Я помню

Заброшенная фабрика была огромной. Цеха с гигантскими, ржавыми машинами, непонятного назначения. Забитые комнаты с остатками мебели. Горы хлама. И тишина. Бездонная, всепоглощающая. В дальнем углу цеха он наткнулся на большое, почти целое витринное стекло, прислоненное к стене. Солнце падало на него под углом, превращая в темное, но четкое зеркало. Он остановился перед ним, как вкопанный. В отражении он видел незнакомца. Длинные, волосы. Впалые щеки. Глаза, горящие в глубоких глазницах. Одежда, висящая на исхудавшем теле. Он был похож на выжившего после апокалипсиса. На призрака. Джаред стоял, смотря на этого незнакомца, и чувствовал, как внутри него нарастает паника. Это был он? Таким он стал? Таким его видел… он? И тогда в отражении что-то изменилось. Сначала он подумал, что это игра света. Но нет. Его отражение… улыбнулось. Не его улыбкой. Более широкой, с ямочкой на щеке. Его глаза смягчились, наполнились теплом и такой бездонной нежностью, что у Джареда перехватило дыхание. Это длилось мгновение. Один миг. Потом отражение снова стало его собственным — испуганным, изможденным, потерянным. Джаред рухнул на колени перед стеклом, уткнувшись лбом в холодную бетонную крошку, не в силах вынести этого. Этой мимолетной, совершенной любви, явленной ему в его собственном отражении. Этого доказательства, что его видят. Таким, какой он есть сейчас. И таким, каким он был и каким его помнят. Таким, каким его любят. Он плакал долго, выворачиваясь наизнанку. А когда слезы иссякли, он поднял голову. Отражение было снова его — заплаканным, разбитым. Но что-то изменилось. Он смотрел на себя и видел не только уродство и упадок. Он видел того, кого любили. Того, ради кого старались, преодолевая невозможное. Он медленно поднялся, подошел к стеклу и прижался к нему щекой. — Прости, — прошептал он. Себе. Ему. — Прости, что я такой. Прости, что заставляю тебя смотреть на это. Стекло оставалось холодным и немым. Но в тишине ему почудился беззвучный ответ: Я всегда буду смотреть на тебя. Ты — самое прекрасное, что я видел. Он остался у зеркала до самого вечера. Сидел перед ним, как перед костром, и рассказывал. О своем страхе. О своей тоске. О своей любви. И ему казалось, что его слушают. Что по ту сторону стекла кто-то сидит, подперев голову рукой, и кивает, и понимает. Когда стемнело, Джаред достал из рюкзака свечу — ту самую, из Непала. Он зажег ее. Маленькое, дрожащее пламя озарило клочок пространства вокруг него, отбрасывая на стены его гигантскую, пляшущую тень. Он поставил свечу на пол перед собой. Он достал блокнот и ручку, но писать не стал. Он просто открыл его на чистой странице и положил рядом. Он сидел в круге света, в центре огромной, темной вселенной забвения, и ждал. Он отдал себя на волю тишины. На волю того, что жило в ней. И тишина начала отвечать. Сначала это были просто звуки. Скрип. Шорох. Падение капли. Потом они стали складываться в ритм. Сложный, прихотливый, живой. Затем в носу защекотало знакомым запахом — пыли, пота и старого дерева. Так пах их первый гараж. А потом он почувствовал легкое дуновение на своей щеке. Как будто кто-то провел рукой по его коже, смахнув капли дождя. Он закрыл глаза. Он больше не пытался видеть. Он позволял себе чувствовать. И он чувствовал, как пространство вокруг него наполняется. Невидимое, но неоспоримое присутствие обволакивало его, входило в него, становилось частью его. Он не был больше Джаредом, бегущим от врачей. Он был точкой. Местом встречи. Храмом для одного-единственного прихожанина. Он открыл глаза и посмотрел на свечу. Пламя колыхалось, вытягивалось, и в его дрожащем свете ему показалось, что напротив него, по ту сторону огня, сидит кто-то еще. Темноволосый. Усталый. Улыбающийся. Джаред медленно протянул руку через пламя. Он не чувствовал жара. Только легкое, едва уловимое сопротивление, как от натянутой пленки. Его пальцы коснулись чего-то твердого. Не кожи. Не ткани. Чего-то другого. Но реального. Он сидел так, с вытянутой рукой, чувствуя под пальцами пульсацию тишины, биение другого сердца в такт своему, и знал, что дошел до конца. До самого дна. И нашел там не пустоту. Он нашел его. Он улыбнулся в темноту, и его улыбку кто-то отразил по ту сторону свечи. Внезапно пламя свечи резко качнулось и погасло, погрузив все в абсолютную, непроглядную тьму. Но на этот раз тьма не была пустой. Она была наполненной. Плотной. Живой. И в ней зазвучал голос. Не из колонки. Не из памяти. Рядом. Совсем рядом. Тихий. Хриплый. Узнаваемый до слёз. Спи, Джей. Я здесь. Джаред закрыл глаза. Он не пытался больше ничего понять. Он просто сдался. Сдался на милость этой тьмы. Этого голоса. Этой правды. Он слышал, как его собственное дыхание выравнивается, как сердцебиение замедляется. Он чувствовал, как чьи-то пальцы — настоящие, твердые, теплые — разжимают его сведенную судорогой руку и берут ее в свою. Он не видел ничего. Но он чувствовал все. И наконец, впервые за долгие-долгие месяцы, Джаред Лето уснул. Не провалился в забытье. Не потерял сознание. Уснул. Крепко. Без сновидений. С ощущением, что он не один. Что его рука лежит в руке брата. И что так будет всегда. Насколько всегда может длиться вечность.