В твоих руках

      Истошный крик рассек тишину прохладного утра. Испугавшись, Эва подскочила с постели, подбежала к окну, что выходило на двор с небольшим садом и водоемом посередине. Заметив тело, лежащее на воде лицом вниз, она в ужасе прикрыла руками рот.              Нужно позвать Исмана, вдруг еще можно помочь.. — подумала про себя.              Облачившись в накидку поверх голого тела, она понеслась по коридорам дворца, вниз, к выходу, где уже суетились меджаи и слуги. Эва вбежала в сад, и ее тут же схватила крепкая рука эпистата. Он прижал ее к себе, говоря тихо, печально:              — Стой, Эва. Не смотри.              Что-то в его голосе усиливало тревогу. Она попыталась вырваться, но безуспешно.              — Пусти! Что..              Выгнувшись через плечо Амена, она вдруг увидела то, что он так старался скрыть. Тизиан и двое охотников уложили распухшее посеревшее тело ее названного брата на землю в нескольких шагах от них. Эва замерла, не в силах пошевелиться, безотрывно смотрела в открытые мутные глаза, что когда-то сияли ярче солнца и звезд, были единственным, что освещает тьму в ее жизни.              Мир вокруг нее обратился в звук, тонкий и оглушительный, будто разрезающий изнутри и снаружи. Боль вытесняла все страхи, все чувства замещала собой. Боль камнем легла на сердце, утягивая на самое дно, погребая под бурым илом. Это чувство не вытравить, не пережить — оно будет с ней до последнего вздоха.              Амен заставил ее отвернуться, но теперь Эва и не сопротивлялась, точно тряпичная кукла, что отчего-то держится на ногах. Он обнимал ее, закрывая собой от целого мира. Жаль, что уже слишком поздно.              Она хотела бы провалиться в небытие, пропасть, не существовать вовсе, но запах граната и мирта, исходящий от его горячей кожи, держит в сознании, заставляет дышать. И сейчас она ненавидит его за это, винит в своей агонии. Хочет оттолкнуть, страшась, что и вправду получится. Ведь если он отпустит ее — ей уже не за чем будет держаться.              Эва чувствует, как ноги ее отрываются от земли, как бессильное тело покоится в крепких руках. Куда Амен несет ее — в комнату или к берегу Нила, чтобы бросить в цветущие воды — ей безразлично. Пелена слез скрывает дорогу, а скоро глаза и вовсе закрываются, погружая ее в смолистую холодную темноту. Сквозь мрак является ей нефритовый взгляд, что горит ярким зеленым светом, а насмешливый голос звучит в голове: — Свой урок ты получишь завтра.              Отчаяние не оставляло Эву даже в этом болезненном полусне. Ей виделись жесткие руки Исмана, его мягкие кудри и теплая улыбка. Его смех, неизменно искренний и такой заразительный — никто другой в целом мире не мог так смеяться. Он умел находить радость в мелочах и разделял ее с ней — так, что с лихвой хватало обоим. А теперь..              Исман умел находить нужные слова, умел молчать и просто быть рядом. Он никогда не проходил мимо человека в беде, всегда готовый протянуть руку помощи. Рискующий собой ради блага других, он заслуживал жизни больше прочих, но погиб, расплачиваясь за ее оплошность.              Несколько раз она просыпалась, осознавая произошедшее, и беззвучно роняла слезы. В ней не осталось ничего от прежней Эвы — живой и к чему-то стремящейся. Только слабость, желание уснуть вновь и никогда уже не открыть глаза. Закрываться от мира было привычным и понятным ей способом выжить. Сейчас же этого оказалось недостаточно, потому Эва закрылась даже от себя самой.       

***

      Все ночи Амен проводил возле нее. Он хотел бы быть ближе, лечь с ней рядом, прижать к груди, позволив ей выплакать всю печаль. Хотел обнять ее, когда она всхлипывала во сне. И все же, боясь испугать ее снова, он лишь занимал широкое кресло в углу просторной спальни, изредка приближаясь к Эве, рассматривая ее лицо, едва касаясь волос.              Он помнил, как она испугалась его, и помнил данное обещание. Она не хотела его близости, все произошедшее между ними тогда случилось из ее страха перед ним — это было ясно ему теперь. Мысль эта ранила, скребла прямо по сердцу. Амен никогда не брал женщину силой, сама мысль об этом казалась ему отвратительной. Ему хотелось верить, что Эвтида сама к нему тянется, а она всего лишь надеялась не умереть от его руки. В ее глазах он — чудовище, и он понимает, что этого не изменить, не ждет, что она передумает. Просто хочет быть рядом, быть тем, кто ей сейчас нужен, пусть и сама Эва об этом не знает.              Она отказывалась от еды, не вставала и не разговаривала, будто отсутствовала в собственном теле. Несколько раз у нее случалась лихорадка. Эти моменты Амену давались сложнее всего, но он никого не подпускал к ней, не звал слуг и лекарей. Он сам стирал испарину с ее кожи влажной тканью, сидя на полу возле кровати — самое близкое расстояние, которое мог он себе позволить. Сам поил ее целебным отваром, расчесывал спутавшиеся волосы.              По утрам он с трудом заставлял себя покинуть покои, ставшие ее обителью — все же выполнять свой долг Верховный эпистат был обязан. Но все валилось из рук, холодный разум охотника подводил его впервые в жизни. Тизиан, всегда точно все подмечающий, без приказа взял на себя все посильные вопросы, позволяя другу сохранить силы для главного. Амен должен выяснить, кто совершил убийство в царском дворце. Уверенности его здесь не достаточно. Фараон потребует доказательств, а слова маленькой напуганной шезму вряд ли его убедят. Но как взяться за работу, когда все мысли его с ней рядом?                     Он приказал слугам ежечасно отчитываться о ее состоянии, но новости никогда не отличались. Эва так и оставалась замкнутой в собственном кошмаре, пока брат не заговорил с ней во сне.              — Ты спишь слишком долго, Эме..              Сидя в тени старого дерева, Исман притянул ее за плечи, и Эва спиной прижалась к его груди. Это его голос, его глаза, но все не по-настоящему. Она понимала это, потому что не чувствовала тепла кожи, не ощущала запаха. Ее Исман пах солнечным светом и домом, зелеными травами и морской солью. Сейчас рядом с ней лишь иллюзия, и все же она была счастлива провести это мгновение с образом самого дорогого для нее человека.              — Ты должна открыть глаза, слышишь? Нельзя навечно спрятаться от правды.              — Я не хочу этой правды. — отвечала она, глядя на руки, обнимающие ее.              — Но ты ее не изменишь.              — Чего ты хочешь от меня? — сквозь слезы выкрикнула с раздражением.              — Я не смог тебя защитить. Он сможет.                     Эва открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого солнца, что светило прямо на ее лицо. Странно, как она не заметила этого раньше. Она повернула голову, оглядывая незнакомые ей покои. Приподнявшись на локтях, откинула одеяло, рассматривала ночное платье, которое точно принадлежало не ей.              Встать оказалось сложнее, тело затекло и не слушалось. Она все же заставила себя опустить ноги на пол, сделать шаг, и еще один. Что же это за место? Убранство дорогое, но не вычурное. Здесь ничего лишнего, но явно лучшее из необходимого.              Смола кифи курилась на столике у стены, там же лежали массивные золотые браслеты и нагрудная пектораль. Эва точно знала, кому принадлежат эти украшения. Она смотрела на них, пытаясь понять, может ли так выглядеть спальня эпистата? Она видела ее лишь издалека, но казалось, что здесь расположено все иначе. Да и зачем бы Амену приводить ее в свои покои..              Подойдя к окну, Эва вцепилась пальцами в его край. Прекрасный зеленый сад с прудом заставили ее вспомнить — она была здесь совсем недавно, в его сне. Неужели эпистат привел ее в собственный дом?              Дверь отворилась, и служанка, ахнув, выронила поднос из рук, разбив все чаши и склянки с отварами.              — Прости, госпожа, сейчас же все уберу.              Не дожидаясь ответа, девушка выбежала прочь, со всех ног устремилась ко дворцу. За такую весть господин щедро ее наградит.              Эва забыла о служанке сразу же, стоило той скрыться из виду. Она снова развернулась к окну, задумчиво разглядывая спокойную водную гладь в окружении зелени. Для чего она здесь, чего хочет от нее Амен?              Должно быть, прислуга тотчас доложит ему о ее пробуждении. Нужно одеться подобающе, не встречать же его в таком виде. Искать вещи ей не пришлось — приготовленное для нее платье было на виду.              Эва села перед зеркалом, разглядывая свое лицо. Если не считать черноты под глазами, выглядит она вполне сносно, будто и не провалялась в беспамятстве несколько дней к ряду. Даже волосы ее аккуратно уложены. Похоже, эпистат приказал, чтобы о ней позаботились.       

***

             Услышав, что Эвтида пришла в себя, Амен тут же покинул дворец, вскочил на лошадь и за пару минут примчался к своему дому. У самых ворот остановился, задумавшись: он действительно бросил все, лишь бы скорее ее увидеть. В нетерпении он поднимался в собственную спальню, без стука вошел внутрь. Не смог скрыть довольной улыбки, когда наконец увидел ее.              — Нарядилась. Отрадно.              Она расправила подол платья, отводя печальный взгляд.              — Куда ты привел меня, господин? Что это за место?              Он холодно ухмыльнулся:              — Не признала? В моем сне не его видела разве?              Эва зарделась от его прямолинейности. Амен не пытался обходить острых углов, не смущался того, что она увидела нечто сокровенное, не предназначенное для чужих глаз. Казалось, он вовсе не испытывал неловкости, чего нельзя сказать о ней.              — Я благодарна тебе, но хочу понять: почему я здесь?              — Ты говорила, что в дворцовых покоях тебе одиноко и страшно. Решил, что здесь будет спокойнее. Ошибся?              — Нет! — ответила слишком поспешно. — Нет.. Стеснять тебя стыдно только.              — Брось это, Неферут. Нужно что — проси слуг, все сделают. Я тебя не потревожу. Понадоблюсь — кабинет мой за первой дверью от лестницы.              Он собрался уйти, но замер, почувствовав, как ее маленькие ладони ухватились за его руку. Она прошептала робко:              — Выслушай, прошу..              Амен обернулся, глядя на дрожащие в ее глазах слезы.              — Расскажешь все завтра. Не думай, что смерть его забудется и сойдет с рук. Каждый, кто повинен — ответит, таково мое слово. — он легко провел по ее волосам. — Дай себе время, не то опять сляжешь. Отчаянием своим брату ты не поможешь.              Он хотел бы заключить ее в объятия, вдыхать аромат ее волос. Хотел бы рассказать ей, как она сильна и со всем сможет справиться, пообещать, что всегда будет с ней рядом. Но вопреки собственному желанию, Амен оставил ее одну, все силы тратя на то, чтобы только не обернуться.       

***

             Вскоре явился Ливий. Он напоил Эву снадобьем, что обещало успокоение, и на какое-то время оно даже подействовало. Лекарь заставил ее поесть, а после надолго остался с ней рядом, разделяя воспоминания и боль утраты. Он старался припоминать самые радостные моменты, связанные с Исманом, и Эва отвечала на его рассказы горькой улыбкой. Ей хотелось слушать, пусть это и было болезненно. В этих историях он будто снова был среди живых; казалось, вот-вот откроется дверь, и он одарит ее теплой улыбкой. Но действие отвара сходило на нет, и самообман рассеивался; слова о названном брате сыпались крупной солью на израненную душу. Эва обессиленно прикрыла глаза, чувствуя, как слезы катятся по ее лицу.              Ливий снова предложил ей снадобье, но она отказалась. Разговаривать больше не было сил, и она попросила его уйти. Лекарь долго обнимал ее на прощание, так выражая скорбь о том, кто и ему стал близким другом. Когда он ушел, Эва могла больше не сдерживаться. Стиснув зубы, она уткнулась в подушку, выплескивая ярость и боль, скопившуюся внутри.       

***

             Солнце давно скрылось за горизонтом, а она так и сидела на кровати, обнимая колени. Из широкого окна лунный свет лился в комнату, довершая тоскливую картину.              Ей страшно хотелось тишины, одиночества, такого привычного ей, и в то же время до одури не хотелось. Она просто устала бороться. С жизнью, со страхом, с собой. Почему бы не сдаться, хоть в чем-то? Только один раз..              Ноги сами понесли ее к рабочему кабинету Верховного эпистата. Она остановилась у двери, раздумывая, стоит ли ей войти. Может, развернуться, пока не поздно? Нет, она уже не сможет уйти.              Проклиная собственную глупость, Эва несмело постучала и заглянула внутрь, встречаясь с его тяжелым взглядом.              — Позволишь? Я просто посижу тихо, не стану мешать.              Амен жестом пригласил ее войти. Должно быть, совсем ее одолела печаль, раз пришла к нему. Ей теперь не с кем делить свою боль, совсем одна в целом мире. Внутри кололось осознание — он тоже приложил к этому руку. Откуда взялось в нем это сожаление, разве не делал он то, что должно? Отгоняя мысли, он обмакнул калам в чернила и продолжил писать.              Она наблюдала за тем, как работает Амен, как хмурит брови, поджимает губы, задумавшись. Ей захотелось коснуться его лица, медленно провести по его коже пальцами, чтобы он расслабился, легко улыбнулся. Захотелось руками обвить его шею, оставить осторожный поцелуй на щеке, всего один..              Он поднял взгляд на Эву, будто почувствовал ее пристальное внимание. Снова ему мерещится нежность в ее глазах, снова он представляет, как видит в них желание, а не страх. Амен ждет, когда она отвернется, ждет, когда выдаст свой испуг. Но глаза цвета янтаря горят все ярче, дыхание становится глубже, быстрее.              Повинуясь странному порыву, Эва поднимается с места, делает шаг вперед, еще один. Она останавливается перед его рабочим столом, не отводя взгляда. В комнате вмиг стало душно. Воздух между ними густой и терпкий. Его глаза обжигают, предостерегают от следующего шага, но Эва все равно его делает.              Встав со стула, Амен приближается к ней. Оказавшись совсем рядом, задевает дыханием и проходит мимо. Разъярившись, Эва оборачивается и следит недовольными глазами за каждым его действием. Как он наливает воду из медного кувшина в чашу, как выпивает и наливает снова.              — Хочешь? — спрашивает, не оборачиваясь.              — Да. — ответ ее совсем не о воде.              Амен возвращается к ней, протягивает чашу. Смотрит, как вода касается ее губ.              Исфет..              Все внутри него отзывается на ее игру. Напряжение становится трудноскрываемым. Он идет дальше, дальше от нее, берет свиток со своего стола и располагается на кушетке у стены, широко расставив ноги. Амен вглядывается в текст и не может прочесть ни слова. Как не пытается он закрываться, а глаза все равно ее ищут. Лишь на мгновение он сдается, потакая собственной слабости, и мгновения этого достаточно, чтобы вконец лишить его способности сопротивляться.              Пламя от масляной лампы будто гладит светом ее стройное тело, очерчивая изгибы. Ее тень двигается на стене, гипнотизирует, сводит с ума. Амен крепче сжимает свиток в руках, словно последнюю опору, но ничто не поможет, ведь плавными шагами она уже ступает ему навстречу.              Высокий вырез ее платья обнажает бедро, украшенное золотистым обручем. Огонь, отражающийся на нем, разгорается в глазах эпистата все сильнее с каждым ее движением. Эва сама еще не осознает, как тянет ее играть с этим огнем, как тянет его коснуться, сгореть.              Она останавливается в шаге от него, делает вид, что рассматривает роспись на стене, невзначай пальцами проводит по спинке кушетки.              Зачем она дразнит его, чего добивается? Выдерживать это не осталось сил. Властной рукой Амен притянул ее к себе на колени, спросил хрипло, почти угрожающе, носом касаясь шеи:              — Что делаешь?              Не ответив, Эва повернулась к нему, все же опустив взгляд. Амен мягко коснулся ее ладони, сплел их пальцы. Этот жест заставил ее сердце зайтись в бешеном ритме. Верховный эпистат, ночной кошмар черномагов, безжалостный убийца всех шезму с ней нежен и бережен. Он не удерживал ее, пожелай Эва уйти — она бы не встретила сопротивления. Но вместо того она мечтает оказаться в капкане его рук, мечтает никогда из него не выбраться.              Она уже знает, как вести себя, когда он в гневе, но как быть сейчас, ей неведомо. Что делать с тем, что ощущает она к тому, кто со дня на день сомкнет руки на ее горле? Тело решает за нее, подается назад, к нему ближе. Эва слышит его сердце, чувствует кожей его стук. Но не знает, что бьется оно в ее руках, покрывается трещинами, словно скорлупа в ее длинных пальцах.              Она поднимает глаза, встречаясь с его затуманенным взглядом, и вновь отворачивается. Но в этот раз он не позволяет ей закрыться. К Исфету все, она доигралась!              Амен разворачивает ее лицо к себе и не медля целует. Его язык проскальзывает в ее рот, встречаясь с ее языком. От удовольствия он закрывает глаза. Пытается вспомнить, было ли с ним такое когда-то? Но в голове один только образ — Эвтида. Дерзкая, смелая, совершенная в своем безрассудстве. Доводящая его до безумия, крадущая волю, возрождающая тепло в душе. Дарующая жизнь — не зря нарекли так. Лишь рядом с ней он живой.              Звук ее дыхания будоражит, аромат околдовывает. Амен едва сдерживается, чтобы не уложить ее прямо на этот стол, разорвать на ней платье, сжимать руками, целовать голую грудь. Но снова увидеть в ней страх было бы слишком болезненно. Он совсем сбит с толку — если боится она, зачем льнет к нему, зачем целует нетерпеливо? Почему так смотрит в его глаза, тянется без опаски?              Эва должна бы корить себя, сгорать от стыда за то, что живет и чувствует, когда брат ее готовится к суду Осириса, но на этот короткий миг она позволяет себе забыться. Рядом с Аменом она не чувствует прежней боли и страха, его тепло будто затягивает дыру в ее сердце. Тело ее вздрагивает от ощущения того, как он все сильнее упирается в нее сзади. Ей известно, что это значит. Немного боязно, и все же..              Эва бедрами подается назад, прижимается к нему вплотную, отчего он выдыхает шумно, сжимая ее волосы. За окнами раздается шум, и он понимает, что убьет любого, кто посмеет сейчас их прервать. Но голос разума пробивается сквозь затянувший его дурман: это необходимо прекратить. Пересилив себя не сразу, Амен упирается лбом в ее плечо, с горечью произносит:              — Стой.              Но она не может остановиться, тянется к нему, нежными поцелуями покрывает его шею, стягивая пальцами волосы на его затылке. Он не хочет ее останавливать, не хочет, чтобы ласка ее прекращалась.. и все же он должен. Амен отстраняет ее от себя, в последний раз мягко касается губ. Говорит ей:              — Остановись, Неферут. Сейчас утешения ищешь, а после жалеть будешь.              — Я не хочу жалеть о тебе.              Амен тонет в ее глазах, плавится изнутри от слов ее, обращенных к самому его сердцу. Все заходит слишком далеко. Он должен принять решение, пока не стало поздно, пока он еще может сделать то, что обязан. А может ли?              — Глубокая ночь уже. Идем, провожу тебя в спальню.              Они медленно ступают в молчании, лишь у самой двери Эва произносит, глядя на него робко:              — Останься со мной сегодня.              Он не отвечает, задумывается на мгновение. Нет, ему лучше уйти. Видно, с разумом он больше не дружен, раз сам входит в покои и закрывает за ними дверь. Амен устраивается на собственной кровати, привычно закидывая руку за голову.              Эва неспешно снимает украшения, стоя спиной к нему, складывает на столик, рядом с его вещами. Чуть повернув голову, замечает, как он напряженно следит за каждым ее движением. Что-то овладевает ею, вселяя смелость.              Она поддевает пальцами тонкие лямки, и платье соскальзывает с плеч, падает к ее ногам. Сжав челюсти, эпистат отворачивается, глубоко дышит.              — Дурная.. — качая головой, произносит негромко.              — Сказал что-то, господин?              — Спать одна будешь, если не уймешься сейчас же.              Эва улыбается своей маленькой победе. Она облачается в ночное одеяние и укладывается на ложе с ним рядом. Амен вытягивает руку, предлагая ей место на своем плече, и она с радостью его занимает.              Оба ощущают непривычное им спокойствие, что обретают они в объятиях друг друга; оба отказываются признавать это чувство. Окутанные незримым теплом, скоро они засыпают.       

***

             Когда Эва открыла глаза, его не было рядом. Постель уже остыла — давно ушел. Она злилась на себя за то, что снова придумала себе его нежность. Не знала ведь, как долго Амен смотрел на нее спящую, не чувствовала, как оставил невесомый поцелуй на ее губах.              Пусть он не давал обещания быть с ней рядом, но заверил, что выслушает. В конце концов, только это ей от него и нужно. Переодевшись, Эва решительным шагом направилась к его кабинету, вошла, не дожидаясь приглашения.              — Я пришла рассказать тебе все.              Амен заметил, как она хмурится. Наверняка обижена, что оставил ее одну в постели. А еще вчера совсем иначе на него смотрела. Переменчива, словно стихия — с ней не угадаешь, когда знойный день обратится песчаной бурей.              — Ждал тебя. Проходи.              Он откинулся на спинку высокого стула, глядя на нее испытующе. Ухмыльнулся, когда Эва отвела взгляд.              Собраться с мыслями оказалось сложнее, чем она ожидала. Воспоминания о том, что случилось между ними прошлой ночью, смягчили ее, выбили всю решимость. Заметив ее растерянность, Амен сам начал разговор:              — Кто подослал тебя ко мне?              Она выдохнула, закрыв глаза:              — Эше.              Эва рассказала ему все: про слова наставницы, про кинжал и едкий травяной запах в жреческой обители, от которого кружилась голова и путалась память. Про план главной жрицы, ее гнев и урок, обещанный за предательство.              — Она сгубила Исмана, Амен! — выдавила сквозь слезы.              Впервые назвала по имени.. Сердце эпистата сжималось при виде нее, такой разбитой и сломленной. Она знает, что подписывает себе приговор, рассказывая ему все, но возмездие за названного брата для Эвы оказывается ценнее собственной жизни.              Ее сжирает вина и отчаяние, смятение и боль поглощают без остатка, и она ищет его помощи, предлагая взамен свою голову. Умирать будет легче, если она будет знать, что виновные в смерти Исмана понесли свое наказание.              Амен приблизился, прижал ее к себе, успокаивающе гладил по волосам. Они долго стояли так, пока слезы Эвы не иссякли. Она отстранилась первой, смущенно отводя взор.              — Почему передумала убивать?              Она горько ухмыльнулась:              — Будто могла бы.. — Эва подняла глаза, почувствовав его сомнение. — Не стала бы, никогда. Я не убийца.              Амен сложил на груди руки, пристально глядя в ее лицо.              — Для чего тогда влезла в сон?              Она прикусила губы, вспоминая этот сон, вспоминая его улыбку и собственные глаза, так открыто и проникновенно на него смотрящие. Их счастье, которого не случится.              — Узнать хотела, какой ты.              — Думаешь, узнала? — спросил, чуть склонив голову набок.              Голос его звучал все холоднее, поднимая со дна ее души затихший, казалось бы, страх. Ответа не было слишком долго, и Амен задал другой вопрос:              — Кинжал сохранила на память?              — Бросила его перед наставницей. Что она с ним делала после — не знаю.              Он хмыкнул, переводя взгляд на окно, словно ожидая чего-то. Вязкая тишина повисла между ними и нескоро прервалась стуком в дверь. Тизиан вошел в кабинет. Помня о трагедии, постигшей Эвтиду, он был серьезен и воздерживался от обычно присущих ему шутливых намеков.              — Ночь спокойно прошла, срочных дел нет на сегодня. Я молодняк потренирую, если нет распоряжений.              — Есть.              Амен повернулся к Эве. В его глазах она видела сожаление, но слова, произнесенные им, оборвали что-то внутри:              — Отведи ее в темницу.              Тизиан не двинулся с места, с укором смотря на главного охотника.              — Мне необходимо повторить?              — Тебе необходимо прийти в себя!              Эпистат ответил ему многозначительным взглядом, и Тизиан, тяжело вздохнув, все же обратился к Эве:              — Идем, горе-шезму. Не усложняй мне задачу.              Она послушно последовала за ним, ощущая тяжелый взгляд, направленный ей в спину. Ей хотелось обернуться, хотелось спросить, как может он так поступать с ней, но разве имеет это значение? Как и говорил Верховный эпистат — каждый понесет наказание. Только ее окажется страшнее всех прочих.              Когда они ушли, Амен достал обсидиановый кинжал из верхнего ящика и бросил на стол перед собой. Его он нашел в покоях Эвтиды, в тот день, когда все случилось. Он вглядывался в оружие, что должно было лишить его жизни, будто в нем крылся ответ. Переполненный гневом, эпистат вскоре покинул свой кабинет — он должен приготовиться к казни.