Я помню

Сон накатил на него внезапно, как удар под дых, воспользовавшись минутной слабостью. Одна секунда — он сидел на полу в гардеробной, прислонившись к стеллажу, в руке зажата зажигалка, в ноздрях — призрак одеколона. Следующая — он стоит под низким свинцовым небом на краю свежевырытой могилы. Холодный ветер бил в лицо, забираясь под тонкую ткань его черного костюма. Он не помнил, как здесь оказался. Но знал — с абсолютной, леденящей уверенностью — чья это могила. Вокруг стояли люди. Сотни людей. Их лица были бледными, размытыми, как у плохо проявленных фотографий, но он узнавал их всех — мама, друзья, коллеги по группе, актеры, фанаты. И все они плакали. Или делали вид. Звук их рыданий был неестественно громким, навязчивым, как заезженная пластинка. Он пытался сдвинуться с места, подойти ближе к яме, но ноги были прикованы к сырой земле. Он мог только смотреть. Гроб был открыт. И в нем лежал Шеннон. Не восковая кукла, не бледная копия. Его Шеннон. С его родинками. С его руками, сложенными на груди — теми самыми руками, которые могли быть невероятно нежными и яростно сильными. Он был одет в тот самый серый свитер с дырой на локте. Он выглядел так, будто спит. Слишком живым. Слишком реальным. Кто-то из «скорбящих» — может, их менеджер Кларк — положил ему на плечо руку. — Держись, Джаред. Он был великим продюсером. Мы все скорбим. Джаред отшатнулся от этого прикосновения, как от ожога. — Какой продюсер? — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко, заглушая плач. — Это мой брат! Это Шенн! Он… Он не мог договорить. Слова застревали в горле комом. Вокруг все продолжали плакать. Никто не слышал его. Никто не видел его ужаса. Они видели только потерю ценного сотрудника. Творческого партнера. Не более того. Он снова посмотрел на гроб. И увидел, что лицо Шеннона начинает меняться. Цветущая, живая плоть стала приобретать восковую желтизну. Веки втянулись, обнажив сухую глазницу. Из уголка губ выступила капля темной, почти черной жидкости. — Нет! — закричал Джаред, наконец сорвавшись с места. Он рванулся вперед, расталкивая молчаливые, плачущие фигуры. — Нет, отойдите от него! Он не мертв! Вы не понимаете! Он упал на колени у края могилы, протягивая руки, пытаясь дотронуться до него, стереть эту ужасную перемену. Но между ним и гробом возникла невидимая стена. Он бился об нее кулаками, чувствуя, как кости трещат, но не мог пробиться. А Шеннон разлагался на глазах. Кожа трескалась, обнажая кости. Тот самый свитер истлевал, превращаясь в труху. От всего тела, от всей сущности человека, которого он любил, оставался лишь скелет в истлевшей одежде, пахнущий сырой землей и тленом. И тогда самый страшный, самый чудовищный звук. Тихий, безвоздушный шепот, доносящийся из глубины гроба, из оскаленного черепа: Я существовал. И я мертв. Это окончательно. Это навсегда. Крика, который вырвался из груди Джареда, не слышал никто. Его заглушил заунывный, фальшивый хор рыданий. Он проснулся с этим криком в горле. Он сидел на полу в гардеробной, весь мокрый от холодного пота, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Он судорожно, жадно глотал воздух, вглядываясь в знакомые очертания полок, в висящую одежду, пытаясь убедить себя, что это здесь — реальность. Но ощущение было слишком настоящим. Запах сырой земли и смерти все еще стоял в ноздрях, смешиваясь с запахом лаванды. Он смотрел на свои руки — чистые, целые. Но на них будто бы остались следы от ударов о невидимый барьер. Он поднялся, пошатываясь, и побрел в ванную. Включил свет. Его отражение в зеркале было бледным, как у покойника. Он плеснул в лицо ледяной воды, пытаясь смыть кошмар. Но он не уходил. Он впился в него когтями. Он смотрел на себя в зеркало и не видел разницы. Что реальнее? Этот холодный, пустой дом, где Шеннона никогда не было? Или та могила под свинцовым небом, где он лежал мертвый, но — настоящий? Где его оплакивали, пусть и не как брата, не как любовника, но хотя бы как человека? Что хуже? Быть единственным сумасшедшим, кто помнит призрак, чье существование отрицает вся Вселенная? Или знать, что он был, дотрагиваться до его холодного, бездыханного тела, иметь могилу, на которую можно принести цветы и выть от горя, которое поймут другие? Сейчас он был хранителем тайны, единственным свидетелем великой любви, которую стерли, как ошибку. Это было безумием, но безумием особого рода — возвышенным, трагическим. Но смерть… Смерть была банальной. Окончательной. Она ставила точку. В мире, где Шеннон был мертв, не было места надежде. Не было места вере, что однажды он вернется. Он сжал раковину белыми пальцами. Его трясло. Он чувствовал привкус тлена на языке. — Нет, — прошептал он своему отражению, и в глазах его загорелся новый, дикий огонь. — Нет. Лучше так. Лучше пусть его никогда не было. Лучше мое безумие. Он говорил это с исступленной убежденностью, пытаясь загнать обратно в подсознание тот жуткий образ разложения. Лучше быть одиноким богом в мире, где твоего любимого человека стерли, чем смертным в мире, где его убили. Потому что пока Шеннон не существовал официально, он мог жить здесь, в его памяти. В его доме. В призрачном запахе одеколона и в остывших кофейных капсулах. Он мог быть везде и нигде. Он мог быть бессмертным. А смерть… Смерть была концом. Джаред выпрямился. Дрожь постепенно уходила, сменяясь ледяным, безупречным спокойствием. Он знал ответ на свой вопрос. Он выбирал безумие. Он выбирал ту реальность, где надежда — даже самая призрачная, самая безумная — еще была возможна. Он вышел из ванной и уверенной походкой направился в гостиную. Он поднял с пола капсулу от кофе, погладил ее пальцем. — Ты здесь, — сказал он тишине, и в его голосе не было ни страха, ни мольбы. Была лишь констатация факта. — И пока я помню тебя, ты не умрешь. Никогда. Кошмар отступил, оставив после себя не ужас, а странную, извращенную уверенность. Он понял правила игры. И теперь был готов играть до конца. Ветер завывал за окном, гоняя по стеклу первые капли дождя. Джаред стоял посреди гостиной, зажимая в ладони кофейную капсулу. Алюминий впивался в кожу, но боль была далекой, чужой. Внутри него царила та самая ледяная ясность, что приходит после принятия самого страшного решения. Он больше не был пассивной жертвой. Он был участником. Со-творцом этой новой, ущербной реальности. И если вселенная решила стереть Шеннона, оставив лишь ему, Джареду, право и обязанность помнить, то он будет помнить так яростно, так дотошно, что заставит мир содрогнуться. Он подошел к стене, где висела их с Шенноном любимая фотография. Теперь на ней был только он один, улыбающийся в пустоту. Он сорвал ее со стены и, не глядя, швырнул за спину. Деревянная рамка лопнула с сухим, удовлетворяющим звуком. Потом он взял стул и потащил его в спальню. Поставил перед большим зеркалом в раме из темного дерева. Сел. Уставился на свое отражение. Не на себя. Через себя. — Хорошо, — произнес он вслух, и голос его звучал ровно, почти деловито. — Ты хочешь доказательств? Ты хочешь фактов? Я дам тебе их. Я создам его заново. Из ничего. Из воздуха. Из себя. Он закрыл глаза, откинув голову. Внутри него, за веками, разворачивалась кинолента их жизни. Он не просто вспоминал. Он входил в воспоминание. Он чувствовал текстуру рубашки Шеннона под пальцами в тот день, когда они ссорились из-за аранжировки. Чувствовал вкус его пота на своих губах после долгой репетиции. Слышал сдавленный стон, который брат издавал, когда… Джаред медленно провел рукой по своему горлу. Но это была не его рука. В его воображении это были пальцы Шеннона — грубоватые, с коротко остриженными ногтями. Он чувствовал давление, тепло чужой ладони. Его собственное дыхание перехватило. — Сильнее, — прошептал он, и его пальцы сжались. — Ты всегда делал это сильнее, когда был зол. Или возбужден. Он позволил голове запрокинуться, обнажая горло невидимому противнику, любовнику, призраку. Другая его рука скользнула под низ футболки, ладонь легла на плоский живот. — Ты всегда начинал отсюда, — его голос стал тише, гулкими, как будто он говорил изнутри транса. — Говорил, что хочешь почувствовать, как я дышу. Как я сжимаюсь внутри от ожидания. Его пальцы дрожали, скользя по коже. Он представлял не свои прикосновения, а чужие. Более крупную руку. Шрамы на костяшках. Он зажмуривался сильнее, и картина становилась ярче, почти осязаемой. Он встал перед зеркалом, не открывая глаз, и начал раздеваться. Не с порывом отчаяния, как тогда, а медленно, ритуально. Каждое движение было частью обряда. Он сбросил футболку. Расстегнул джинсы. Он был худой, почти истощенный. Ребра проступали под кожей, тени лежали в запавших ключицах. Но он не видел себя. Он видел другого, стоящего перед ним. Видел, как тот смотрит на него — голодным, оценивающим взглядом, от которого по коже бежали мурашки. — Говори, — приказал он пустоте, и его голос прозвучал низко, почти как… как его. — Скажи, что ты меня хочешь. Скажи, что я твой. Он ждал, затаив дыхание. И внутри своей головы он услышал. Не ушами. Мозгом. Памятью. Тот самый хриплый, сдавленный шепот. Ты мой. Весь. До последнего проклятого волоска на теле. Джаред вздохнул, и это был стон. Его рука сама потянулась вниз, но он остановил ее. Нет. Не его рука. Он повернулся спиной к зеркалу, представляя, что его прижимают к себе. Спиной к груди. Ягодицы к бедрам. Горячее дыхание в его волосах. Он прислонился к зеркалу, и стекло оказалось ледяным, заставляя его вздрогнуть. Контраст с воображаемым жаром за спиной был пыткой и наслаждением. — Сделай это, — прошептал он, вжимаясь в холодное стекло. — Сделай меня твоим. Отметь меня. Чтобы все видели. Он чувствовал это. Давление. Трение. Призрачную боль, которая была сладкой, потому что была связана с ним. Повернув голову он видел свое отражение — запрокинутое лицо с полузакрытыми глазами, раздувающимися ноздрями, открытым ртом. И за своим плечом — смутный силуэт. Тень. Отблеск света на стекле, принявший нужную форму. Его дыхание сбилось, стало частым, прерывистым. Он двигался против холодного стекла, в такт призрачным толчкам, которые его разум выстраивал с пугающей, болезненной точностью. Он чувствовал каждую деталь. Шероховатость джинсовой ткани о свою кожу. Укус на своей шее. Капли пота между лопатками. Это было приношение. Сакральный акт, в котором он был и жрецом, и жертвой, и божеством. Он кончил внезапно, с тихим, надорванным стоном, прислонившись лбом к раме зеркала. Стекло запотело от его дыхания. Тело обмякло, по нему пробежала мелкая дрожь. Он стоял так, чувствуя, как реальность медленно и неохотно возвращается — холод пола под босыми ногами, липкость на животе, леденящий холод стекла. Он медленно открыл глаза. Его отражение было размытым, искаженным каплями пота и пара. Джаред провел рукой по запотевшей поверхности, стирая пелену. И за его плечом, в глубине отражения, на мгновение мелькнуло нечто. Не тень. Не игра света. Четкий, ясный профиль. Темные волосы. Линия скулы. И — он был в этом уверен — прожигающий насквозь взгляд, устремленный прямо на него. Он замер, не дыша. Сердце пропустило удар, а потом заработало с бешеной скоростью. Отражение не исчезало. Оно становилось все четче, как проявленная фотография в химической ванночке. Он видел теперь не только профиль, а половину лица. Губы. Излом брови. Он медленно, боясь спугнуть, повернулся лицом к зеркалу, оставаясь внутри отражения. Он боялся обернуться в реальной комнате. Он боялся увидеть пустоту. Он смотрел в зеркало перед собой. И видел за своей спиной, в реальной, осязаемой комнате, фигуру. Стоящую в двух шагах. Молчаливую. Смотрящую на него. Это был не «продюсер». Это был его Шенн. Таким, каким он запомнил его в последний вечер. Усталым. С легкой щетиной. С тем самым взглядом — уставшим, любящим, бесконечно родным. Джаред не смел пошевелиться. Он боялся моргнуть. Он только смотрел в зеркало, встречаясь с тем взглядом, и слезы беззвучно текли по его лицу. Он видел, как губы призрака шевельнулись. Не было звука. Но по движению он понял. Я здесь. И тогда Джаред понял самую страшную и самую прекрасную правду. Он не возвращал его. Он не находил его. Он творил его. Силой своей памяти, своей боли, своей любви. Он буквально вытаскивал его из небытия, придавая ему форму в этом мире. Он был не свидетелем. Он был Богом. И его творение смотрело на него с бездной тоски в глазах. Джаред не дышал. Он боялся, что одно неверное движение, один звук — и хрупкое видение рассыплется, как дым. Он стоял, впиваясь взглядом в отражение в зеркале, в тот ясный, усталый профиль за своей спиной. Он видел каждую деталь — отсвет тусклого света на щеке, знакомую линию брови, даже мельчайшие морщинки у глаз, которые появлялись, когда Шеннон щурился. Он медленно, с бесконечной осторожностью, поднял руку. Не оборачиваясь. Он поднял ее так, чтобы в зеркале его пальцы встретились с пальцами призрака. В отражении их руки почти соприкоснулись. В реальности его пальцы упирались в холодное, непроницаемое стекло. Боль от этого несоответствия была острее любого ножа. Он видел их — почти соединенными. Он чувствовал только свое одинокое прикосновение к зеркалу. — Шенн, — его голос сорвался с губ хриплым, разбитым шепотом. Это был не вопрос. Это была мольба. Подтверждение. В зеркале губы призрака дрогнули. Снова то беззвучное, читаемое по губам: Я здесь. И тогда Джаред почувствовал это. Не в зеркале. В воздухе. Прямо за спиной. Изменение давления. Тепло. Слабый, едва уловимый, но неоспоримый запах — кожи, пота, той самой дорогой туалетной воды. Запах, который он не мог вообразить, потому что не помнил его так ярко. Он чувствовал его кожей, волосками на руках, всем своим существом. Он зажмурился, и по его лицу снова потекли слезы, но теперь это были слезы не отчаяния, а жуткого, невыносимого узнавания. Он почувствовал дыхание. Теплое. На своей шее. Прямо под левым ухом, в том самом месте, которое Шенн всегда… Он вздрогнул всем телом, и рука его дрогнула, соскользнув со стекла. В тот же миг ощущения исчезли. Тепло испарилось. Запах растворился в спертом воздухе спальни. Он судорожно распахнул глаза. Зеркало было пустым. В нем отражался только он один — бледный, дрожащий, с мокрым от слез лицом. И комната за его спиной. Пустая. Тишина вернулась, густая, всепоглощающая, давящая. Он не стал кричать. Не стал рвать на себе волосы. Он медленно опустился на колени перед зеркалом, как перед алтарем. Его плечи тряслись, но внутри бушевало не безумие, а лихорадочная, яростная уверенность. Это был не сон. Не галлюцинация. Это было проявление. Мир дал трещину, и сквозь нее на мгновение прорвалось то, что было стерто. Он поднял голову и посмотрел на свое отражение. Его глаза горели. — Я не позволю тебе уйти, — прошептал он, и в его голосе звучала не мольба, а обещание. — Я теперь знаю. Ты здесь. Ты борешься. И я буду бороться с тобой. Он поднялся с пола, движением внезапно полным странной, почти механической энергии. Он прошел в гостиную, поднял с пола разбросанные листы своего блокнота. Он не просто собирал их — он приводил в порядок. Систематизировал. Он был больше не архивариусом. Он был инженером, собирающим машину для воскрешения. Он нашел диктофон, вставил новую кассету. Он говорил в него уже не с отчаянием, а с холодной концентрацией ученого, фиксирующего эксперимент. — День… не знаю какой. Произошел контакт. Визуальный и тактильный. Крайне нестабильный. Связан с сильным эмоциональным всплеском и, возможно, с… — он замолчал, подбирая слово, — с актом направленной воли. Не простого воспоминания. А требования. Требования его вернуть. Он выключил диктофон и принялся заносить наблюдения в блокнот, восстанавливая испорченные страницы. Его почерк был твердым, уверенным. Думаю, его возвращение возможно. Оно зависит от силы памяти. Но не пассивной. Активной. Творящей. Я не просто помню. Я вызываю. Нужна тотальная концентрация. Вход в состояние, близкое к трансу. Мобилизация всех органов чувств. Не «вспомнить запах», а «уловить его сейчас». Не «представить прикосновение», а «почувствовать его на коже». Но возможен полный разрыв с объективной реальностью. Но объективная реальность — это ложь. Следовательно, все оправданно. Он писал, и его разум, всегда стремившийся к контролю, наконец обрел его — не над внешним миром, а над миром внутренним. Он понял правила. Это была не магия. Это была физика. Физика памяти, боли и любви. Он отложил блокнот и подошел к окну. Дождь усиливался, струи воды извивались по стеклу, как живые существа. Город тонул в серой, мутной пелене. Он не видел города. Он видел поле битвы. И он знал, что битва только начинается. Он больше не был жертвой. Он был медиумом. Проводником. Тем, кто стоит на пороге двух миров и держит дверь приоткрытой. Он обернулся и окинул взглядом свой дом. Это был не склеп. Это была мастерская. Лаборатория. Место силы. — Хорошо, — сказал он пустоте, и в его голосе снова зазвучали знакомые, почти утраченные нотки — решимость, собранность, легкое высокомерие человека, который знает себе цену. Джаред Лето, перфекционист, добивающийся своего любой ценой. — Играем дальше. Я теперь знаю, как выиграть. Он улыбнулся. Это была не счастливая улыбка. Это был оскал охотника, который учуял кровь. Он знал, что это ненормально. Что это путь в никуда. Но это был его путь. Единственный, который имел значение. Он подошел к тому месту, где стоял призрак, и закрыл глаза, вновь вызывая в памяти каждую деталь. — Я тебя найду, — пообещал он шепотом, обращенным уже не в пустоту, а в ту самую щель между мирами. — Я вытащу тебя обратно. По кусочку. По атому. Я не остановлюсь. И в тишине дома ему снова почудился ответ. Не звук. Не слово. Чувство. Согласие.