Храм Безмолвия

      Последние часы пути тянулись мучительно долго. Десятичасовой маршрут подходил к концу, до следующей пересадки оставались считанные часы. Вагон погрузился в полусонное состояние: кто-то заправлялся едой, уткнувшись в телефон, кто-то уже давно спал, раскинувшись на сиденьях как придется.       Лю Минь и Хай Су Шань, пробравшись к знакомым, погрузились в легкую, ни к чему не обязывающую болтовню. Они смеялись над глупыми мемами, обсуждали последние серии одной популярной дорамы — делали вид, что они просто однокурсники, забавно оказавшиеся в одной экспедиции. Но в глазах Лю Минь постоянно горел бдительный огонек. Она заметила, как Ван Юй увидела их, замерла на секунду, а затем развернулась и ушла в конец состава, по направлению к кипятильнику.       «Побежала греть свою дешевую лапшу, бедняжка», — с презрением подумала Лю Минь. Мысль о том, что Ван Юй вынуждена питаться этим студенческим пайком, пока она сама наслаждается дорогими сладостями, купленными для неё Хай Су Шанем, вызывала у Лю Минь почти физическое удовольствие. В этом был идеальный, по её мнению, порядок вещей. Пусть «идеальная» Ван Юй довольствуется своими грошами и пустой лапшой, в то время как она, Лю Минь, получает всё самое лучшее. И еду, и внимание, и мужчину.       Однако время шло, а Ван Юй не возвращалась. Прошло минут двадцать. Лю Минь уже начала терять нить беседы, когда, наконец, увидела свою бывшую подругу. Та шла по проходу с дымящейся упаковкой лапши, лицо ее было спокойным, почти отрешенным. И следом за ней, буквально через минуту, прошел Лу Кайцзян — тоже с дымящейся картонной коробочкой в руках.       Вряд ли этих двоих что-то связывало. Скорее всего, это была просто случайность. Но Лю Минь мерила всех по себе. В ее мире не было места случайностям, были только расчет и возможность извлечь выгоду. В ее голове мгновенно сложилась удобная картинка: Ван Юй, эта вечная «хорошая девочка», не выдержала и двух дней. Строила из себя жертву, а на деле тут же воспользовалась утешением другого мужчины, да еще и заместителя профессора!       Мысль об этом вызвала в ней не ярость, а скорее едкое, самодовольное удовлетворение. Всегда так. Ван Юй, с ее правильной семьей, где родители до сих пор любили друг друга и гордились дочерью. Ван Юй, которую хвалили преподаватели за усердие и аккуратность. Ван Юй, которая могла позволить себе быть доброй и щедрой, потому что у нее всего было в достатке — и любви, и поддержки. Лю Минь же выросла в атмосфере вечного напряжения между вечно занятыми родителями, где главным мерилом успеха были деньги и связи. Ей с детства приходилось бороться за внимание, за лучшую одежду, за место под солнцем. И когда она поступила в магистратуру и встретила Ван Юй, та своей искренней добротой и готовностью делиться — будь то дорогая помада, присланная из дома еда или сокровенные мысли — сначала тронула ее, а затем стала вызывать жгучую зависть. Почему у нее есть все так легко? Почему она может позволить себе быть открытой и доверчивой?       Постепенно желание иметь то, что принадлежало Ван Юй, стало навязчивой идеей. Сначала это была косметика, которую Лю Минь «забывала» вернуть. Потом — идеи для статей, которые она выдавала за свои. А потом ее взгляд упал на Хай Су Шаня. Он был не просто парнем — он был символом. Еще одной вещью, которой обладала Ван Юй и которой заслуженно должна была обладать она, Лю Минь. Она видела, как Ван Юй ей доверяет, как делится с ней своими сомнениями в отношениях. И Лю Минь использовала это. Она внимательно слушала, а потом, утешая Хай Су Шаня после их ссор, тонко намекала: «Юй-Юй просто слишком поглощена учебой, она не умеет любить по-настоящему, не так, как могла бы я».       И вот теперь, глядя на напряженное лицо Хай Су Шаня, который тоже заметил Ван Юй и Лу Кайцзяна, она нежно погладила его ладонь.       — Не переживай за свою драгоценную Юй-Юй, — прошептала она, вкладывая в голос сладкие нотки. — Она уже в прошлом. Разве не прекрасно, что нам больше не нужно прятаться? Мы можем быть вместе открыто.       Она прижалась к его плечу, глядя на него снизу вверх, большими, полными тягучей заботы глазами.       — Она долго одна не будет, — продолжила она, играя на его ревности и неуверенности. — Взгляни — ее окружают мужчины даже здесь, в поезде. Тебе не о чем беспокоиться. А я… я всегда буду здесь, чтобы приласкать и успокоить тебя. Ведь этого же так не хватало с ней, правда?       Ее слова, как яд, медленно просачивались в его сознание, укрепляя в нем веру в то, что он сделал правильный выбор. И пока он обнимал ее, Лю Минь с торжеством смотрела на спину удаляющейся Ван Юй. Она снова что-то у нее отняла. И это чувство было прекраснее любых сладостей.

***

      Весь оставшийся путь до пересадки прошел в усталой, почти звенящей тишине. К четырем часам дня, наскоро собрав разбросанные по вагону вещи, экспедиционная группа прибыла на станцию в Шэньси и, не задерживаясь, пересела в трехчасовой поезд до Иньчуаня.       Утомленный бесплодными попытками докопаться до логики давно канувшего в лету похода армии Хо Цюйбина, профессор Сюй Шен, почувствовав внезапный приступ отеческой ответственности, решил поиграть в мудрого наставника. Он обошел студентов, интересуясь их настроением накануне выхода в поле.       Ответы были разными, но одинаково предсказуемыми: кто-то рвался к работе, кто-то честно признавался, что главная цель — закрыть практику, а иные отделывались ничего не значащими улыбками. Удовлетворенный, профессор уселся на свое место с чувством выполненного долга. Два часа из трех до Иньчуаня студенты провели в спокойном, почти медитативном состоянии, мысленно готовясь к тому, что уже завтра их ноги ступят на раскаленные пески Внутренней Монголии.       Добравшись до Иньчуаня глубоким вечером, группа даже не успела рассмотреть очертания города в сумерках, как тут же двинулась на автовокзал в поисках автобусов до Алашань-Цзоци. Эта небольшая административная единица должна была стать их последним форпостом цивилизации перед броском в пустыню.       Двухчасовой путь в старом автобусе проходил под аккомпанемент храпа и гула двигателя. Лю Минь, сидевшая с Хай Су Шанем, то и дело бросала взгляды в сторону Ван Юй, выискивая в ее поведении признаки тоски, ревности или хотя бы мимолетного интереса. Но тщетно. Ван Юй, казалось, полностью игнорировала их существование. Она была целиком поглощена тихой болтовней с Хуа Цзяи.       Через проход от девушек сидел крепко спящий Чжан Шуань, неловко привалившись головой к плечу Чжан Сяо Бина. Последний, явно страдая от такого вторжения в личное пространство, строил самые невероятные гримасы, пытаясь силой мысли отодвинуть непрошеного гостя. Его немые, отчаянные пантомимы вызывали у Хуа Цзяи и Ван Юй приступы сдержанного смеха.       — Смотри, какая прекрасная пара получилась, — шепнула Хуа Цзяи, незаметно указывая подбородком на спящих. — А Чжан Шуань все переживал, что не может найти ту самую.       — Может, он ее нашел, просто еще не знает об этом? — тихо пошутила Ван Юй, и на ее лице впервые за долгое время появилась легкая, естественная улыбка. Похрапывающий Чжан Шуань наверняка бы с ними яростно не согласился, но он спал богатырским сном и был бесконечно далек от их подшучиваний.       Вдохновленный наступившим в салоне относительным спокойствием и тем, что никто больше не спорил, не плакал и не выяснял отношения, профессор Сюй Шен почувствовал прилив отеческого рвения.       Он откашлялся, выпрямился на своем сиденье и возвысил голос, пытаясь пробиться через гул двигателя.       — Друзья мои, коллеги! — начал он с той проникновенной, чуть пафосной интонацией, которую оттачивал долгие годы. — В преддверии нашего вступления на священную землю Алашаня, я хочу напомнить вам о высоком долге, что лежит на каждом из нас! Мы — не просто исследователи. Мы — посланцы науки, наследники славы великих предков, чей дух…       Он говорил о чести, о беззаветном служении родине, о том, как их труд впишется золотыми буквами в летопись отечественной археологии. Его слова, отрепетированные и гладкие, падали в салон, но не находили отклика.       Группа была морально и физически измотана многочасовой дорогой, бесконечными пересадками и нервным напряжением последних дней перед поездкой. Речь профессора растворилась в общем утомленном фоне. Никто не слушал.              Взгляд Чжан Сяо Бина был прикован к собственному отражению в черном стекле, в котором мелькали редкие огни придорожных домов. Хуа Цзяи, устало положив голову на спинку кресла, с закрытыми глазами представляла, как будет снимать первый рассвет в пустыне. Ван Юй смотрела в ту же темноту за окном, но видела не ночной пейзаж, а обрывки недавних унизительных сцен, и мысленно выстраивала вокруг себя невидимый, но прочный барьер.       Речь профессора, полная высоких материй, повисла в воздухе, не долетев ни до одного сердца, и медленно осела на пол автобуса тонким слоем никем не услышанной пыли.       Видя такую плачевную реакцию, Лу Кайцзян, сидевший рядом, лишь едва заметно ухмыльнулся, качая головой. «А что вы хотели, профессор? — мысленно злорадствовал он. — Чтобы они, заслышав патриотические лозунги, ринулись в пустыню пешком, с лопатами в зубах, на благо родины?» В глубине души он считал себя куда более практичным и эффективным организатором, чем его начальник. Его строгость была инструментом, а не позой, и применялась он лишь тогда, когда это было действительно необходимо для дела, а не для красного словца.       Два часа в автобусе тянулись мучительно долго. Ван Юй, устав от бесконечного самокопания и пережевывания одних и тех же горьких мыслей, с силой перевела дух и заставила себя оглядеться. Ее взгляд скользнул по сонным, уставшим лицам однокурсников. Кто-то дремал, уткнувшись в стекло, кто-то безучастно листал ленту в телефоне. В салоне стоял густой, душный воздух, пахнувший пылью дороги и потом.       И в этот момент Чжан Шуань, крепко спавший через проход, издал особенно громкий, почти театральный рулад храпа. Ван Юй невольно повернулась на звук — и тут же встретилась взглядом с Чжан Сяо Бином.       Он не спал. Его темные, внимательные глаза, изящной формы феникса с чуть приподнятыми внешними уголками, были прикованы к ней, и в них не было и тени дремоты. Эти глаза, казалось, были созданы для проницательного, почти хищного взгляда, но сейчас в них читалась иная глубина. Он смотрел на нее так пристально и так долго, что у нее внутри все сжалось. В первую же секунду в голову ударила привычная, едкая мысль: «Он считает меня дурой. Наверняка. Видел все эти дурацкие сцены с Хай Су Шанем и теперь презирает. Думает, что я безответственная и тащу свои личные драмы в серьезную экспедицию, мешая всем».       Она уже готова была отвести взгляд, сгорая от стыда, но что-то заставило ее замереть. В его взгляде не было ни осуждения, ни насмешки. Была… какая-то иная, сложная глубина. Он изучал ее, словно редкий, не до конца понятый ему артефакт, пытаясь разгадать ее подлинную суть под слоями нанесенной боли. В его внимании была та же сосредоточенность, с которой он часами мог вглядываться в древнюю карту, и та же холодноватая, но не враждебная отстраненность.       Или ей это только казалось? Может, он просто смотрел сквозь нее, думая о своем?       Но нет — его взгляд был целенаправленным и осознанным.       Сердце Ван Юй неожиданно и странно екнуло. Этот молчаливый, затянувшийся контакт длился, наверное, всего пару секунд, но показался вечностью. Прежде чем она успела как-то отреагировать — смущенно улыбнуться, нахмуриться или отвернуться, — Чжан Сяо Бин медленно перевел взгляд на спящего Шуаня и с красноречивым бессилием закатил свои прекрасные глаза, выражая безмолвную, но исчерпывающую критику в адрес оглушительного храпа своего друга. Этот простой жест словно говорил: «Вот мое настоящее и единственное беспокойство в данный момент».       Щемящее, непонятное чувство осталось где-то под сердцем. Что это было? Презрение? Жалость? Или… что-то другое? Она так и не смогла дать себе ответ, но осадок от этого немого диалога глазами остался — тревожный и необъяснимый.       Именно в таком разобранном, усталом, но местами неожиданно сплоченном молчаливом согласии они и добрались до Алашань-Цзоци в десять часов вечера. Ночь, пахнущая пылью и далекими дюнами, встретила их прохладным ветром и густой, непривычной для городских жителей тишиной, в которой ясно слышалось дыхание пустыни.