Застрявшие

      Она уже не помнила, какой это день по счёту — кажется, прошла неделя или даже больше. Всё, о чём она думала перед сном, это о том, что завтра у неё будет настоящее свидание с золотым мальчиком. Она перебирала в голове, что надеть и где достать платье. Сначала придумала план пробраться в Слизерин, когда все уйдут на занятия, и стащить что-нибудь у Дафны. Но потом вспомнила: она живёт с Джинни Уизли, а та, в их небезумном мире, была девушкой Поттера. Значит, именно у неё можно найти что-то стоящее, что ему понравится. Перед сном она думала только о нём: о его губах, о зелёных глазах, что светились в этом сером мире одинаковых лиц, о неровностях на теле, проступающих под тонкими элегантными водолазками цветов Слизерина. А его руки… каждый раз, когда она смотрела на них, внутри всё переворачивалось. Вены чётко выступали под кожей, и даже простые движения этими руками казались странно завораживающими. Она ловила себя на том, что хочет чувствовать их прикосновения к своему телу. Она спрашивала себя, чем пах настоящий Гарри, а не эта слизеринская фальшивка. Что он делал в своей гостиной, которая теперь стала её гостиной. Здесь, в Гриффиндоре, всегда было шумно, ярко, пахло попкорном и печёными яблоками, воздух был густой от тепла и смеха. В подвалах же всегда держалась прохлада, даже у камина, пахло плесенью, дорогой кожей и лёгкой горечью табака. В голове она впервые честно призналась себе — влюбилась. Но тут же другая часть мозга подняла на дыбы оправдания: конечно ты влюбилась, вы тут вдвоём, заперты, будто в клетке; стоит вернуться в настоящий мир, и всё забудется. Он снова будет золотым мальчиком, ты снова станешь слизеринской принцессой, твои поклонники вернутся к тебе, а он продолжит ходить за ручку со своей Уизлетой. Эта мысль успокаивала. Пока они здесь, пока ей неизвестно сколько ещё ночей придётся засыпать в чужой кровати среди чужих людей, нужно было занять мозг хоть чем-то, хоть кем-то. Пусть это будет Поттер. Не самый худший вариант. Она даже относилась к этому почти как к проекту — разобраться, чем именно он так цепляет гриффиндорок, почему такая красивая девушка, как Джинни, вообще с ним. И она поняла, почему. Но сердце кричало другое. Сердце требовало продолжения игры, которая становилась все опаснее. Пэнси была уверена, что Поттер смотрит на это так же, что для него она всего лишь временная интрижка, способ не сойти с ума в этом перевёрнутом мире. Проснулась она от привычных слов Грейнджер о том, что Пэнси проспит травологию. На этот раз она даже не обратила внимания — слова прозвучали фоном. Первое, что бросилось ей в глаза, была Джинни: та кружилась по середине комнаты в одной пижаме, танцевала вальс сама с собой и вполголоса напевала какую-то песенку. В руке у неё блестела палочка, и лёгкими движениями она рисовала в воздухе сердечки, которые тут же оживали и начинали вертеться вокруг неё. Лицо Джинни было полным отражением беззаботности и глупого счастья, как будто весь мир принадлежал ей. Сердечки разлетались по комнате, касаясь стен, зеркал, мантии, сваленных на стульях. Одно из них сорвалось и направилось прямо к Пэнси. Оно пролетело в нескольких сантиметрах от её носа, и она, ещё не до конца проснувшись, уловила запах — сладкий аромат цветов, шоколадных конфет и… что-то другое, тонкое, знакомое, обжигающее воспоминанием. Запах моря. Пэнси вздрогнула от этого запаха. Цветы и шоколад могли быть чьими угодно — чужими воспоминаниями, нелепыми фантазиями, но море… море теперь было только его. Она ощутила солёный ветер на коже, услышала гул волн внутри своей головы, и сердце болезненно сжалось, будто её тянуло туда, к Поттеру. Она резко провела ладонями по лицу, протёрла глаза, прогоняя сон и липкое ощущение сладкой галлюцинации. Сердечко уже растворилось в воздухе, Джинни продолжала кружиться, напевая и смеясь, как безумная кукла. — Что на этот раз? — пробормотала Пэнси сама себе, чувствуя, как мир снова сдвигается и подсовывает ей всё новые и новые издевательские спектакли. Пэнси всё ещё пыталась прийти в себя, когда заметила, что и Гермиона ведёт себя не так, как обычно. Она сидела на кровати, но книга, которая всегда была у неё в руках, валялась на полу, забытая. Вместо этого Грейнджер лежала на животе, подперев подбородок ладонями, и водила пальцем по простыням, выводя на них корявые сердечки и чужие инициалы. — «Г» плюс «Д»… навсегда, — пробормотала она мечтательно и улыбнулась так глупо, что Пэнси передёрнуло. Глаза Гермионы блестели, щеки горели румянцем, она выглядела не как лучшая студентка Хогвартса, а как влюблённая дурочка, пойманная на первой детской симпатии. И это было ещё нелепее, чем Джинни, танцующая свой вальс. Пэнси смотрела на них, чувствуя, как в висках пульсирует раздражение, но потом вдруг решила сыграть в эту нелепую пьесу до конца. Она приподнялась на локтях, стряхнула с лица прядь волос и, почти издеваясь над собой, но звуча так, будто действительно вжилась в роль, спросила: — Девочки… что случилось? Джинни, раскрасневшаяся, с сердечками, кружащими вокруг её головы, захлопала в ладоши и звонко воскликнула: — Ты что, сегодня же День всех влюблённых! Пэнси села ровнее, холод пробежал по спине. — Нет, — медленно сказала она, — сегодня уже седьмой или восьмой раз вторник. В октябре. Гермиона прыснула смехом, словно услышала милую глупость. Джинни же закатила глаза и, всё ещё кружась, поправила: — Вчера директор объявила, что День всех влюблённых будет сегодня. Ты что, не помнишь? Пэнси замерла, чувствуя, как холодный пот выступает на висках. Сердечки продолжали носиться по комнате, Джинни смеялась, кружилась, а Гермиона сидела на кровати, всё так же сияя глупым румянцем. День всех влюблённых… в октябре… и снова вторник. Мир в очередной раз переписал правила. Переписал их так, будто хотел довести её до истерики, заставить усомниться даже в собственных воспоминаниях. Она смотрела на этих двух, и чем дольше они улыбались и хлопали ресницами, тем сильнее ей казалось, что этот спектакль подстроен специально для неё. В груди стало тесно, сердце билось в горле. Её собственная язвительность уже не помогала, не спасала. Они — декорации. А я? Я — одна из актрис, которую мир заставляет репетировать снова и снова. Пэнси поднялась с кровати, стараясь не смотреть на этих двух безумных кукол, и начала одеваться. На автомате натянула на себя уже привычную красно-золотую мантию Гриффиндора, ткань шуршала по коже, будто лишний раз напоминая, что она в чужом месте. Она только поправила воротник, как Джинни метнулась к ней и почти вырвала мантию из рук. — Нет-нет-нет, Пэнси! — голос её звенел слишком звонко, слишком радостно. — Сегодня можно ходить в свободной форме. Пэнси вскинула бровь. — С чего вдруг? Джинни рассмеялась, глаза её блестели безумным счастьем. — Ты должна очаровать Невилла! Сегодня же День влюблённых! И она закружилась вокруг Пэнси, как назойливая птица, не давая снова натянуть мантию. Пэнси закатила глаза так сильно, что почти увидела собственный мозг, и цокнула языком — громко и с вызовом. Ей даже показалось, что звук прокатился эхом по всему замку, и Поттер в подвалах непременно его услышал. Она запрокинула голову к потолку и, не выдержав, выкрикнула: — Ты что, издеваешься надо мной?! Но Джинни словно не слышала. Она уже распахнула свой шкаф, извлекла оттуда ворох платьев — алых, розовых, с рюшами и блестками — и, сияя глазами, обернулась к Пэнси: — Раздевайся до трусов. Быстро! Гермиона тут же вскочила и присоединилась, хлопая в ладоши, словно это была игра. — Да, Пэнси, давай! Это же праздник, ты должна выглядеть сногшибательно. Их голоса звучали слишком звонко, слишком одинаково, как будто они обе были марионетками, озвученными одним актёром. Пэнси, прикусив губу, сделала вид, что сдаётся — проще согласиться и посмотреть, во что выльется эта нелепая пьеса. Джинни с радостным визгом вытащила из шкафа платье — розовое, до ужаса смешное, с пышными рюшами, словно его шили для детского утренника, а не для девушки её возраста. Гермиона подхватила игру и закружилась вокруг, хлопая в ладоши, пока Джинни тянула платье через голову Пэнси. Ткань зашуршала, и через минуту она уже стояла посреди комнаты в этом безумии. Джинни щёлкнула палочкой — и на лице Пэнси появился макияж: яркие розовые щёки, блестящие губы и два красных сердечка, нарисованных на щеках. — Готово! — объявила Джинни, хлопнув в ладоши. Пэнси медленно повернулась к зеркалу. Оттуда на неё смотрела нелепая кукла в рюшах, раскрашенная, как на детский праздник. — Вы серьёзно? — процедила она сквозь зубы. Но хуже всего было то, что Джинни и Гермиона выглядели не лучше: обе облачились в такие же «принцессные» наряды, с бантиками, оборками и нелепыми блёстками на лицах. Они сияли от счастья, глядя на своё отражение, и в их глазах не было ни тени сомнения. Они втроём вышли в коридор, и Пэнси пришлось тащить за собой подол рюшастого розового платья, которое путалось в ногах. В гостиной Гриффиндора её накрыло ощущение, что замок окончательно превратился в дурной сон. Повсюду висели шарики в форме сердечек, сладкий запах карамели и шоколада стоял в воздухе так густо, что кружилась голова. Золотые гобелены Гриффиндора исчезли — вместо них теперь висели розовые полотна, усыпанные нелепыми рисунками парочек. Каждое полотно сопровождала подпись размашистыми буквами: «Любовь — это…» и дальше какая-то слащавая чепуха вроде «держать за руку даже в библиотеке» или «делить последнюю шоколадку». Пэнси с трудом удержалась от того, чтобы не зажмуриться — зрелище било по глазам. Девушки вокруг были одеты в такие же нелепые «принцессные» платья с рюшами, сердечками и блёстками на щеках. Они визжали и смеялись, подбрасывая в воздух конфеты, которые сами превращались в маленькие бумажные сердечки. Мимо прошла парочка, держась за руки. Парень, с идиотской улыбкой до ушей, вздохнул: — Ты моё солнышко. Если бы я был мороженым, я бы растаял от твоего взгляда. — А я бы тебя съела! — пропела девушка, и они оба прыснули смехом, целуясь посреди прохода. У Пэнси внутри всё сжалось от этой тошнотворной картинки. Казалось, сам Хогвартс вывернули наизнанку, заставив его кричать в лицо: «любовь, любовь, любовь». Когда они дошли до Большого зала и двери распахнулись, Пэнси едва не зажмурилась. Атмосфера там была ещё хуже, чем в гостиной: потолок, где обычно отражалось небо, теперь был усыпан облаками в форме сердечек, из которых время от времени сыпался сладковатый розовый блеск. Столы ломились не от обычной еды, а от пирожных, конфет, шоколадных фонтанов и фруктов, политых сиропом. Воздух был густым, липким, словно его можно было есть ложкой. Студенты смеялись, визжали, обнимались, многие ходили с идиотскими бумажными коронами и стикерами в форме сердец на щеках. Парочки целовались прямо на лавках, и даже преподаватели выглядели так, будто их втянули в этот кошмар — на столе учителей переливались розовые гирлянды, а таблички с их именами были украшены сердцами. Но Пэнси не обращала на это внимания. Первым делом её взгляд метался по залу, выискивая единственное, что имело значение. Поттера. Она знала: если где-то здесь осталась крупица реальности, то она — в его глазах. Её взгляд скользнул к столу Слизерина — и сердце ухнуло вниз. Там творилось то же самое безумие, и оно было ещё страшнее, чем у гриффиндорцев. Слизеринские змеи никогда бы так себя не вели, а теперь сидели в розовых рюшах и кружевных сорочках, с глупыми улыбками, засыпанные конфетами и блёстками. Дафна, обычно сосредоточенная и холодная, выглядела так, будто её подменили. На ней было платье пастельного цвета, волосы завиты в нелепые кудри, на губах блестела яркая помада, и она хихикала, обмахиваясь розовым веером. Рядом с ней Тео что-то мурлыкал, держа её за руку, а Блейз, всегда сдержанный и надменный, теперь размахивал палочкой и создавал в воздухе сияющие сердечки, словно влюблённый третьекурсник. Пэнси переводила взгляд с одного слизеринца на другого, и чем дольше смотрела, тем сильнее внутри поднималось отвращение. Но вдруг её внимание зацепилось за Драко. Он сидел прямо напротив, на своём привычном месте, но взгляд его был совсем не привычным. Влюблённым. Он неотрывно смотрел на Гермиону. Та сидела рядом с Пэнси, и Пэнси сразу заметила, как Грейнджер краснеет всё сильнее. Щёки её вспыхнули ярким румянцем, она нервно теребила край рукава и при этом буквально расплывалась под этим взглядом, словно под солнечными лучами. Её губы чуть дрожали, уголки приподнимались в какой-то дурацкой, мечтательной улыбке. И только один человек выбивался из этой карикатурной картины. Гарри. Он сидел в своей обычной форме, прямая осанка, сжатые губы, лицо в полном непонимании. Его глаза метались по залу, словно он отчаянно искал хоть одну нормальную деталь. Он искал её. Но Пэнси вдруг поняла: он смотрит сквозь неё. Его взгляд мечется мимо, потому что в своём нелепом рюшастом платье и с сердцами на щеках она сливалась с толпой «принцесс», ничем не отличаясь от них. Пэнси наклонилась вперёд, локтем опершись на стол, и, дождавшись, пока Гарри снова пройдётся глазами по толпе, едва заметно подняла руку. Движение было крошечным, ленивым — будто она просто отмахивалась от розового шарика, но на самом деле это был знак. Гарри сразу её увидел. Его взгляд зацепился за её пальцы, задержался, и на лице появилось то самое выражение облегчения — будто он выхватил из хаоса единственное знакомое, настоящее лицо. Но едва их глаза встретились, как к ней двинулась толпа студентов. В считанные секунды она оказалась окружена хором Хогвартса — десятки голосов слились в одну песню, слова которой звучали как издёвка: о вечной любви, о том, что сердца бьются в унисон. Всё это было приторным, как пересахаренный мёд. Впереди стоял Невилл, в руках у него был нелепый букет — розы и какие-то странные блестящие цветы, явно созданные магией. Он улыбался во весь рот, так широко, что улыбка казалась больше самого лица. Его глаза светились счастьем, и он не сводил взгляда с Пэнси, пока хор надрывался всё громче. У неё внутри всё сжалось. Сердце колотилось о рёбра, дыхание сбилось. Она чувствовала приторный запах цветов — сладкий, удушающий, словно духи, которыми обрызгали весь зал. Он смешивался с запахом карамели, шоколада и жареных яблок, и от этого её буквально мутило. Гарри всё ещё смотрел на неё с другого конца зала, но теперь между ними стояла эта нелепая процессия. Пэнси казалось, что стены приближаются, а воздух становится густым как сироп. Она чувствовала одновременно ужас и ярость: этот мир доводит меня до безумия. И всё это ради того, чтобы ткнуть меня лицом в собственные чувства. Пэнси встала так резко, что лавка заскрежетала по каменному полу. Она бросила Гарри короткий, ясный знак. И, не оглядываясь, рванула к дверям. Толпа продолжала петь, конфетные сердечки взмывали в воздух, а Невилл тянул ей букет, но всё это уже не имело значения. Она выбежала из Большого зала, дыхание сбивалось, сердце билось в горле, и только в коридоре почувствовала, что за ней идут его шаги. Гарри вышел следом, не говоря ни слова. Злость внутри распирала её изнутри. Если мы не выберемся отсюда, то точно сойдём с ума. Она сжала кулаки, почти до боли впиваясь ногтями в ладони. Абсолютно всё происходящее казалось ей фарсом, дешёвой постановкой, и от этого хотелось кричать. Да и какая разница? Это всё ненастоящее. Эти лица, эти улыбки, эти праздники… всего лишь картонные декорации. Единственный, кто здесь реален, — он. Ей было всё равно на весь этот мир, кроме него. Пэнси остановилась посреди коридора, резко развернулась к Гарри, и слова сами вырвались, громкие, сорванные: — Что здесь вообще творится!? — её голос отдался эхом по каменным стенам. — Вчера они чуть ли не оргию устроили прямо в Большом зале, сегодня мы словно в какой-то сказке про любовь, а завтра что?! Я проснусь на Луне?! Внутри всё кипело, и злость вырывалась наружу вместе с отчаянием. Пэнси кричала, слова летели одно за другим, а Гарри… Гарри будто даже не слушал. Он стоял напротив и очень пристально её разглядывал — так, что Пэнси почувствовала, как в животе всё сжалось. Его глаза блестели, зелёные, слишком внимательные, будто он видел в ней что-то, что она сама не видела. И вдруг он рассмеялся. Сначала тихо, с коротким смешком, потом громче, и это вывело её из себя окончательно. — Что смешного?! — сорвалась она, сжав кулаки. — Я тут кричу, что мы в аду, а ты смеёшься?! Он попытался отдышаться, вытер глаза рукой и, всё ещё улыбаясь, выдохнул: — Прости… просто ты выглядишь… И снова расхохотался, не договорив. У Пэнси внутри всё кипело — злость, обида, и одновременно странное чувство, будто этот смех был не издёвкой, а чем-то другим. Она почувствовала, как горло сдавливает от его смеха, и, чтобы не выглядеть уязвимой, вскинула подбородок, изогнула бровь и процедила с фирменной издёвкой: — Твоя будущая женушка Уизли меня так нарядила. Слова вышли холодно и колко, как всегда, но внутри у неё всё горело — и от обиды, и от того, что он продолжал смеяться, и от странного ощущения, что она действительно выглядит нелепо в этих рюшах и сердцах. Гарри, наконец отдышавшись, выпрямился и посмотрел на неё снова. Его улыбка не исчезла, наоборот — стала мягче, почти тёплой. — Знаешь… тебе идёт, — сказал он спокойно, будто это была самая очевидная истина. У Пэнси внутри всё вспыхнуло. Она ожидала чего угодно — что он подколет её, что поддержит её злость, что хотя бы согласится, насколько нелепо это всё выглядит. Но нет, он смотрел на неё так, словно видел не рюши, не сердечки, а что-то другое. — Ты издеваешься?! — вспыхнула она, чувствуя, как щёки заливает жар. Он чуть наклонил голову, уголки губ снова дрогнули в усмешке, и голос прозвучал нарочито невинно, с тенью сарказма: — Так ты всё ещё хочешь свидание? У Пэнси внутри всё сжалось. Она почувствовала, как к горлу подступает жар, но привычная язвительность тут же метнулась на защиту. Пэнси фыркнула, вскинула бровь и, сложив руки на груди, почти пропела с ядом: — Серьёзно, Поттер? Мы вообще-то оказались в такой ситуации только из-за тебя. Это же ты влюбился по уши, а не я. Вчера весь Хогвартс сошёл с ума только потому, что у тебя стояк от одного взгляда на меня. Так что я тут совершенно ни при чём. Слова вылетели легко, привычной насмешкой, но внутри у неё всё переворачивалось: она знала, что каждое слово — половина лжи, половина признания, и именно поэтому говорить это было так опасно и так сладко. Гарри перестал усмехаться. Его шаги прозвучали гулко в пустом коридоре, и прежде чем Пэнси успела отпрянуть или бросить ещё одну колкость, он подошёл ближе. Его пальцы поднялись и коснулись её подбородка — крепко, но не грубо, так, что она вынуждена была поднять голову и смотреть только на него. Пэнси замерла. Внутри всё вспыхнуло: его руки… именно его руки сводили её с ума. Тёплые, сильные, с выступающими венами, они будили в ней желание, от которого хотелось одновременно вырваться и остаться прижатой навсегда. Он был так близко, что снова пахнуло морем — свежим, солёным, чуть горьковатым. Этот запах дурманил сильнее любого зелья, врезался в память так, что невозможно было от него избавиться. Между ними повисло напряжение, словно весь воздух сгустился до предела. Зелёные глаза Гарри смотрели прямо в её, и в них не было уже ни смеха, ни издёвки — только ожидание, тёплое и пугающее одновременно. Он наклонился ближе, так, что его дыхание обожгло её губы, и шепнул: — То есть это только я влюбился? У Пэнси внутри всё оборвалось. Сердце ухнуло вниз, бабочки в животе затрепетали так сильно, что перехватило дыхание. Она хотела что-то сказать — язвительное, резкое, но слова застряли в горле, оставив её с правдой, от которой уже невозможно было спрятаться. Пэнси сглотнула, стараясь не выдать дрожи, и вскинула бровь, натягивая на лицо привычную маску. — Конечно только ты, Поттер, — выдохнула она язвительно, хотя голос предательски дрогнул. — Я тут вообще ни при чём. Она усмехнулась, но слишком резко, почти нервно. И в тот же миг поняла, что предала себя: глаза её не смеялись, они горели — точно так же, как его. Гарри держал её подбородок всё так же уверенно, и от этого по коже Пэнси пробегала дрожь, будто её тело само выдавало то, что она пыталась скрыть. Его зелёные глаза в упор смотрели в её, и она поймала себя на том, что не может отвести взгляда. Очки сидели чуть криво, сползли на кончик носа, и через стекло отблеснул свет факела, зацепившись бликом о её зрачки. Этот крошечный изъян — перекос оправы, затуманенное стекло — только усиливал его реальность, делал ближе, опаснее, словно весь мир сузился до дыхания между ними. Дыхание Гарри коснулось её губ, и дрожь пробежала по всему телу. Он отпустил её подбородок, но прежде, чем отстраниться, резко прижал её к себе. Его руки сомкнулись вокруг спины, крепко, без права вырваться, и Пэнси поплыла — ноги словно потеряли опору, дыхание сбилось. Сквозь нелепое розовое платье, со всеми его рюшами и сердечками, она чувствовала его возбуждение, твёрдое, неоспоримое, и в этот миг осознала: Гарри также как и она полностью ощущает её дрожь и желание. Только после этого он чуть наклонился к её уху, и его шёпот обжёг: — Ну что ж… раз это только я влюблён, не буду тебя задерживать. Он отпустил её, развернулся и пошёл прочь, будто ничего не произошло. А у неё внутри всё рвануло. Какого чёрта? — злость вспыхнула так резко, что захотелось закричать. Он только что держал её так, что у неё перехватило дыхание, его руки прожгли каждую клеточку кожи, она чувствовала его желание сквозь это дурацкое платье — и теперь он смеет бросать слова, будто всё это было ничего не значащим жестом. Сердце колотилось в горле, а вместе с бешенством поднималось отчаяние. Потому что правда была слишком очевидной: он чувствовал то же самое. Он не мог не чувствовать. Это выводило её из себя — он пытался спрятаться за словами, в то время как их тела уже выдали обоих. Она смотрела ему вслед. Гарри уходил по коридору, шаги его гулко отдавались в камне, и каждый новый шаг отзывался болью у неё внутри. Пэнси чувствовала, как всё в ней кричит не уходи. Она ненавидела это ощущение. Её гордость сопротивлялась, ещё держала её за горло, но она сама слышала, как внутри что-то трещит, ломается, сдаётся. — Ладно, Поттер, — окликнула она, голос прозвучал громче, чем хотелось. Он замер, обернулся, глаза его вспыхнули. Пэнси скривила губы в усмешке, чтобы замаскировать дрожь, и добавила: — Давай своё свидание. Он замер, обернулся на её оклик. На лице — то самое растерянное выражение, когда он вроде бы рад, но не знает, что сказать. Щёки тут же пошли румянцем, взгляд метнулся к полу, потом снова к ней. — Ты… ты правда согласна? — спросил он, и в голосе прозвучала та самая неловкая надежда, от которой у Пэнси внутри всё дрогнуло. Она усмехнулась, прищурилась: — Я же сказала, Поттер. Давай своё свидание. Он провёл рукой по волосам, смущённо усмехнулся, и глаза у него вдруг стали такими честными, что Пэнси пришлось отвернуться, чтобы не выдать себя. — Честно? — выдохнул он. — Я ещё не придумал свидание, которое бы тебе понравилось. Он улыбнулся виновато, но в этой улыбке было столько искренности, что внутри у неё что-то болезненно сжалось: она понимала, что он говорит правду, без прикрас, как всегда. Внутри у Пэнси всё сладко растаяло от его неловкой честности, сердце дрогнуло, но она не позволила себе показать это сразу. Вместо этого она сделала шаг ближе, почти вплотную, подняла голову и посмотрела прямо ему в глаза. Губы её дрогнули в усмешке, глаза блеснули. — Забавно, Поттер. Ещё минуту назад ты прижимал меня к стене так, что я думала — у тебя хватит наглости доказать, что ты мужик. А теперь стоишь, краснеешь и мямлишь, как мальчишка, которому велели пригласить кого-то на бал. Пэнси чувствовала, как внутри всё дрожит от его близости — будто само тело предавало её, подстраиваясь под ритм его дыхания. Она видела каждую мелочь: как его щеки заливает румянец, как взгляд соскальзывает вниз, к её губам, а потом поспешно возвращается к глазам, будто он боится выдать себя. Вот он, Поттер. Золотой мальчик, победитель Тёмного Лорда, спаситель Хогвартса. И в то же время — мальчишка, который теряется от её колкости, задыхается от того, что она подошла слишком близко. И всё же, как бы язвительно она ни улыбалась, как бы ни старалась сохранять маску, внутри всё горело от простого факта: Гарри Поттер краснел и путался в словах из-за неё. Пэнси выдохнула, чуть отстранилась, но не отпустила его глазами. — Ладно, — сказала она с нарочитой ленцой, словно одолжение делала, — раз ты ничего не придумал, то давай хотя бы прогуляемся. Она изогнула бровь, усмехнулась: — Считай это нашим первым свиданием. И в ту же секунду сама ощутила, как сердце предательски толкнулось сильнее, потому что слова, произнесённые вроде в шутку, прозвучали слишком серьёзно даже для неё самой. Они вышли из замка, и дверь за их спинами закрылась, отрезав противный запах шоколада, карамели и фальшивых сердечек. Снаружи воздух был другим — свежим, влажным, с примесью листвы и камня, и Пэнси впервые за весь день смогла вдохнуть по-настоящему глубоко. Но уже на первом шаге по двору она ощутила, что одета слишком легко. Нелепое розовое платье с рюшами и тонкая ткань едва прикрывали кожу от холодного ветра. Он обжёг её руки, скользнул по плечам, заставил её поёжиться. Пэнси скривилась — и от холода, и от самой ситуации. Внутри же мелькнула мысль: вот так и выглядит реальность. Сырая, прохладная, честная. Не то, что этот кошмар в Большом зале. Гарри заметил, как она поёжилась, и не раздумывая стянул с себя чёрную слизеринскую мантию. Подошёл ближе и набросил её ей на плечи, поправил у горла, чтобы ткань прикрыла кожу от ветра. Пэнси успела уловить, что под мантией на нём была белая рубашка, плотно обтягивающая тело. Ткань подчёркивала каждый изгиб, рельеф груди и плеч, а зелёно-серебряный галстук шёл ему так, что у неё внутри всё болезненно сжалось. Её взгляд скользнул ниже — на его руки. Рубашка обтягивала предплечья, вены проступали особенно чётко, пальцы двигались уверенно, когда он поправлял на ней ворот мантии. Она чувствовала их тепло даже сквозь ткань. От этого внутри всё перевернулось. Она провела пальцами по гербу, вышитому на мантии, и усмехнулась почти с тоской: — Боже… как давно на мне не было мантии Слизерина. Я почти забыла, как выглядит мой герб. Гарри усмехнулся, глядя на неё чуть искоса, и тихо сказал: — Знаешь… на Слизерине не так уж и плохо. В его голосе не было ни насмешки, ни колкости — только лёгкая улыбка и оттенок тепла. Пэнси моргнула, будто не поверила своим ушам. Остановилась, вскинула бровь и прищурилась на него с насмешкой: — Простите, я правильно расслышала? Это точно ты сказал? Гарри Поттер — и вдруг признал, что на Слизерине не так уж и плохо? Она скрестила руки на груди, но уголки губ предательски дрогнули, выдавая, что внутри её эта фраза зацепила сильнее, чем она хотела показать. Гарри не отвёл взгляда, и, к её удивлению, в этот раз не покраснел и не замялся. — Да, — сказал он спокойно. — Это я сказал. И я это имел в виду. Пэнси фыркнула, сделала вид, что отмахивается, но внутри всё дрогнуло. Она натянула мантию плотнее и пошла вперёд, к озеру. Гарри шагал рядом. Воздух здесь был другим — прохладным, свежим, с запахом влажной травы и глубокой воды. Лёгкий ветер скользил по лицу, шевелил её волосы и играл складками мантии. Впереди темнела гладь Чёрного озера, спокойная и безмятежная, словно сам замок сошёл с ума, а природа осталась прежней, не тронутой их кошмаром. Они дошли до кромки воды и опустились на траву. Ветер тянул от озера прохладой, пахло сыростью и зеленью. Они сидели бок о бок, чуть ближе, чем нужно, и когда её мизинец коснулся его пальцев, кончики столкнулись. Никто не одёрнул руку, никто не сделал вид, что это случайность — просто остались так, будто так и должно быть. Гарри, глядя на гладь воды, тихо спросил: — Признайся… тебе тоже не так уж и плохо живётся в Гриффиндоре? Его голос был лёгким, почти игривым, но Пэнси уловила в нём и то самое ожидание — честного ответа. Пэнси хотела по привычке отмахнуться, прищуриться, бросить что-нибудь колкое — на языке уже вертелась издёвка. Но рядом было тихо, только ветер шуршал в траве и плескалась вода. Гарри сидел слишком близко, его мизинец всё ещё касался её, и она чувствовала тепло его пальцев, будто от этого прикосновения зависело всё. Она выдохнула, опустила взгляд на траву и ответила: — Да… не так уж и плохо. Слова прозвучали тихим шёпотом, но Пэнси показалось, что она их крикнула. Гарри замер, повернулся к ней так резко, будто не ожидал услышать правду. Его глаза вспыхнули — яркие, чистые, в них не было насмешки, только удивление и… радость. Улыбка медленно разлилась по его лицу, настоящая, тёплая, неуловимая, от которой у Пэнси сердце ухнуло вниз. Пэнси поймала себя на том, что снова смотрит на него дольше, чем следовало. Его улыбка ещё не успела погаснуть, а внутри у неё что-то неприятно переворачивалось, сжигая остатки гордости. И вдруг из глубины поднялось то, чего она сама от себя не ожидала. — Гарри, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Я… хочу попросить прощения. Он нахмурился, словно не понял. Пэнси отвернулась к воде, не в силах выдержать его взгляд, и слова полились сами: — Тогда, в битве за Хогвартс. Когда я сказала… выдать тебя Волан-де-Морту. Я… — она сжала пальцы, вдавливая ногти в ладонь, — я правда не знала, что делаю. Я хотела только выжить. Но теперь… — голос дрогнул, и она заставила себя снова повернуться к нему, — теперь я понимаю, что это было предательство. Она сглотнула, сердце билось так сильно, что казалось, он должен слышать его удары. — Прости. Гарри долго молчал. Смотрел на неё так пристально, что Пэнси хотелось снова отвести глаза, спрятаться за привычной усмешкой. Но он не отпускал её взгляд. Наконец он выдохнул, тихо, почти устало: — Я помню. Он провёл рукой по волосам, как делал всегда, когда не знал, с чего начать. — Тогда… мне казалось, что ты просто… ну, такая, какой тебя все знали. — Он чуть пожал плечами. — И я не злюсь. Ты не одна тогда боялась. Многие просто молчали, а ты сказала вслух. Он усмехнулся, но грустно, без веселья: — И всё равно я жив. И всё равно мы сидим вот здесь. Так что… может, нечего прощать. Он снова посмотрел прямо в её глаза, и Пэнси почувствовала, как сердце ухнуло вниз. Слова его резанули по ней мягко, но слишком глубоко. Она почувствовала, как что-то тяжёлое внутри разом ослабло, будто он снял с её плеч груз, который она таскала все эти годы. Ей хотелось сказать «спасибо» — но это было бы слишком откровенно. Пэнси вскинула бровь, губы дрогнули в привычной усмешке, и она бросила: — Ну да, Поттер, ты же святой у нас. Всех прощаешь, даже тех, кто хотел тебя сдать Тёмному Лорду. Осторожнее, а то я возгоржусь и решу, что мне теперь всё можно. Она нарочито легко фыркнула, отводя взгляд к воде, лишь бы не показать, как сильно внутри благодарна. Гарри уловил её тон, и в его глазах мелькнула улыбка — лёгкая, почти невидимая. Он понимал: её язвительность и была благодарностью, которую она не решилась сказать вслух. И от этого на душе у него стало чуть теплее. Он помолчал, глядя на воду, потом повернулся к ней снова. — А ты… встречаешься с Малфоем? — спросил он вдруг, серьёзно, будто это был самый важный вопрос в мире. — В настоящем. Пэнси замерла. Долго смотрела на него, изучая его выражение, зелёные глаза, напряжённые плечи. Зачем ему это? Ревнует? Проверяет? Или просто слишком прямой, как всегда? Она прикусила губу, почувствовала, как внутри растёт странное тепло, и вдруг рассмеялась. Сначала тихо, потом звонко, так, что смех разлетелся над озером. Пэнси, всё ещё улыбаясь после смеха, покачала головой и протянула лениво, почти насмешливо: — Нет, Поттер, это не так. — Она прищурилась, склонила голову набок, и уголки её губ дерзко дрогнули. — А что, ты сейчас пытаешься изобразить ревнивого гриффиндорца? Она специально сделала ударение на слове ревнивого, будто дразнила его, а сама ловила каждое движение на его лице, каждую тень, что пробежала в его глазах. Гарри снов покраснел, как будто она застала его врасплох. Он попытался изобразить безразличие, усмехнулся, но слишком натянуто: — Ревнивого? Я просто спросил. Он отвёл взгляд к воде, но было слишком поздно — Пэнси уже видела, как в его глазах мелькнуло то самое, что выдало его с потрохами. Она вскинула бровь, усмехнулась и подалась чуть ближе: — Ну знаешь, я же не спрашиваю у тебя про рыжую бестию, которую теперь вижу каждый раз, как только открываю глаза. Она бросила эту реплику и тут же замолчала, словно сама испугалась собственных слов. Усмешка осталась на лице, но внутри всё напряглось. Пэнси сидела неподвижно, внимательно следя за каждым движением Гарри: как он моргнёт, как дрогнет уголок губ, как поведут себя его руки. Почему мне так важно, что он ответит? — кольнуло её изнутри. Она понимала, что ревнует к самой идее, что у него может быть кто-то другой. Но показать этого она не могла. Снаружи Пэнси всё так же лениво щурилась, играя в свою язвительность, а внутри сердце билось так сильно, что отдавалось в горле. Она ждала его ответа, боялась и жаждала его одновременно. Гарри задержал на ней взгляд дольше, чем обычно, и в его глазах мелькнуло что-то серьёзное, усталое. — Мы с Джинни расстались летом. После войны. Голос прозвучал так просто, будто речь шла не о его бывшей девушке, а о чём-то неизбежном, давно решённом. Она моргнула, усмешка дрогнула на губах, и внутри всё сжалось от странного, предательского облегчения. — Ну… неудивительно, — протянула она с ленцой. — Уверена, что встречаться с тобой — то ещё испытание. Слова прозвучали как привычная подколка, но в голосе не хватало яда, и она сама это чувствовала. Будто её колкость стала мягче, чем обычно, почти прозрачной. Пэнси встала, собираясь пойти дальше вдоль берега, но трава после ночной росы была скользкой. Каблук её туфель предательски поехал, и она резко качнулась в сторону воды. Сердце ухнуло вниз, и холодное озеро уже тянуло её к себе. Но прежде чем она успела потерять равновесие, Гарри рванулся вперёд и поймал её. Его руки сомкнулись вокруг её талии крепко, надёжно, и Пэнси почувствовала, как её тело врезалось в его грудь. Мир на мгновение замер — только плеск воды у кромки и гул её собственного сердца. Его дыхание было слишком близко, горячее, пахнущее морем и чем-то тёплым, домашним. Она знала, что без его рук уже давно бы оказалась в озере, и внутри стало ещё жарче. Пэнси чувствовала его каждой клеточкой — жилы, силу, тепло, будто он врезался в неё не только телом, но и чем-то глубже. Её собственный дыхание сбилось, сердце колотилось так, что гул отдавался в ушах. Она вскинула голову, губы дрогнули в усмешке, и колкость сорвалась сама: — Не зря ты ловец Гриффиндора. Но усмешка тут же смягчилась, превратилась в улыбку — хитрую, чуть дерзкую, слизеринскую. Она подняла взгляд и встретила его глаза сквозь стекло очков, такие близкие, что больше некуда было бежать. Его руки всё ещё держали её, и от их прикосновения по коже пробегала дрожь, сладкая и опасная. Пэнси ощущала, как тает под ними. Между ними повисло молчание, густое и тягучее, и оно само подвело их ближе. Она не знала, кто первый наклонился — он или она, — но в следующий миг их губы встретились. Это был не тот порывистый, жадный поцелуй, что выбил у неё землю из-под ног в прошлый раз. В нём было что-то новое: признание, обещание, от которого у неё внутри всё переворачивалось. Гарри всё ещё держал её прямо над водой, так близко к кромке, что внизу плескались волны, готовые принять её, если бы не его руки. Но он не отпускал — наоборот, прижимал крепче, и именно в этом было чувство безопасности. И он целовал её. Не жадно, не торопливо, без того огня, к которому она привыкла. Для Пэнси поцелуй всегда был про страсть, про доказательство, про борьбу — кто сильнее, кто возьмёт верх. Но этот был другим. Он был мягким, уверенным, неторопливым. Его губы касались её так, будто у них было всё время мира, и от этого внутри что-то ломалось. Она чувствовала, как сердце предательски тает, как дрожь пробегает по телу от каждого прикосновения. Так целуются по-настоящему, — пронеслось у неё в голове. Не ради игры, не ради сиюминутной страсти, а потому что не можешь иначе. И это пугало её до чёртиков. Страсть она знала, с ней умела справляться. Но эта мягкость, эта доверительная близость — вот чего Пэнси боялась больше всего на свете. Она закрыла глаза, вцепилась в его рубашку, позволив себе ещё миг слабости. Боже, если я и правда влюбляюсь в Гарри Поттера — то это конец.