятием, признанием. Его тело напряглось, выгнулось на холодных простынях. В глазах потемнело, и в последний миг ему показалось, что он чувствует это — горячее дыхание на своей шее, низкий, сдавленный стон где-то очень близко, знакомое давление зубов в месте соединения шеи и плеча. Но оргазм был одиноким и горьким. Спазмы прошли, оставив после себя только липкий холод, стыд и сокрушительную, всепоглощающую пустоту. Он лежал, раскинувшись, глядя в потолок, и слушал, как бешено стучит его сердце — в одиночку. Он повернулся на бок, прижавшись лицом к холодной подушке. Там не было запаха. Не было углубления от другой головы. Не было тепла. Он провел пальцами по тому месту на бедре, где когда-то был синяк. Кожа была гладкой и чистой. Никаких следов. Никаких доказательств. Тишина в доме снова сгустилась, стала давящей, физически ощутимой. Она проникала в него через поры, заполняла легкие, вытесняя воздух. Он медленно поднялся и пошел в душ. Он стоял под горячими струями, пока кожа не покраснела и не заныла, пытаясь смыть с себя запах одиночного секса и невыплаканных слез. Но чувство потери, острое и жгучее, как рана, никуда не делось. Оно было теперь частью его плоти. Частью его ДНК. Выйдя, он не глядя набросил на себя халат и прошел обратно в спальню. Его взгляд упал на блокнот, лежащий на тумбочке. Тяжелый, увесистый, полный призраков. Он лег, притянул его к себе и прижал к груди, как ребенка, как единственную святыню. Обложка была холодной и шершавой под щекой. — Я помню, — прошептал он в темноту, вжимаясь в страницы. — Я помню каждое прикосновение. Каждый взгляд. Каждый звук, который ты издавал. Они не могут этого отнять. Они не могут. И он лежал так всю ночь, не смыкая глаз, сжимая в объятиях бумажную могилу своей любви, пытаясь согреть ее своим дыханием и своим безумием.