Я помню

Сознание возвращалось медленно, продираясь сквозь ватную пелену усталости и забытья. Он не спал — он проваливался в короткую, тревожную дремоту, где сны были неотличимы от кошмара наяву. Просыпался от собственного стона или от звука, которого не было. В один из таких моментов прозрения он понял, что блокнота нет в руках. Паника, острая и мгновенная, вонзилась когтями в горло. Он метнулся взглядом по комнате. Блокнот лежал на полу, у кровати, раскрытый на той самой странице, где он описывал шрамы на костяшках Шеннона. Он схватил его, прижимая к груди, затаив дыхание, словно боясь, что его отнимут. Потом его взгляд упал на диктофон. Старый, аналоговый, с кассетами. Они купили его в середине девяностых, чтобы записывать идеи на ходу, но так до сих пор не выбросили. Он вставил пальцы в механизм кассетного отсека, чувствуя холодную пластмассу. Голоса. Он терял остроту воспоминаний, запахов, тактильных ощущений. Но голос… Голос должен был сохраниться. Он был уникальным, неизменным, как отпечаток пальца. Он нажал кнопку записи. Красный глазок зажегся, словно взглянул на него из тьмы. — Проверка, — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Он сделал паузу, сглотнул. — Шенн. Если… если я что-то забуду. Если бумаги не хватит. Он закрыл глаза, откинув голову на спинку кресла. И начал говорить. Сначала неуверенно, подбирая слова. Потом все быстрее, отчаяннее, как будто пытался выплеснуть наружу целую вселенную, пока она не сожгла его изнутри. — Твой голос, — прошептал он в микрофон. — Низкий. С хрипотцой. Особенно утром, или когда устал. Или когда… когда мы занимались любовью. Он становился глубже, грубее. Ты говорил мне на ухо… — он замолк, пытаясь выцепить из памяти тот самый, единственный тон, ту вибрацию, что проходила сквозь кожу прямиком в кости. — Ты говорил: Джей, ты у меня один. И ты не звучал как собственник. А как… это была как констатация факта. Как молитва. Он включил воспроизведение. Его собственный, изможденный голос, говорящий о любви, прозвучал жалко и неубедительно. Пародийно. Он вырубил его с силой, едва не сломав кнопку. Нет. Так не годится. Ему нужен был не его голос. Ему был нужен голос Шеннона. Он вскочил, схватил телефон. Пролистал контакты до номера студии. Его пальцы дрожали. Это было безумием. Самоубийством. Но он не мог остановиться. Трубку сняли на втором гудке. — Алло? — произнес тот голос. Почти. Почти тот самый. Просто голос продюсера, слегка уставший. Джаред не мог вымолвить ни слова. Он просто слушал. Вживлял в память каждую частоту, каждую модуляцию. — Алло? — повторил «Шеннон», и в его тоне появилось легкое раздражение. — Кто это? — Это… Джаред, — выдавил он, чувствуя, как горло сжимается от спазма. На той стороне повисла короткая пауза, недоуменная. — Джаред? Что-то случилось? Ты странно звучишь. Он звучал как сумасшедший. Он и был сумасшедшим. — Нет. Просто… я записываю новый материал. — Он лихорадочно сочинял на ходу. — И мне нужен… нужен твой голос. Для сэмпла. Просто скажи что-нибудь. В микрофон. — Сейчас? — «Шеннон» рассмеялся. Но это был не тот смех. Это был вежливый, снисходительный звук человека, который удивлен просьбой от чудаковатого артиста. — Джаред, у меня сводка через пять минут. Может, потом? Или ты можешь прислать мне текст, я надиктую. Нет. Ему было нужно сейчас. Пока он не передумал. Пока он не разбил телефон о стену. — Пожалуйста, — его голос сорвался на шепот, на унизительную, детскую мольбу. — Один раз. Просто… скажи «Джей». Молчание. Длинное, неловкое. Он слышал, как на том конце кто-то вздохнул. Джаред судорожно нажал на кнопку записи на своем телефоне, пытаясь поймать этот звук, законсервировать его. — Хорошо. — Голос стал собранным, профессиональным. Он сделал небольшую паузу, будто поднося телефон ко рту ближе. — Джей. Одно слово. Короткое, чистое, лишенное всякого смысла, кроме прямого. Идеально произнесенное. И абсолютно пустое. В нем не было ни тепла, ни досады, ни усталости, ни любви. Ничего. — Спасибо, — прохрипел он и бросил трубку. Он стоял посреди комнаты, дрожа как в лихорадке, и снова и снова проигрывал эту секундную запись. Джей. Одно слово. Призрак голоса. Шепот из пустоты. Это было хуже, чем полная тишина. Он упал на колени, прижимая телефон к уху, словно пытался втиснуть этот звук себе в мозг, впечатать его в память. Но чем больше он слушал, тем очевиднее становилась пропасть. Тем яснее он понимал, что голос его Шенна, тот, единственный, настоящий, остался только в его голове. И он умирал, растворяясь, вытесняемый этой качественной, бездушной копией. Он вскрикнул — беззвучно, отчаянно — и швырнул телефон через всю комнату. Тот ударился о стену и развалился на части. Запись пропала. Тишина снова поглотила его. Глубокая, абсолютная, безжалостная. Он подполз к диктофону, все еще лежавшему на столе. Красный глазок все еще смотрел на него. Он нажал на запись. Поднес ко рту. И заговорил. Тихим, ровным, безупречно спокойным голосом человека, который достиг дна и теперь просто фиксирует факты. — Голос утрачен, — произнес он в микрофон. — Остался только его образ. И то, как он прикасался ко мне. Но и это начинает мутнеть. Мир стирает его. Систематически. Последовательно. Как ластик — карандашный набросок. Он сделал паузу, его дыхание было ровным и безжизненным. — Но я не позволю. Если мир стирает его, значит, я становлюсь миром. Я буду его памятью. Его голосом. Его прикосновением. Я буду им. Для себя самого. Он выключил диктофон. Красный глазок погас. Он поднялся, подошел к зеркалу в прихожей. Посмотрел на свое отражение — изможденное, бледное, с горящими глазами. Он медленно провел рукой по своему лицу, по губам, по шее. Закрыл глаза. И представил, что это не его рука. Он стоял перед зеркалом, и его отражение двоилось. Одно — изможденное, с лихорадочным блеском в глазах, с влажными следами на щеках. Другое — то, что он пытался увидеть за своим плечом. Тень, которую силой воли и безумия он пытался материализовать. Его пальцы дрожали, когда он расстегнул халат. Он сбросил его на пол, остался голым перед холодным стеклом. Воздух в прихожей был прохладным, мурашки побежали по коже. Он не видел себя. Он видел их. Его рука медленно поднялась и прикоснулась к его же собственному отражению — к губам. Он закрыл глаза. Помнишь, как ты целовал меня? Не как в кино. Нежно и жадно одновременно. Ты кусал мою нижнюю губу, прежде чем коснуться языком. Как будто пробовал на вкус. И я всегда терял дар речи. Всегда. Его пальцы скользнули вниз, по шее, к ключице. Он нажал, ища то место, которое Шенн всегда находил губами, едва прикоснувшись, вызывая дрожь. Ты говорил, что у меня здесь спрятано эхо. И если прислушаться, можно услышать мое сердце. Он повернулся к зеркалу боком, наблюдая за игрой мышц на своем торсе, представляя, как другая, более крупная ладонь лежит на его ребрах, чувствуя каждый вдох, каждое биение сердца под тонкой кожей. Твои руки. Они никогда не были нежными. Они были уверенными. Ты касался меня, и я понимал — это навсегда. Ты не спрашивал. Ты знал. Его собственная рука повторила этот жест — твердо, почти грубо, легла на живот, чуть ниже пупка. Пальцы вцепились в кожу, оставляя белые, а затем краснеющие отпечатки. Боль была острой, реальной. И такой одинокой. Он сглотнул ком в горле, его дыхание стало прерывистым. Другая рука опустилась ниже, обхватывая свое же бедро, впиваясь пальцами в мышцу. Он представлял, как Шенн прижимает его к стене, как его собственная спина упирается в холодную поверхность, а спереди — весь жар его тела. Ты любил смотреть на меня. В такие моменты. Ты не закрывал глаза. И я тонул в тебе. В этих глазах. Ты видел меня всего. Без прикрас. Без притворства. И ты не отворачивался. Его глаза были широко открыты, он смотрел в свое отражение, но видел другого. Видел, как его собственные зрачки расширяются от возбуждения, которое уже не отличалось от боли. Его рука двигалась между ног уже не лаская, а требуя, торопя, пытаясь силой вырвать у тела хоть крупицу того ощущения полного растворения, которое бывало только с ним. Ты входил в меня медленно. Всегда. Давая привыкнуть. И это было хуже любой резкости. Это растягивало момент до предела. И ты шептал… что шептал?.. Он замер, пытаясь поймать в памяти тот шепот. Но слышал только тишину и свой собственный прерывистый стон. — Шенн… — его голос сорвался на хрип, на сдавленный вопль. — Прошепчи. Прошепчи мне. В ответ — лишь его собственное горячее дыхание, запотевающее стекло. Его движения стали резкими, отчаянными. Он терся о свое отражение, пытаясь стирать границы, пытаясь проникнуть по ту сторону стекла, в тот мир, где он не был один. Где за его спиной дышал другой человек. Где губы касались его плеч, а зубы оставляли метки на его коже. Он представлял его вес. Его запах. Звук его голоса, срывающегося на низкий стон в самый пик. Все это смешалось в вихре, в котором реальность и память перестали иметь значение. Была только всепоглощающая нужда и жгучее, невыносимое одиночество. Он кончил с тихим, надорванным криком, прислонившись лбом к холодному, запотевшему от его дыхания зеркалу. Тело обмякло, по нему пробежала мелкая дрожь. Он стоял так, чувствуя, как липкое семя стекает по его внутренней стороне бедра, и смотрел сквозь мутное стекло на свое искаженное, заплаканное лицо. Ничего не изменилось. Он был один. Все так же один. Он медленно отступил от зеркала. Его ноги подкосились, и он опустился на пол, на груду сброшенного халата. Он сидел, обхватив колени, голый, дрожащий, и смотрел на свое отражение в зеркале — бледное, беспомощное, жалкое существо, только что пытавшееся заняться любовью с призраком. Стыд накатил новой, ледяной волной. Он закрыл лицо руками. Плечи его тряслись, но слез уже не было. Только сухие, беззвучные спазмы. Джаред поднял голову. Его взгляд упал на блокнот, лежащий на столике рядом. Он потянулся к нему, оставляя на обложке липкий отпечаток пальцев. Он открыл его на чистой странице. Рука сама потянулась к ручке. Он писал, не глядя, выводя слова крупными, рваными буквами, нажимая так, что бумага рвалась. Я ТЕБЯ НЕ ПРОШУ. Я ТЕБЯ ТРЕБУЮ. ВЕРНИСЬ. ВЕРНИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ. ЭТО НЕ ПРОСЬБА. ЭТО ПРИКАЗ. ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА. ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА ОСТАВЛЯТЬ МЕНЯ ЗДЕСЬ ОДНОГО. Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ. Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ ЗА ТО, ЧТО ТЫ ЗАСТАВЛЯЕШЬ МЕНЯ ЭТО ДЕЛАТЬ. ЗАСТАВЛЯЕШЬ МЕНЯ ПРИКАСАТЬСЯ К СЕБЕ И ВМЕСТО ТЕБЯ ВИДЕТЬ ТОЛЬКО СЕБЯ. Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ. ВЕРНИСЬ И ОБЪЯСНИСЬ. ВЕРНИСЬ И ОБЪЯСНИСЬ, КАК ТЫ СМЕЕШЬ Он швырнул блокнот через всю комнату. Тот ударился о стену, и листы, исписанные его почерком, разлетелись по полу как сухие листья. Джаред остался сидеть на полу, голый, среди разбросанных листов бумаги, в комнате, что пахла сексом и отчаянием. Он медленно поднял голову и снова посмотрел в зеркало. И в этот раз ему показалось, что в глубине стекла, за его собственным отражением, на мгновение мелькнула тень. Всего лишь мираж. Игра света. Но он замер, затаив дыхание. Он не видел лица. Не видел черт. Просто движение. Присутствие. Он не слышал голоса. Но в звенящей тишине ему почудился шепот, от которого застыла кровь в жилах. Я здесь Тишина после этого шёпота была громче любого крика. Джаред замер, не дыша, впиваясь взглядом в зеркало. Там было только его собственное, искаженное страхом и надеждой лицо. Никакой тени. Никакого движения. — Шенн? — его голос прозвучал потерянным шёпотом. Ничего. Он просидел так, может, минуту, может, час. Пока холод пола не въелся в кости, заставив его вздрогнуть. Он медленно поднялся, нашел взглядом халат и накинул его на дрожащие плечи. Действовал на автомате, словно лунатик. Разум был целиком поглощен тем единственным, сорвавшимся с губ тени словом. Я здесь Оно звенело в ушах, отзывалось эхом в пустом доме. Не его воображение. Не сон. Он услышал. Это было реально. Безумие приняло новую, более изощренную форму. Оно перестало быть пассивным страданием. Оно стало диалогом. Он не стал собирать разбросанные листы блокнота. Вместо этого он пошел по дому, медленно, как охотник, выслеживающий осторожного зверя. Его взгляд скользил по предметам, выискивая малейшие аномалии, искажения, следы. Кухня. Все было стерильно и пусто. Он открыл холодильник — полки ломились от его вегетарианской еды. Ни намека на мясо. Он хлопнул дверцей, разочарованный. И тут его взгляд упал на кофемашину. На ту самую, которой не было недели назад, которую он сам недавно купил. На ее панели горел крошечный зеленый огонек. «Готово». Он подошел ближе. В отсеке для использованных капсул лежала одна, уже холодная. Эфиопия. Любимый сорт Шеннона. Джаред медленно вынул капсулу. Она была еще влажной, пахла горьким, остывшим кофе. Его сердце заколотилось. Это было не воспоминание. Не мираж. Это был физический объект. Кто-то приходил сюда. Или… что-то проявило себя. Он не пил кофе. Он ненавидел кофе. Он обошел весь дом, сжимая в руке алюминиевую капсулу, как амулет. Ничего больше. Ни распахнутых окон, ни сквозняков. Только тишина и эта одна-единственная, осязаемая деталь, вписанная в реальность словно опечатка в священном тексте. Он вернулся в гостиную и опустился на диван, не выпуская капсулу из рук. Он перекатывал ее в пальцах, чувствуя ребристые грани, впитывая холод металла. — Хорошо, — прошептал он в тишину. — Ты здесь. Но где? Где? Он закрыл глаза, пытаясь не думать, не анализировать, а почувствовать. Где в этом доме пространство было самым плотным? Где воздух вибрировал иначе? Его ноги сами понесли его. Не в спальню. Не в студию. В гардеробную. Тесную, забитую одеждой, коробками, старыми костюмами со съемок. Место, где они хранили память в материальной форме. Он включил свет. Лампочки мигнули и загорелись тусклым желтым светом. Воздух пах лавандой и пылью. И… кожей. Слегка. Джаред замер, прислушиваясь. Тишина здесь была иной. Густой, настоянной на времени. Он прошел между стеллажами, проводя рукой по вешалкам. Его костюмы. Те самые, что он не смог выбросить, что висели здесь как музейные экспонаты. Он трогал рукав своей старой куртки. На локте была потертость. Он помнил, как Шенн один раз надел ее и упал на асфальт, возвращаясь с концерта. Пальцы наткнулись на что-то в кармане. Что-то маленькое, твердое. Он сунул руку в карман и вытащил зажигалку. Дешевую, одноразовую, с логотипом какого-то бара. Она была полупустая. Он щелкнул ею. Чиркнул искра, вспыхнуло маленькое, неровное пламя. Он задержал дыхание. Он не курил. Шеннон бросил. Эта зажигалка не могла здесь быть. Она была… свежей. Пришлой. Он потушил огонь и зажал зажигалку в кулаке. Пластмасса была теплой от его руки. Еще одна деталь. Еще один кирпичик в стене, возводимой между двумя реальностями. Он прислонился лбом к стопке своих свитеров на полке. Он чувствовал себя слепым, который тыкается в стены, пытаясь нарисовать карту невидимого лабиринта. — Я не понимаю правил, — прошептал он в шерсть. — Я не знаю, как играть. Дай знак. Дай знак, который я пойму. Он стоял так, затаив дыхание, вслушиваясь в тишину. И тогда он услышал. Не голос. Не звук. Запах. Слабый, едва уловимый, перебиваемый лавандой. Свежий, пряный запах дорогого одеколона. Того самого, что он подарил Шеннону на прошлое Рождество. Им пахло в этой комнате несколько недель назад, когда брат был. Запах был здесь. Сейчас. Он висел в воздухе, как призрак. Джаред медленно выпрямился. Он не видел никого. Не слышал никого. Но он чувствовал. Острую, физическую уверенность в том, что он не один. Что в двух сантиметрах от него, за тончайшей завесой, стоит кто-то другой. Дышит. Смотрит. Он протянул руку вперед, туда, где пахло одеколоном сильнее всего. Его пальцы встретили только пустой воздух. Но… он почувствовал сопротивление. Едва заметное, как натянутая шелковая нить. И легкое, почти неосязаемое изменение температуры. Он стоял с вытянутой рукой, не смея пошевелиться, и смотрел в пустоту перед собой. — Я тебя чувствую, — прошептал он. И это была не метафора. Это был физический факт. Мираж начал обретать плоть. Не зрительную. Не слуховую. Тактильную. Обонятельную. Мир давал сбой на уровне физики, на уровне химии. И это было в тысячу раз страшнее полного исчезновения.