Фрагменты жизни охотника на демонов и его принцессы.

Квартира погрузилась в вечернюю тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов на кухне. Развалившись на диване после выполнения домашнего задания, Пэтти смотрела любимое аниме, но мысли упрямо уплывали в другую сторону. Сегодняшний визит в агентство «Devil May Cry» снова закончился их привычным дурачеством: он стрелял в банкам из пистолета, когда она пыталась вычитать его за гору грязных кружек, а она в ответ спрятала все его носки в микроволновку. — Вот же старый неряха, — вдруг мысленно прошептано, но в голосе не было ни капли злости, только тёплая, знакомая усталость. Возникло внезапное воспоминание: как пару недель назад, возвращаясь от него поздно вечером, она попала под внезапный ливень. Данте, провожая её до угла, накинул на неё свой плащ – тот самый, красный, пахнущий порохом, дешёвой пиццей и чем-то неуловимо чужим, демоническим. А сам пошёл под дождь в одной майке, отмахиваясь от её возражений шуткой про то, что демоны не простужаются. В тот момент, закутанная в тяжёлую, промокшую ткань, она почувствовала не просто тепло, а странное, почти физическое ощущение безопасности. Будто этот плащ был не куском материи, а силовым полем, способным остановить любую беду. Именно эти мелочи, а не громкие подвиги, медленно, капля за каплей, меняли что-то внутри. Этот вечно голодный, вечно кому-то должный мужчина с уставшими глазами, который, тем не менее, всегда оставлял дверь открытой. В его агенстве царил хаос, пахло пылью и оружием, но именно там, среди разбросанных патронов и неоплаченных счетов, она чувствовала себя по-настоящему дома. Гораздо больше, чем в стерильной чистоте своей комнаты. Здесь можно было болтать обо всём на свете, смешить его до слёз своими историями из школы или просто молча сидеть рядом, пока он чистил свои пистолеты. В этом бардаке была свобода. — Чёрт, — вдруг вырвалось шёпотом. От этого слова, позаимствованного у него же, стало смешно и немножко страшно. Её детское заявление о предпочтении парней помладше, сделанное когда-то в ответ на его шутку, теперь показалось ей смешным и наивным. Оно было продиктовано возрастом и непониманием, что такое настоящая близость. А там, в этом захламлённом, но таком уютном офисе, разговаривая и смеясь с ним, она чувствовала себя на своём месте. Это было чувство дома, но другого, не такого, как у мамы. Более вольного, полного приключений и его защищённого присутствия. Возник ещё один образ, на этот раз совсем свежий. Неделю назад он, корча рожу, всё же съел испечённый ею пирог, который вышел комом, и солёным на вкус – она перепутала сахар с солью. Не стал подшучивать, не отложил вилку в сторону, а просто доел свой кусок и, отпив из стакана, хрипло бросил: «Нормальный пирог. С характером, как у тебя». В его глазах не было ни жалости, ни снисхождения – только уважение к её неудачной, но искренней попытке. Именно в этот миг, глядя, как он жуёт её неудавшееся творение, что-то щёлкнуло. Это не было ослепляющей молнией или вспышкой. Скорее, тихим, но безоговорочным внутренним согласием с самой собой. Словно пазл, разбросанный на пять лет, наконец сложился в единую картину. — Всё, — твёрдо проговорено в тишину комнаты. — Я выйду за него замуж. Решение пришло не как гром среди ясного неба, а как неизбежный итог. Это было логичное, пусть и преждевременное, решение сохранить это чувство дома, этой уникальной связи, навсегда. Зачем что-то менять, если и так всё идеально? Он – её самый настоящий и самый лучший друг, и мысль о том, чтобы однажды позволить кому-то другому занять это место рядом с ним, вызывала жгучее, ревнивое сопротивление. С этим осознанием на душе стало и легко, и тревожно. Лёгкость – от того, что всё встало на свои места. Тревога – от предвкушения долгой и упорной борьбы за то, чтобы этот безнадёжный болван когда-нибудь посмотрел на неё и увидел не ребёнка, а женщину. — Мама, — крикнула она, выходя из своей комнаты на кухню, где её мама разбирала продукты. — А как ты думаешь, сколько нужно копить на действительно крутое свадебное платье? Ну, чтобы с шлейфом, вышивкой… и чтобы карманы были. Ну, на всякий случай.